Деревянные с облупившейся краской бусы

На  утоптанной  площадке,  что  была  неподалеку  от  городка,  в  начале  зимы  несколько  раз  в  день  тренировалось  по  очереди  несколько  десятков  молодых  парней  и  мужчин.  Часто  тренировки  превращались  в  снежные  баталии  или  просто  в  шутливые  потасовки.  И  редко  когда  кто-то  из  матерых  вояк  рявкнет  на  распаленных  "боем"  ребят,  чаще  они  молча  наблюдали,  оставляя  за  парнями  право  на  игры.  Кто  знает,  у  скольких  из  них  эта  зима  станет  последней.  Думать  об  этом  не  хотелось,  но  не  думать  права  никто  не  имел.  Даже  если  и  не  хотелось,  мысли  возникали  сами  по  себе.  Читались  в  глазах  матерей  и  жен,  витали  в  воздухе.  Для  многих  эта  зима  станет  последней,  это  знали  все.  И  знание  это  было  ядом,  что  травило  душу.  И  справиться  с этим  было  попросту  невозможно. Списки  людей  на  бумаге  все  просто,  а  на  деле,  кто  знает,  сколько  парней  сложит  головы  там. Кто  знает,  сколько  матерей  останется  без  сыновей,  сколько  девушек  не  дождутся  ребят?  Дни  шли,  вопросов  не  было  больше,  они  оставались  такими  же.  Просто  становились  острее,  больнее  и  с  каждым  днём  ближе  к  собственной  душе.

– Лена,  я  вернусь. Она  молчала.

– Я  обещаю,  Лен,  -  тихо  повторил  проседи  у  виска,  которой  касался  теплыми  губами.  Улыбнулась  краешком  губ,  закрывала  глаза,  чуть  склоняясь  к  нему.  Она  взглянула  в  черные  глаза,  проводя  тыльной  стороной  ладони  по  щеке.  Она  знала,  что  он  всегда  выполняет  свои  обещания.  Прижалась  к  нему  щекой,  не  желая  разгибать  пальцы,  машинально  сжатые  в  кулак,  что  собрали  на  спине  его  тельняшку.

– Вить...  –  протестующе  заворчала,  когда  легко  подхватил  ее  на  руки,  хотела  возмутиться,  напомнить,  что  сейчас  проснётся  Стёпка,  что  это... да  вот  не  вышло,  он  целовал,  не  давая  сказать  и  слова.

Задохнулась  в  нежности,  вдохнув  полной  грудью  –  как  не  дышалось  когда  его  нет.
В  дом  на  бесшумных  кошачьих  лапах  пробиралась  ночь,  застав  сном  врасплох  детей.  Степа  спал,  уткнувшись  носом  в  ирушечный  пистолет,  с  которым  отказался  расстаться.   Лена  вышла  из  его  комнаты,  бесшумно  прикрывая  дверь,  чтобы  увидеть  спину  Виктора.  Тот  сидел,  упираясь  локтями  в  колени,  и  тонкий  дым  оставленной  в  банке  сигареты  вился,  скапливаясь  облаками  под  потолком.  Она  к  нему  подошла,  кладя  тонкую  и  теплую  ладонь  на  плечо,  а  потом  порывисто  обняла.  В  ней  было  столько  тепла  и  оставалось  с  лихвой,  чтобы  превратить  воду  в  пепел.  И  все  это  тепло  теперь  старалась  отдать  Виктору,  все  сразу,  без  остатка.  Он  ловил  ее  руки,  целовал  запястья  и  ладони,  а  она  дышала  им,  прижимаясь  носом  к  ежику  волос.  И  закрывала  глаза,  целуя  голое  плечо.
А  ночи  было  мало.

– Светает,  –  прошептала,  обнимая  его  со  спины,  когда  курил  в  форточку.  Отрешенно  смотрела  туда,  откуда  поднимается  солнце,  что  несет  с  собой  запах  скорой  разлуки.  Он  знал.  Знал,  сжимая  ее  тонкие  ладони.  Знал,  целуя  самые  кончики  пальцев.  И  ночи  было  мало,  чтобы  наговориться.  Не  говорили   про  войну,  словно  от  этого  не  надо  будет  уходить,  молчали  про  многое,  и  говорили  про  смешные  мелочи  жизни.  Тихо  смеялись,  улыбались  друг  другу,  как  маленькие,  не  желая  друг  друга  отпускать.  Он  гладил  ее  руки,  она  клала  голову  на  плечо.  Тянула  его  дым,  выпросив  сигарету,  а  то  и  без  спросу  прикладываясь  губами,  когда  он  задумывался  и  смотрел  в  стену. Тихо ругал,  отчитывая,  как  подростка,  взмахивая  той  же  самой  сигаретой,  мол  курить  вообще-то  вредно,  и  Лене,  к  ее-то  годам  пора  это  выучить,  но  сигарета  в  этот  миг  оказывалась  в  ее  руках,  и  сквозь  детскую,  веселую  улыбку  и  тихий  смех  сочился  густой,  сизый  дым.  И,  казалось,  ночь  никогда  не  закончится.
Да  только  рассвет  никогда  не  запаздывал...

