Чайковский

Город встретил его серой вуалью. Низкие облака цеплялись за шпили собора, а озеро, обычно лазурное, дышало тяжёлой, стальной прохладой.

Он вышел из экипажа у отеля, плотнее кутаясь в пальто. Он бежал от сплетен, от неудачной женитьбы, от самого себя. Ему казалось, что здесь он сможет упорядочить хаос в собственной душе.

Первые дни он почти не выходил из номера. Он часами стоял у окна, глядя на город. Внизу текла размеренная жизнь: проезжали экипажи, проходили дамы с зонтиками, торговцы раскладывали товар. Никто не узнавал его. Никто не шептал за спиной: "Смотрите, это тот самый композитор..."

Эта анонимность была целебной. Но тишина снаружи рождала бурю внутри.
Однажды вечером он всё же спустился к набережной. Воздух пах мокрой листвой. Он шёл быстро, нервно, постукивая тростью. В голове звучала навязчивая мелодия . Шум крови в висках усиливался.

Он остановился покормить лебедей. Эти птицы, гордые и холодные.
 "Как они спокойны". "Ни страстей, ни мук творчества. Только скольжение по глади воды. Почему люди так не могут?"
 
Но тут же, где-то в глубине сознания, родилась мелодия. Она была похожа на вздох — печальная, тягучая, которая пыталась взлететь, но каждый раз срывалась вниз, как осенний лист.

На следующий день выглянуло солнце. Вдали, словно сахарная голова, сверкнули горы. Он почувствовал прилив сил. Он зашёл в небольшое кафе в Старом городе.
Где-то в углу старенький скрипач играл попурри из опер. Звук был расстроенным, но искренним.

Он вернулся в отель, сел за рояль и позволил пальцам бегать по клавишам. Это не была трагическая симфония. Это был вальс. В нём слышался перезвон башенных часов, плеск воды о камни и лёгкая, светлая грусть.

Вечером он сел писать. Письма были его единственной связью с реальностью, особенно к ней. Его "лучшему другу", которого он никогда не видел, но который понимал его музыку лучше всех.
Он писал быстро, почерк летел:

«Милый мой друг! Мне удивительно здесь дышится, горы не давят на меня своим величием. Они совершенны. Что мне нужно, чтобы творить?... Сегодня я слышал музыку в шуме ветра. Кажется, я начинаю оживать».
 
Он не написал ей, что час назад плакал, глядя на закат. Эти слёзы он оставлял для нотной бумаги. Он понял важную вещь: без страдания, его музыка просто набор  звуков.

Последний день. Он снова вышел на набережную. Ветер усилился, поднимая волны. Он чувствовал, как в голове складывается сложная партитура. Может быть, это наброски к опере или отголоски концерта, который скоро родится.

Он посмотрел на часы. Пора на вокзал. Поезд увезёт его дальше. Но часть его души, та, что искала покоя, навсегда останется здесь.
Он сел в экипаж. Колёса застучали по брусчатке.
Ритм менялся.
Музыка оживает.

Говорят, если встать на мост в пасмурный день и прислушаться, сквозь шум современного города можно услышать тихую, щемящую мелодию — ту самую, которую он так и не записал на бумаге, но доверил местному ветру