Предисловие. Коробочка на подоконнике

Сегодня я хочу вспомнить Пелешника. Мою самую большую первую любовь. Или одну из самых больших — до замужества. Да, моя жизнь, как и у многих, четко разделилась на «до» и «после». В той, «дозамужней», жизни были две главные любви. Одна из них — он.
Ученые говорят, что феномен первой любви — особенный. Это не обязательно телесное влечение. Это, в первую очередь, мечты. Именно тогда создается идеал мужчины или женщины, который потом влияет на все наши выборы и всю судьбу. Но самое главное: как бы ни была хороша первая любовь, ей не стоит иметь продолжения. Потому что позже нам будет казаться, что, встретив этого человека снова, мы испытаем те же чувства, что ничего не изменилось, что все будет как в юности, когда ты в розовых очках. На самом деле это не так. Я убедилась в этом на собственном опыте.
Это явление называют люмеренцией. Это любовь к призраку. Ты наполняешь едва знакомого человека всеми мечтами о счастье, а потом годами ищешь этого призрака в других. Или пытаешься воскресить, набирая номер через пятнадцать лет. Чтобы услышать голос из прошлого и наконец отпустить того, кого на самом деле никогда не знала.
Человека, о котором пойдет речь, звали Андрей. Он достался мне по наследству от старшей сестры Гальки. Она была старше меня на восемь лет. Когда она вошла в тот самый юношеский возраст, у нее появилась компания.
В нашем поселке Сметанино нормальных парней-ровесников на тот момент не водилось. В основном — прогульщики, двоечники, психи да выпивохи. Компания сестры была большой, все ровесники, плюс-минус год. Но дружной ее не назовешь: вечные разногласия, ссоры, зависть, драки. Девчонок всего две — она и ее подруга Ольга. Парни, естественно, выпивали и прогуливали школу. Помню, дед, который работал лесником, как-то сказал маме: «Ань, пацаны со школы сбежали, в посадке курят. И Галька с Ольгой там же».
Сестра вышла замуж очень рано, в семнадцать. И уехала к мужу в город. А вот лет с четырнадцати-пятнадцати она дружила с парнем, который приезжал на лето в соседнюю деревню. Да-да, у нас был поселок Сметанино, а рядом — деревня Сметанино. У его родителей или бабушки с дедушкой там была дача.
Вот он и приходил со своим другом Славиком (у того тоже дача в деревне) к нам в поселок погулять. Я его помню, конечно, смутно. Мне-то тогда было лет семь-восемь. Они приходили, устраивали дискотеки в клубе. Мы с Танькой бегали туда ловить зайчики от дискотечного шара.
Вот мое первое воспоминание о нем. Андрюха был красивым. Внешность его  в ту пору я помню смутно. Но я всё время говорила Гальке, когда маленькая была: «Я тебя вызову на дуэль из-за Пелешника!»
Правда, тогда он ещё Пелешником не был. Был просто Андрюхой. Он писал ей письма, когда уезжал после каникул домой. Приезжал он только на лето, ну, может, ещё весной. Остальное время писал. Жил в Москве, где-то в районе Тушино. Присылал письма очень часто. У нас на подоконнике в Сметанино стояла коробочка, а в ней — вся Галькина переписка. Сестра была аккуратная, всё было рассортировано по датам. Когда она вышла замуж и уехала, коробочка осталась у нас. Ну, естественно, зачем ей, чтобы муж это видел?
Так вот, мы с мамкой без зазрения совести эти письма читали. Не только Пелешника, но чаще всего — его. Он писал красивым почерком с левым наклоном, буковка к буковке. Всё ровненько, чистенько, грамотно. Какие-то сердечки нарисованы, наклеены. Звал Гальку «мой Филиппок», «Филиппочек мой». Не знаю, почему. Она и правда была маленького роста, худенькая, темненькая, бойкая. Писал часто. Туда-сюда, про любовь-морковь. Рассказывал, как они с классом в колхоз ездили, как драки устраивали, кто кому морду набил. И постоянно спрашивал: «Как там поживает придурок Эдик? Я приеду и его застрелю!» От письма к письму варьировалось: убью, прибью, повешу, удавлю, утоплю. И так далее. А всё потому, что этот придурочный Эдик был Галькиным антиподом. Они постоянно ссорились, он был психованный. Ну, разногласия у них были постоянные. Может, что-то обидное ей говорил — не знаю, я маленькая ещё была.
Было в письмах и другое. Андрюха жаловался, что Галька редко пишет, что он давно не получал от неё весточки. А она-то писала, отвечала на всё. Выяснилось вот что (не помню уже, кто мне говорил — мама, Галька или кто-то ещё): его мамаша эти письма прятала. Не давала ему читать. Она была, видимо, коренной москвичкой и брезговала: «Вот нужны нам эти деревенские! На хрен не нужны!» Не хотела, чтобы сын с Галькой общался. Так что если он успевал первый открыть почтовый ящик — письмо доходило. Нет — так оно летело в ведро. Не помню, как это всё вскрылось, но история, конечно, неприятная.
В итоге у них не сложилось. Дружба была, а любовь — нет. Галька как-то раз рассказала: «Знакомы мы были уже года два. Он красивый, фигура шикарная. Однажды я сидела у него на коленях, — вспоминала она, — и захотела поцеловать. А он такой: «Нет, мы же с тобой не так давно знакомы!» Ещё она жаловалась, что с ним ни о чём  серьёзном поговорить было нельзя. Наверное, из-за всего этого их отношения и оказались недолговечными. Вскоре она поступила в ПТУ, а на втором или третьем курсе вышла замуж и осталась в городе.
Из детства помню ещё, как он в нашем подъезде что-то выцарапал на стене. Там уже было полно надписей от его ровесников. Около нашей квартиры на одной стене он написал «Андрюха», а на противоположной — «Дрон». Не знаю, почему его так звали. Эдики, Кути, Башкиры и прочие Евлехи его терпеть не могли. Дружил он только с Валеркой. И через какое-то время рядом с этими именами появились другие подписи, корявым почерком и с ошибками: где было «Андрюха», приписали «….амно», а где «Дрон» — «….уета». Отец, проходя с работы, всё это увидел. Начал ругать Гальку, заодно и маму. В общем, заставил их замазать надписи зубной пастой. Помню, у них был большой тюбик пасты, «Фантазия» называлась. Они замазывали. После этого, конечно, надписи стали не так заметны, но,  если знать, где искать, — прочитать всё равно можно.
Их дружба в итоге прекратилась. Но даже после этого он всё равно потом приходил к нам в посёлок. Даже когда Галька вышла замуж, даже когда родила. Любил что ли?

Продолжение следует