Основной инстинкт

«ОСНОВНОЙ ИНСТИНКТ»

«Если вы начинаете с самопожертвования ради тех, кого любите,
то закончите ненавистью к тем, кому принесли себя в жертву». (Бернард Шоу)

Никогда не думала о себе, что я способна кого-то убить. Даже курицу. Когда бабушка тащила ее, трепыхающуюся и кудахтающую, за ноги к деревяшке, чтобы отрубить ей голову, я с ужасом убегала и затыкала уши. Я всегда пряталась и затыкала уши, когда слышала визги поросят или другой живности, забиваемой по осени всей нашей сибирской деревней на пропитание в зиму.
Нет, мне не было жаль бедных курочек или барашков. И ела я их мясо нормально, без отвращения. Мне невыносимы были их предсмертные крики, визги, хрипы и вообще проявления агонии. Неужели нельзя было найти более щадящий и спокойный способ их убиения, если уж они предназначены быть едой для человеков?! Ну не звери же мы дикие - так безжалостно расправляться с живыми существами?!
Может, поэтому я не пошла в медицинский, вопреки мечтам моего отца, чтобы дочь как мать — фельдшер. Меня реально ужасали рассказы матери о том, как она училась делать  операции в «анатомке» на трупах людей.
Еще я не понимала, как можно зачитываться детективами про убийства с расчлененкой и прочими извращениями, тем более писать про подобную мерзость. И всегда держалась подальше от коллеги-журналистки, специализирующейся на этой популярной читабельной тематике. Но — факт, что именно такая кровавая тошнотворная тема является самой популярной у основной массы читателей, зрителей, слушателей... вообще у всех людей. Помню, как моя начальница говорила, что наши статьи про экономику и промышленность будут читабельны только в том случае, если на стройке кого-то убьют или изнасилуют в извращенной форме. Такова человеческая психология. Но человеческая ли?

...Мы смотрели друг на друга, как два диких зверя перед неизбежной схваткой — не на жизнь, а на смерть. Разум, мысли и даже дыхание остановились, - мы превратились в два напряженных, словно натянутая тетива, тела, замерших перед последним прыжком, который для кого-то из нас станет роковым.
Я впервые в своей жизни ощутила страшное и страстное чувство — жажды мести, как расправы, самой беспощадной и немыслимой. Это прежде неведомое мне чувство горячим клубком зажглось где-то внизу живота, поднимаясь и распространяясь по всему телу, пока не захватило меня целиком, лишив остатков человечности и воли. Наши глаза, в паре метров друг от друга, казалось, источали адский пламень, вот-вот готовый вырваться наружу и испепелить противника. Ды, в один миг из родных и близких мы превратились в противников и, более, в смертельных врагов. Собрав все свои силы, я рванулась прямо на эти два горящих ненавистью огня... и тут же упала, сраженная дикой болью.
 - Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! - импульсно сигналило в моем мозгу.
…Сколько же нужно было терпеть, чтобы дойти до такого невменяемого состояния?! И главное, зачем, ради чего были все эти кровавые жертвы?! Чтобы так бесславно, так пошло и так никчемно закончить свой жизненный путь?!
Мои ноги были неподвластны мне. Рукой, единственной свободной от пут, я швырнула первую попавшуюся под руки какую-то штуковину. И тут же услышала вскрик, который и вернул меня в реальность.
 - Боже, что я делаю?! Что мы делаем с собою?! - вдруг осознала я весь ужас ситуации.
Людмила сидела на полу напротив меня, закрыв руками лицо. Ее глаза спасли очки, по которым и пришелся удар от брошенной мною статуэтки. Но я ведь могла и убить ее! Мне стало страшно от одной мысли. Я не понимала, что случилось со мною в тот миг, что или кто вселился в меня, захватил мою волю и управлял моею рукой. Но это произошло!
Людмила медленно поднялась и вышла в ванную. А я... После недавней аварии я еще не могла самостоятельно вставать и ходить без костылей и поддержки, к тому же моя правая рука была в гипсе.
Из больницы моя мать с Людмилой, которой в той металломешалке повезло больше, привезла меня домой и уехала к больному отцу. Мы с моей учительницей, наставницей и другом по несчастью остались вдвоем в полупустой и тоже недавно купленной квартире. Нам помогли залечить раны физические, но с ранами душевными нам предстояло справляться самим. Для Людмилы это оказалось выше ее сил и она стала припадать к алкоголю, от которого она становилась агрессивной  и неуправляемой. Я поняла побег матери при первой же возможности и не осудила ее. Но я не ожидала такой ненависти и ко мне. Я — ее лучшая и любимая ученица, ее послушница, наперсница, ее муза, наконец, стала виновной во всех ее жизненных бедах и, конечно, в этой злосчастной аварии! Ежедневно, приняв, крепкого, она подходила к моей постели и обвиняла, обвиняла и обвиняла мою мать, всю мою родню и меня, доводя себя и меня чуть не до исступления. Уговоры, мои попытки ее успокоить не действовали, наоборот, только распаляли все больше, пока она не доходила до угроз.
Но в тот момент я увидела в ее глазах то, что пробудило во мне неведомую до сих пор силу и решимость и заставило меня идти до последнего в защите собственной жизни: перед глазами безумца во мне проснулся самый основной, звериный инстинкт. Я поняла, на что я могу быть способна, и это испугало меня еще больше: неужели я тоже, как и они — зверь в человеческом обличье?!

Продолжение следует.

VALA FILA