Там,  на  поле,  где  строились  неровно  сыновья,  которых  не  учили  ходить  строем,  зато  учили  подчиняться  беспрекословно  и  верить,   прежде  всего  верить  в  свое  дело,  стояли,  переминаясь  с  ноги  на  ногу.  Матери  плакали,  обнимая  детей,  сыновья  неловко  морщились,  стараясь  не  упасть  перед  сверстниками  лицом  в  грязь.  Но  стоило  обернуться,  и  видели,  как  рядом  с  лучшим  другом  так  же  стоит  его  мама,  поправляя  воротник,  наставляет  о  теплой  одежде  и  просит  беречь  себя.  Они  мешались,  обнимая  матерей,  жен,  подруг. Лена  не  плакала,  улыбалась.  Она  шла  сквозь  толпу  людей.    Виктор  отдавал  последние  распоряжения,  держа  в  руках  Степкину  ладонь.

– Лен...  –  речи  ему  явно  не  давались.  Лена  подошла  к  нему,  снимая  деревянные,  с  облупившейся  краской  бусы,  что  ей  когда-то  Виктор давно  сделал. Надела  ему  на  шею,  туда,  где  уже  висел  крестик.  Она  улыбалась,  улыбалась,  несмотря  на  то,  что  очень  хотела  заплакать  вслед  за  всеми,  но  она  улыбалась.  Улыбалась,  машинально  застегивая  пуговицы  куртки  на  груди  у  мужа,  улыбалась,  смотря  ему  в  глаза.
Он  опустился  на  колени,  строго  наказывая  Степке  беречь  маму,  поцеловал  сына  и  сжал  ее  тонкие  пальцы.  Открыл  было  рот,  чтобы  что-то  сказать,  но  она  покачала  головой.

– Я  знаю,  Вить,  я  знаю.  Ты  только  возвращайся,  родной,  –  шагнула  к  нему,  приподнимаясь  на  мыски,  поцеловала  в  губы,  оставляя  свое  дыхание  с  мимолетным  поцелуем,  печатью  на  его  обветренных  губах,  прощаясь,  прощая,  благословляя.
Они  уходили,  почти  ровными  шеренгами.  Уходили,  оборачиваясь  и,  порой,  взмахивая  на  прощание  родным.  Лена  держала  Степку  за  плечи,  прижимая  к  себе.  Мальчик  иногда  задирал  голову,  чтобы  посмотреть  на  лицо  матери,  но  та  все  смотрела  в  след  уходящим  людям,  словно  из-за  спин  можно  еще  раз  поймать  бездонный  черный  взор  Виктора,  который  он  успел  ей  подарить  через  плечо.  Кивнула,  и  губы  шевельнулись  в  таких  простых  словах,  которые  не  смогла  сказать,  когда  он  был  рядом:  "Я  тоже  люблю  тебя,  Вить".  Слова   остались  следом  выдоха  в  еще  таком  холодном  воздухе.   Она  стояла  еще  долго,  кутаясь  в  перешитое  пальто,  и  смотрела  туда,  где  смыкались  деревья  за  спинами  ушедших  мужей  и  сыновей.

В  первую  ночь  вдали  от  дома  выпал  снег.  Разорвал  облака,  медленно  опускался  на  землю.    Готовили  еду,  тихо  ругались  между  собой.  И  куда  здесь  до  армейской  выправки,  куда  здесь  до  хоть  какой-то  дисциплины.  Они  все  были  слишком  молоды  и  до  нелепого,  не  какого-то  отвратительного  чувства,  до  той  пресловутой  мудрости  внутри  самих  себя  знали,  что  кто-то  из  них  погибнет.  И  были  к  этому  готовы.

