Сказка

Старый город.
Снег валит хлопьями, засыпая улицы, кутает в белые шубы людей и превращает газовые фонари в размытые золотые пятна. Если бы мы зашли в один из переулков близ главной площади, то услышали бы историю, которую мог бы пересказать только истинный знаток этих мест.

В ту пору жил некто Григорий — человек неопределенных лет, с лицом, изрезанным морщинами, как старая партитура, и носом цвета перезрелой вишни. В былые времена он сидел в первом ряду оркестра местной оперы. Но страсть к горячительным напиткам и крутой нрав свели его с подмостков в сырые подвалы местных кабаков.

Встреча накануне Рождества, когда мороз крепчал так, что водка в штофах едва не звенела, Григорий сидел в трактире.
Вокруг гудел рой.
В углу хрипела разбитая фисгармония.

Григорий бережно прижимал к груди старый кожаный футляр.
Трактирщик, толстый и потный, крикнул: «Слышь, Маэстро! Сыграй-ка нам что-нибудь праздничное».
Старик встал, пошатываясь. Он достал инструмент. Дерево скрипки было тёмным, потёртым, но ухоженным. И вдруг среди табачного дыма и запаха дешёвых щей поплыла мелодия. Это была рождественская оратория, переплетённая с тихим перезвоном окрестных церквей.

Звук был густой, но бесконечно нежный — заставил кабак замолкнуть.
Музыка рисовала не нищету, а заснеженные маковки костёла, запах хвои и мерцание свечей в богатых домах, куда этим людям вход был запрещён.
«В тот миг, — вспоминал позже один очевидец, — казалось, что ангелы спустились в самый грязный вертеп города, чтобы согреть души тех, о ком все забыли».

Когда Григорий закончил, в трактире воцарилась тишина, прерываемая лишь треском дров в печи. Трактирщик, шмыгнув носом, молча поставил перед стариком тарелку горячих пельменей и чарку лучшей «очищенной».

Но главное чудо ждало снаружи. Выйдя в полночь на улицу, Григорий увидел маленького мальчика, озябшего, который плакал, прислонившись к стене.

Мальчик потерял деньги.
Старый музыкант, у которого в кармане не было и гроша, вынул инструмент и начал играть прямо на морозе, у входа в богатый пассаж. Прохожие в мехах, разнеженные праздничным настроением, останавливались. Золотые и серебряные монеты посыпались в футляр.

К утру мальчик был согрет и накормлен, а Григорий, укутавшись в свой дырявый кафтан, шёл по улице. Он знал, что завтра его снова ждёт нужда, но сегодня его музыка соединила блеск и мрак.

Город звенел колоколами, и в этом звоне слышался звонкий, торжествующий голос старого инструмента