Французская пекарня-1

– Скажи мне, ради всего святого, зачем ты преследуешь меня? Что тебе от меня нужно? Ты хоть понимаешь, сколько мне лет? Я вдвое старше тебя! И, между прочим, у меня есть жена — женщина, которую я любил все эти годы и продолжаю любить до сих пор. Мы вместе уже больше двадцати лет. А наши дети?.. Мой сын старше тебя, а дочь годится тебе в подруги. Подумай сама — к чему всё это?

Он говорил резко, почти отрывисто, каждое слово звучало как удар молота, подчёркивая недвусмысленность его позиции. Но это не было грубостью, скорее больше напоминало назидание отца. Она же нервно мяла салфетку — первое, что попалось под руку, — её пальцы непроизвольно сжимали и разжимали тонкую ткань, выдавая внутреннее смятение.

Время от времени она поднимала на него глаза, но тут же опускала их, не в силах выдержать его пронзительного взгляда. Его взгляд будто обладал особой силой. Иногда ей казалось, что он пробивает человека насквозь, словно рентгеновский луч, обнажая самые потаённые мысли и чувства. Но чаще всего он проникал лишь сквозь одежду — непринуждённо, почти небрежно раздевая собеседницу, оставляя её беззащитной перед его холодным, оценивающим взором.

В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием салфетки в её   пальцах. Она пыталась собраться с мыслями, найти слова, которые смогли бы объяснить её поступки, оправдать её чувства, но всё казалось бессмысленным под этим беспощадным взглядом. В глубине души она понимала: он прав. Абсолютно, безоговорочно прав. Но почему тогда сердце отказывалось принять эту правду?..

Среди его учениц были такие, кому льстило это пристальное внимание — они ловили каждый его взгляд, улыбались, старались задержаться в поле его зрения хоть на мгновение дольше. Но большинство не выдерживали: краснели, опускали глаза, а потом, бормоча что-то про срочный звонок, торопливо выходили в коридор. Лишь бы на время укрыться от этого испытующего, почти осязаемого взгляда, который, казалось, проникал сквозь кожу, обнажая всё, что хотелось скрыть.

Они исчезали за дверью, а когда возвращались — он уже был поглощён кем-то другим. Новая жертва его внимания, новый объект для изучения. А вошедшая оставалась незамеченной, словно её и не было. Он переключался мгновенно, без сожалений, без оглядки на тех, кто только что трепетал под его взором.

Он был художником — и видел мир иначе. Видел линии, формы, оттенки эмоций, которые обыденный взгляд упускал. Он был учителем — и учил не только технике, но и тому, как видеть. Он был всем — наставником, вдохновителем, мерилом, перед которым каждая чувствовала себя одновременно обнажённой и вознесённой.

И не только для неё одной. Для всех, кто переступал порог его мастерской. Для каждой, кто решался встать перед ним, как чистый холст, ожидая, что он увидит в ней то, чего она сама в себе не замечает.

В его присутствии время теряло смысл, а привычные границы растворялись. Здесь и сейчас существовал только он — и тот неповторимый миг, когда его внимание, словно луч прожектора, выхватывал кого-то из полумрака неуверенности и делал на мгновение единственной и неповторимой. А потом — так же легко отпускал, чтобы устремиться к следующей.

«А может, он маг? — мысленно продолжала она свой диалог, чувствуя, как внутри нарастает смесь страха и восторга. — Экстрасенс какой-нибудь, а его преподавание рисунка и живописи — лишь прикрытие. Наверняка он замешан в каких-то тёмных делишках. Может, похищает своих учениц? Но зачем? На органы? В рабство? Или, не дай бог, что-то ещё страшнее…»

Мысли неслись в бешеном ритме, рисуя в воображении картины одна мрачнее другой. Она вспомнила, как на прошлом занятии он посмотрел ей в глаза, как его пальцы едва коснулись её запястья, когда он показывал, как держать кисть. Тогда она почувствовала странное тепло, растекающееся по телу, и теперь гадала: было ли это простым прикосновением или чем-то большим — заклинанием, гипнозом, магией?

Игорь Сергеевич пил кофе и молчал, внимательно изучая Ксюшу. Его взгляд, спокойный и проницательный, проникал сквозь её защитные барьеры, выхватывая самые сокровенные мысли. Он не спешил начинать разговор, словно наслаждался этой игрой в молчанку, зная, что она уже в его власти. В его глазах читалась усмешка — не ироничная, а скорее понимающая, будто он видел её насквозь и находил её метания одновременно трогательными и забавными.

Ксения сжала пальцами край скатерти, пытаясь унять волнение. Она знала: стоит ему произнести хоть слово, и она растворится в его голосе, в его взгляде, в этой необъяснимой силе, что тянула её к нему вопреки здравому смыслу. Но что, если её подозрения не так уж безумны? Что, если за этой интеллигентной внешностью и мягкими манерами скрывается нечто куда более опасное?

Она сделала глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями. «Нужно взять себя в руки, — твердила она себе. — Это просто мужчина. Просто учитель. Просто…»

«Господи, сколько у меня их было? По сути своей — одно и то же. Словно копии, снятые с одного негатива: те же взгляды, те же улыбки, те же робкие попытки понравиться… А теперь вот она — сидит напротив, и что-то в ней не так. Что-то выбивается из привычного шаблона», — продолжал размышлять мастер, неторопливо помешивая ложечкой остывающий кофе.