– Дай  прикурить,  эй,  Вить,  слышишь?  –  Матвей  уселся  рядом,  крякнув  и  вытягивая  ноги  к  костру,  –  а  то  посеял  я  где-то... Не  знаю,  то  ли  отдал  кому-то  спички.
Виктор  улыбнулся  старому  другу,  протянув  коробок.  В  отблесках  костра  зеленоватые  глаза  Матвея  почему-то  становились  янтарными.  Он  щурился,  как  довольный  кот,  тянул  дым,  протянув  спички  и  сигарету  Виктору.

– Может  поспишь?  Я  погляжу... А  то  поди  не  спал  всю  ночь.
Вскинув  брови,  Виктор  смотрел  на  друга,  который  пытался  сдержать  улыбку,  но  не  вышло,  и  Матвей  хохотнул,  протянул  руку  к  воротнику,  отодвигая  его  и  подцепляя  пальцем  бусы.

– Ну-ка...

Он  стянул  бусы,  отдавая  другу.  Тот  повертел  в  пальцах,  ощупывая  облупившиеся  деревянные  бусинки.

– Это  ты  же  делал  для  Лены,  вернула?   Матвей  отдал  украшение  обратно  и  тяжело  вздохнул,  прищурив  глаза,  которые  ловили  в  себя  отблески  костра.  –  Помнишь,  как  она  меня  испугалась,  когда  в  первый  раз  ты  её  привел?  Жалась  всё  к  тебе,  махонькая, тоненькая,  глазищами  своими  туда-сюда.

– Помню,  –  Виктор  одел  бусы,  убирая  их  под  одежду.


– Витька!  Витька!  Да  что  такое,  слышишь?

Слова  долетали  издалека,  проникали  сквозь  толщу  воды,  застревали  где-то  внутри  и  оставались,  эхом  гуляя  по  легким,  из  которых  вытравили  вдох.

– Витька... мать  твою!  Эй!  Кто-нибудь!

Боль  пришла  вкусом  горячей  крови  и  краснотой,  что  застилала  всё  вокруг.  И  как  было  трудно,  невероятно  трудно  сделать  вдох,  заставить  лёгкие  расправиться,  принять  в  себя  холодный  воздух.
 
– Давай,  давай...  переверни  его,  кровь  вытри,  да  ёлки-палки,  глаз,  посмотри,  целый  глаз?

Хотел  заговорить,  да  только  не  мог,  ровно  как  и  пошевелиться,  ровно  как  и  понять,  где  находится.  Слышал  тяжелое  дыхание,  кто-то  совсем  рядом  зло  матерился,  кто-то  трогал  голову,  поднимал  веки,  вызывая  прикосновением  вспышки  режущей  боли.  Глаз  не  хотел  открываться,  под  веком,  солью  разъедая,  проникла  горячая  влага,  в  которой  скрывалась  жизнь.

– Цел,  задело  так  задело,  но  нормально.  Кости  целы,  только  кожу  содрало  будь  здоров.  Витька,  ау,  слышишь?  Давай,  давай,  родной.

– Слы...

– О!  Реагирует,  тряпку  дайте,  вытру  кровищи-то  натекло,  Витька,  мать  твою,  откуда  в тебе  крови  столько!  Лежи,  куда  рвёшься.  Полежи,  снайпер,  сука,  ждёт.

Спас  Матвей.  От  мины,  от  смерти.  Рвануло,  задело,  прилетело  осколком,  да  только  это  всё  ерунда,  это  всё  ерунда...  Главное,  жив.  Да  и  все  прочие... живы.  Испугались,  да,  молодые  совсем.  Смотрели  растеряно,  где  с  ужасом,  где  с  этим  жутким  светом  в  глазах,  то  тлеет  желание  отомстить.  И  странно  было  видеть  этот  свет,  не  хотелось  его  совсем  видеть,  да  только...  так  уж  вышло,  что  не  видеть  не  мог. 

– Ты  как  понял,  что  там  мина?  –  когда  голова  перестала  раскалываться,  состояние  боли  перешло  от  нестерпимой  к  ноющей.  Матвей  был  рядом,  курил,  кашлял  и  всё  смотрел  куда-то.

– Я  этих  мин...  много  в  лесу  находил.  И  не  рванула  бы,  да  только  поздно  заметил,  отвлекся,  народу  дохрена.  А  тут  не  успел, –  он  повернулся  к  Виктору,  задержал  взгляд  на  перетянутый  повязкой  лоб,  на  закрытый  пропитавшимся  кровью  бинтом  глаз,  –  надо  бы  лучше  следить...

