7. Страх от государя

7. СТРАХ ОТ ГОСУДАРЯ. В такой вот среде и при такой обстановке воспитывался будущий самодержец Российский. Надо ли говорить, как формировался характер великого князя Ивана, в восемь лет оставшегося полным сиротой, причем не только без родителей, но и без дедушек и бабушек, старших братьев, любящих дядей и тетей. Мало того, по Москве по-прежнему ходили или специально кем-то распускались слухи о его незаконном происхождении — ведь связь Елены Глинской с Иваном Овчиной ни для кого не была секретом. 

К моменту описываемых событий мальчишке исполнилось 13 лет. Подросток имел блестящие дарования, природу восприимчивую, легко увлекающуюся, страстную и равно способную как на зло, так и на добро. Он обладал огромной силой воли и острым умом. В громадной отцовской библиотеке он находил удовлетворение своему пытливому уму. Едва научившись читать, он прочел все книги, какие только нашел, как духовные, так и исторические. Он заучил Священную историю, досконально изучил историю Римской империи. Он имел все задатки, чтобы стать великим государем, если бы хорошее воспитание и родительская любовь усовершенствовали в нем дары природы и направили их на путь истинный. Но на престоле российском Иван был несчастнейшим сиротой, окруженным толпой грубых, бесчеловечных людей, не обращавших на него никакого внимания. Была у него любимая нянька Аграфена Оболенская: её заботы и ласки хотя сколько-нибудь могли заменить материнские, но ее вырывают из объятий ребенка и заточают в дальний монастырь. Таким образом, он был лишен женского влияния, так необходимого в столь юном возрасте. К кому бы ни привязался юный Иван всей своей страстной, требующей взаимности душой, всех тут же отрывали от него эти жестокие, безжалостные люди в боярских шапках. Телепнев, Бельский, Воронцов – все они были избыты у него на глазах и сосланы, несмотря на его слезные просьбы.

Чуткий, крайне впечатлительный Иван глубоко затаивал в себе чувства злобы, и мести, которые рано зашевелились в его душе и ожесточили его сердце. Не исключено, что уже тогда он знал, что многие бояре считают его незаконнорожденным сыном Елены от связи с Оболенскоим-Телепневым, потому и ни во что его не ставят. Бояре не пытались перетянуть его на свою сторону или воспитать на свой лад – то ли из презрения, то ли по договоренности между соперничающими группировками, на него просто не обращали внимания. Плоды такого уродливого воспитания, а вернее, его полного отсутствия, не замедлили сказаться. Иван рос одиноким, замкнутым, с постоянным чувством попранной справедливости и уязвленной гордости  и, как результат, с лютой жаждой отмщения. С детских лет Иоанн начал проявлять дурные наклонности. Забавы его отличались какой-то особенной жестокостью: он любил мучить животных, бросал из окна высокого терема собак или птиц со связанными крыльями, чтобы понаблюдать за их предсмертными судорогами; с ватагой своих сверстников носился на лошадях по улицам Москвы, давил народ без разбора, забавляясь ужасом разбегавшихся во все стороны людей и стонами сбитых. Никто не говорил ему, что это плохо, никто за это не наказывал. Ему потакали во всем, лишь бы он не лез не в свои дела.

Но пришёл срок, и он «не в свои дела» полез. Будучи ещё подростком, все из тех же книг он уже успел уяснить, что только одному ему принадлежит вся власть в государстве. Мало того, он понял, что не бояре с дворянами и не стража дворцовая являются источником и опорой этой его безграничной власти, а вон те люди на улице, для которых слово «государь» было равнозначно «данный Богом».  Для них именно Иоанн IV, сын Василя III, был олицетворением верховной власти, выше которой на земле уже ничего нет. Вот почему 29 декабря 1543 года, созвав бояр и объявив им свой гнев за творимые ими беззакония и самоуправство, он вдруг призвал к себе не караульных, а обычных псарей с улицы и им повелел вытащить Андрея Шуйского из дворца и бросить в темницу. Приказ государя «от  Бога» был немедленно и в точности исполнен и даже перевыполнен – псари немного не рассчитали сил и придушили яростно отбивавшегося от них боярина. Юный Иоанн на своих подданных гневаться не стал - принял свершившееся смертоубийство, как знак Судьбы, торжество правосудия. Фактически, те безымянные псари и стали его первыми опричниками. Изуродованный голый труп могущественного правителя, валяющийся в снегу, превратился в  жуткий и недвусмысленный символ наступающей эпохи царствования Ивана Грозного. Звереныш подрос, вкусил первой крови, и её вкус ничуть его не напугал, а может даже и пришелся по нутру. Но всем этим недальновидным царедворцам  грех винить за то самого Иоанна, ведь это они  учили его ненависти, и у них это прекрасно получилось, в нем теперь было всё то, чем владели они сами: крайняя нервозность, мстительность, вспыльчивость и, если потребуется, бесчеловечность.

После свершенного «переворота» власть в стране по государевой воле вернулась к Глинским и их сторонникам. Немедленно пошли опалы: Федора Скопина-Шуйскокго, князя Юрия Темнина, Фому Головина сослали, боярина Ивана Кубенского заточили в темницу в Переславле, а Афонасию Бутурлину за слишком длинный язык, постарались этот самый язык сделать как можно короче при помощи не очень стерильных, но очень режущих инструментов.

С той поры вся полнота власти оказалась в руках Юрия и Михаила Глинских, доводившихся Ивану по линии матери родными дядями. И, как запишет потом летописец, «с того времени бояре начали иметь страх от государя». Нет, они не были отстранены от власти, но теперь были вынуждены постоянно оглядываться на ставшего вдруг опасным юнца. Ивана перестали оскорблять, особу государя окружили почтением и даже подобострастием. Во всем остальном трехлетнее правление Глинских от эпохи Шуйских ничем не отличалось – «от людей их черным людям насильство и грабежи, они же от того не унимаху».

А подросшего Ваню государевы дела не беспокоили совершенно. Он упивался свалившейся на него свободой и вседозволенностью, словно юнец, вырвавшийся из-под опеки обеспеченных родителей, когда тебе не надо беспокоиться о хлебе насущном, и, кроме того, ты знаешь, что тебе будут прощены все твои шалости. Шалости, меж тем продолжали носить жестокий характер, связанный с насилием. Только теперь страдали не кошки с собаками, а по большей части люди. Мало того, Ванюша стал обращать внимание на женщин и предлагать им свое «общество», причём, зачастую насильно. Особой остроты ощущениям добавляло и то, что никто теперь не мог ему сказать слова против. Его новое окружение, составленное в основном из людей совсем незнатного происхождения, за исключением, разве что, возращенного из ссылки Федора Воронцова, в «невинных» шалостях своего государя, в которых они же сами принимали активное участие, ничего плохого не видело или старалось не видеть. Даже страшно себе представить, какие мысли и желания роились в их головах во времена повального мракобесия и безграмотности, если вспомнить, на подвиги какого рода тянет никем не контролируемую компанию подростков и в наши образованные дни. Единственный взрослый любимец в Ивановом окружении, Федор Воронцов, честно пытался взять своего подопечного под контроль, требуя, чтобы великий князь никого к себе не приближал без его ведома, но подобная опека ни к чему хорошему привести не могла – Иван любую опеку над собой воспринимал всегда крайне болезненно. Единственный, к кому Иван относился с уважением, был митрополит Макарий – человек, вне всякого сомнения, умный, образованный и высокоморальный.