Он украдкой взглянул на Ксению. В её напряжённой позе, в том, как она сжимала пальцами край скатерти, в упрямом взгляде, упорно избегающем его глаз, читалось нечто подлинное — не наигранное, не выученное по правилам тусовки. Это будило в нём давно забытое чувство: не просто интерес, а азарт исследователя, нащупавшего нечто редкое, незаштампованное.

«Э, братец, возраст в тебе заговорил, — усмехнулся он про себя. — Нюх стал терять. Всё кажется одинаковым, всё сливается в одну серую массу. А ведь когда-то замечал нюансы, различал оттенки, видел то, что скрыто от поверхностного взгляда».

Мысль невольно перекинулась на розы в его саду — те самые, что каждый год расцветали под окнами мастерской. С расстояния они и вправду казались одинаковыми: алые, пышные, благоухающие. Но стоило приблизиться, и открывалась целая вселенная различий: у одной — лепестки с едва заметной каймой, у другой — чуть изогнутый бутон, у третьей — особенный, пряный аромат. Шмель, работяга, всё посетит, ни одну без внимания не оставит. Так и он когда-то: замечал мельчайшие детали, улавливал скрытые мотивы, находил красоту в несовершенстве.

«Ну ладно. Так что же в ней хорошего?» — вновь вернулся он к своему внутреннему диалогу, внимательно изучая девушку.

И тут же сам себе ответил:

— Её непокорность. Не наигранная, не кокетливая, а настоящая — та, что читается в сжатых губах, в упрямом наклоне головы. Её взгляд, который то вспыхивает любопытством, то прячется за маской равнодушия. Её молчание — не пустое, а наполненное мыслями, которые она не спешит озвучивать. Её неловкость, которая не раздражает, а, напротив, делает её трогательной и в то же время настоящей.

Он улыбнулся уголком рта. «А может, это и есть то самое — редкое ископаемое? То, что стоит разглядеть, стоит изучить, стоит… сохранить хотя бы в памяти?»

Кофе остыл, но он даже не заметил. Всё его внимание было приковано к девушке напротив — к этой загадке, которую ему вдруг отчаянно захотелось разгадать.

«А почему некоторые девушки вдруг бесследно исчезают? — в свою очередь рассуждала Ксения, нервно проводя пальцем по краю кофейной чашки. — И ни слуху ни духу. Никаких объяснений, никаких прощальных сообщений… А он даже не интересуется, почему они не ходят на его занятия! Ни разу не спросил, не попытался выяснить. Может, это и есть его почерк — тихо, без следов…»

Мысли крутились в голове, сплетаясь в тревожный узел. Она невольно бросила взгляд на Игоря Сергеевича: он спокойно помешивал кофе, не замечая её внутреннего смятения. В его неторопливых движениях, в лёгкой полуулыбке читалась какая-то непостижимая уверенность — будто он знал нечто, недоступное ей.

«Да, но тогда учитель был бы богатым, — продолжала она свой мысленный диалог. — А то так себе, ниже среднего. Обычная квартира, старенькая машина, скромные обеды в этой самой „Французской пекарне“… Не сходится. Если бы он действительно занимался чем-то криминальным, жил бы иначе. Но тогда что? Почему они пропадают?»

Она сглотнула, чувствуя, как внутри разгорается противоречивое чувство — страх, смешанный с необъяснимым влечением.

«Ну а я тогда что? Получается, втюрилась в него? Банально. До смешного. Он и меня расчленит — глазом не моргнёт. Но как же мне хочется быть с ним… Он притягивает к себе, как магнит. Один его взгляд — и я теряю голову. Один жест — и всё внутри переворачивается».

Мысли переключились на её парня — Юру. Его настойчивые звонки, бесконечные сообщения, попытки встретиться…

«А как же Юра? Он звонит целыми днями. Мне так не хочется его обманывать и постоянно талдычить, что занята! Не могу врать больше. Мне кажется, Юрка просёк, что я его из программы сливаю. Юрка? Кто он такой? Программист средней руки. С ним поговорить не о чем: лексикон построен на одних компьютерных терминах, он двух слов связать не может без своих килобит и мата…»

Она представила его лицо — сосредоточенное, с лёгкой складкой между бровей, когда он объяснял ей что-то про код или алгоритмы. Вспомнила, как он однажды пытался рассказать ей о новой игре, увлечённо размахиваясь руками, а она кивала, едва понимая половину слов. Тогда ей казалось это милым, забавным даже. А теперь… Теперь это выглядело пустым и нелепым.

«Он хороший, — подумала она с лёгкой горечью. — Слишком хороший. Слишком предсказуемый. Слишком… обычный. А я хочу чего-то другого. Чего-то опасного, запретного, настоящего».

Ксения снова посмотрела на Игоря Сергеевича. Он поднял глаза, встретив её взгляд, и на мгновение ей показалось, что он прочитал все её мысли. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли понимание, то ли насмешка, то ли… интерес?

Сердце сжалось в комочек. Она знала: стоит ему произнести хоть слово, и она сделает всё, что он скажет. Даже если это будет ошибкой. Даже если это приведёт к катастрофе.

                (продолжение следует)