Ода

В городе Н. ночи бывают двух видов.
Одни — серые, мокрые, когда туман съедает очертания домов, и душа тоскует о чём-то земном и тёплом.
Другие же — прозрачные, морозные, когда звёзды звенят от напряжения, и тогда человеку чудится, что он стоит на пороге великой тайны.

Именно в такую ночь я постучал в дубовую дверь дома, где обитал мой старинный приятель, человек, которого свет почитал безумцем, а я — единственным зрячим среди слепых.

Комната его напоминала внутренность огромного расстроенного фортепиано. Всюду валялись чертежи, медные трубки, куски канифоли и старинные фолианты, пахнущие пылью веков.
Сам хозяин сидел у окна. Его бледное лицо, озарённое лунным светом, казалось высеченным из мрамора, лишь глаза горели тем лихорадочным огнём, который сжигает жизнь, но освещает бездну.
— Вы пришли вовремя, — сказал он, не оборачиваясь.

Я сел в кресло.

— Семь нот! — воскликнул он.
“Мы заперли музыку в клетку. Мы радуемся, скача по клавишам, как дрессированные обезьянки. Люди слышат музыку ушами, а я хочу, чтобы её слышали нервами, чтобы она резонировала с кровью!”

Он подвёл меня к странному сооружению, занимавшему половину залы. Это было нечто среднее между органом и стеклянной гармоникой. Множество хрустальных сосудов, наполненных разноцветными жидкостями, соединялись серебряными нитями с клавишами из слоновой кости.

— Видите ли, — зашептал он, — звук есть не что иное, как трение воздуха. Когда мы извлекаем ноту, мы тревожим душу. Но обычные инструменты грубы. Дерево и медь гасят вибрацию. Этот инструмент настроен не по законам акустики. Каждая нота здесь соответствует человеческому чувству.

«Музыка — это точная наука, утраченная человечеством при вавилонском смешении языков. Я намерен вернуть её».

Я смотрел на него с жалостью и страхом. Гений и помешательство всегда живут в одной тесной комнате, но у него они, казалось, спали в одной постели.
— Вы хотите сыграть на этом? — спросил я.
— Я хочу сыграть истину, — ответил он. — Я нашел тот самый «затерянный аккорд», о котором грезили в древние времена. Аккорд, который не просто услаждает слух. Это аккорд творения или разрушения.

Он сел за клавиатуру. В комнате повисла тишина натянутой струны. Он занёс руки. Пальцы его, длинные и узкие, коснулись клавиш.
Звука не было.

Точнее, я не услышал его в привычном смысле. Стаканы на столе задребезжали, а пламя свечи вытянулось в струну. Меня охватил необъяснимый холод, который сменился жаром. Казалось, кто-то провёл смычком не по струнам, а по моему позвоночнику.

— Слышите? — крикнул он, и голос его звучал глухо, словно из-под воды. — Это начало мироздания!

Он ударил сильнее.
Воздух в комнате сгустился. Мне показалось, что стены раздвинулись, и вместо потолка надо мной разверзлась бездна. Я видел звуки — они плыли передо мной.

Это была музыка, лишённая мелодии, ритма — это был восторг, переходящий в муку.

Он играл всё быстрее.
“Сейчас я создам союз духа и материи!”

Я хотел остановить его, крикнуть. Но я не мог пошевелиться. Музыка держала меня в оцепенении. Я чувствовал, как моё сердце бьётся в ритме, который задавал безумец, и этот ритм был смертельный.

Вдруг он замер. Его лицо исказилось выражением нечеловеческого ужаса и, одновременно, величайшего торжества.

— Вот он... — прошептал он. — Абсолютный диссонанс, рождающий гармонию.
Он обрушил обе руки на клавиши.

Раздался звук, подобный треску разрываемой ткани небес. Один из сосудов лопнул. Осколки брызнули дождём, но не упали на пол, а зависли в воздухе, вибрируя. Меня отбросило к стене невидимой волной.

Вспышка ослепительного света — и всё погрузилось во тьму.

Когда я очнулся, было утро. Холодное солнце робко заглядывало в окно.
Инструмент был разрушен. Груда стекла, спутанные провода.

Он сидел за разбитой клавиатурой.
Он был жив, но когда он повернул ко мне лицо, я понял, что мой друг ушёл туда, откуда не возвращаются.
В его глазах застыла вечная, неподвижная улыбка идиота. Или мудреца, узнавшего то, что знать не положено смертным.

Он не узнал меня. Он вообще перестал говорить. До конца своих дней он лишь водил пальцем по воздуху, словно извлекая звуки из пустоты, и прислушивался к чему-то, что слышал только он один.

Я часто прокручиваю ту ночь.
Мы привыкли считать музыку развлечением, фоном для наших страстей.
Но что если он был прав? Если музыка — это код Вселенной?
И счастье наше в том, что истинная, полная гармония мгновенно уничтожила бы нас, растворив нашу жалкую индивидуальность в великом и страшном океане Вечности