Шуберт

Ноябрь 1828 года в Вене выдался сырым и промозглым. Туман с Дуная окутывал булыжные мостовые, проникая сквозь щели в оконных рамах, заставляя дрожать пламя свечей. Но в маленькой комнате горел иной огонь — невидимый, пожирающий, лихорадочный.

Франц лежал в постели. Его очки лежали на тумбочке рядом с исписанными нотными листами. В его голове, несмотря на жар, продолжала звучать музыка. Она не останавливалась ни на секунду. Это был поток, водопад мелодий, который он едва успевал записывать всю свою короткую жизнь.

Друзья называли его «Грибочком» за небольшой рост и мягкий характер, но внутри жил гигант. За свои тридцать с небольшим он создал миры. Он заставил фортепиано петь.

— Ещё столько всего... — шептал он в бреду, сжимая край одеяла. — В моей голове... симфония... ещё одна соната...

Это самое «богатое сокровище», о котором вскоре напишут. Он писал так, как другие дышат — естественно и непрерывно. Когда у него не было нотной бумаги, он писал на салфетках, на манжетах, на обрывках газет. Он был сосудом, через который Бог наливал музыку в этот мир.
Но сосуд оказался слишком хрупким.

И вдруг музыка оборвалась. Наступила тишина, которая показалась его друзьям — художникам, поэтам, музыкантам — оглушительной. Вена, танцующая, легкомысленная, ещё не до конца понимала, кого она потеряла. Для многих он был просто талантливым автором песен.

Он жил скромно, без громкой славы, в тени великого Бетховена, который умер всего годом ранее. Шуберт нёс факел на его похоронах и завещал похоронить себя рядом с ним.

Друзья стояли над свежей могилой на кладбище.
Они думали над эпитафией. Слова должны были быть высечены на камне, чтобы пережить века.
Что сказать о человеке, который умер в 31 год, который оставил после себя сундуки, набитые неопубликованными шедеврами?

Шуберт успел сделать невероятно много. Целое сокровище. Трудно представить, что мог бы написать Шуберт, проживи он до возраста своих современников.
И родились роковые слова, которые навсегда определили восприятие Шуберта потомками.

Каменотёс работал медленно, выбивая букву за буквой.
«Музыка похоронила здесь богатое сокровище, но ещё более прекрасные надежды».

Когда памятник был открыт, многие плакали.
Действительно, какая трагедия! Сколько надежд ушло в землю!

Но годы шли. Десятилетия сменяли друг друга. Рукописи Шуберта, пылившиеся в шкафах его брата и друзей, начали всплывать на свет.
Роберт Шуман нашёл «Большую симфонию».
Мир услышал его последние сонаты, его струнный квинтет — музыку такой неземной красоты и глубины, что она казалась посланием из вечности.

И чем больше мир узнавал Шуберта, тем больше люди начинали спорить с надписью на памятнике.
Один старый музыкант, спустя полвека, пришёл к памятнику в венском парке. Он смотрел на каменное лицо Шуберта, спокойное и мечтательное. Он перечитал эпитафию и покачал головой.
— Ты был неправ, поэт, — прошептал старик ветру. — Ты ошибался.

Да, Шуберт умер молодым. Да, он мог бы написать еще тысячи страниц. Но разве то, что он оставил, несовершенно?

Фраза о «прекрасных надеждах» подразумевала, что лучшее было впереди. Но истина заключалась в том, что Шуберт достиг абсолютной вершины. Он не был «обещающим» гением, он был состоявшимся мастером. В его поздних работах не было ученичества, там была мудрость старца и чистота ангела.

Сегодня, если вы придёте к памятнику Шуберту в Вене — тому самому, где он сидит с нотной тетрадью, а свет играет на мраморных складках его сюртука, — вы вспомните эти слова.

История переосмыслила их.
«Богатое сокровище» оказалось неисчерпаемо.

А «прекрасные надежды»... Они превратились в нашу вечную благодарность.
Шуберт не унёс музыку с собой. Он просто перестал её записывать, оставив нам достаточно красоты, чтобы хватило на вечность. И, может быть, эпитафию стоило бы читать иначе: не с горечью о том, чего не случилось, а с благоговением перед тем чудом, которое успело произойти вопреки смерти.