– Ты  Матвей,  ерунду  не  городи.  Ты  мне  и  ребятам  жизнь  спас.  Не  заметь  ты  мины  —  висеть  бы  мне  на  веточках  и  радовать  падкое  на  мясо  воронье.  Спи  давай,  я  послежу. Всё  равно  башка  болит  так,  что  хрен  уснешь.  А  ты  давай,  отдыхай...

– Ого,  экий  ты  красивый,  –  протягивая  Виктору  руку  командир  группы,  кивая  на  голову,  –  это  как  тебя  угораздило?

– Мина.  Вон,  Матвей  спас.
– Правда?  А  что,  он  разбирается?
– Матвей!  –  Виктор  свистнул,  –  иди  сюда!
– Слушай,  как  тебя,  Матвей? - спросил  командир  группы.
– Так  точно.
– Ты  во  взрывчатке  разбираешься,  тут  говорят?  Нам  нужны  головастые,  –  похлопав  его  по  спине,  командир  отвел  его  в  сторону.  Матвей   бросил  через  плечо  на  Виктора  удивленный  взгляд,  но  мужчина  кивнул,  мол,  не  боись,  все  хорошо.

– Вить!  Иди  сюда,  –  окликнул кто-то  из  группы.   Виктор  подошел,  заглядывая  за  плечо.   –  Ты  гляди,  что  творят...  чегой- то  они?  Сами  дома   взрывают?
– Угу,  –  буркнул  в  ответ  один  из  мужиков,  –  даже  мы  такого  не  ожидали.  Сейчас  вообще  просто  в  стороне  стоим.  Смотрим.  Ещё  и   не  было  особо  боёв,  ну  только  с  неделю  назад  как  первый  раз  отбились,  сейчас  тут  сидим  и  не  рыпаемся  никуда.  Вон,  смотри,  они   расстреливают мирных.  Вот  суки!  И  хрен  его  знает,  что  с  ними  делать.  Лезть  в  этот  дурдом  не  хочется,  там  и  поляжем.   Да  там  столько  мирных,  куда  их  потом  все  девать?  Вон  парни  сидят,  ждут  команды,  вы  еще  пришли,  а  что  дальше  делать  мы  хрен  его  знает.

– Понятно,  что  там  с  опорниками?
– Да  мы  говорю  же,  никуда  не  ходили  пока. Тут такая катавасия, что не хочется лезть.
– А  придется.  Опорники  захватите,  отрежьте  их  от  склада,  от  штаба,  вытравляйте  их  в  нашу  сторону,  тут  мы  перехватим.  Ну,   что,   мужики,  повоюем?  Пленных  не  берём.

Лена  очнулась  от  тяжелой  дремоты,  всхлипнув.  Сердце  колотилось  гулко  и  больно,  билось  под  горлом,  не  давая  вдохнуть.  И  было  больно,  больно  сделать  вдох,  больно... Просто  больно.  Закрыла  глаза,  прикрывая  ладонью,  совершенно  машинально,  половину  лица.
В  тот  вечер  у  нее  из  рук  упала  чашка,  разбиваясь  на  мелкие  осколки,  разлетаясь  по  всей  кухне.  И  долго-долго  не  хотело  успокаиваться  бешено  колотящееся  сердце.
Надо  заниматься  обычными  делами,  кормить  трижды  в  день  Степку.  Но  получалось.  Неделя,  другая,  третья,  и  уже  не  вздрагивали  от  каждого  шороха.  Не  смотрели  в  сторону  дороги,  роняя  ведра,  когда  вдруг  где-то  громко  хлопнет  дверь  или  залает  собака.  И  уже  слабо  улыбались, пили  чай,  сжимая  кружки  до  белизны  пальцев,  но  теперь  уже  не  молчали.  Все  так  же  не  осмеливались  говорить  ни  о  чем,  когда  не  было  новостей,  касающихся  войны,  но  уже  говорили.  О  том,  что  дети  опять  без  спросу  убежали  на  реку,  о  том...Да  мало  ли  о  чем  можно  говорить,  но  так  часто  замолкали  на  полуслове,  вспоминая,  как  держат  за  руку,  как  обнимают  родные,  дорогие,  и  то  у  одной,  то  у  другой  пропадал  голос.
 
– Лена...

Как  бы  тихо  это  ни  сказали,  она  всегда  слышала,  подрывалась.  Испуганно,  словно  пропустила  что-то  важное.  Боясь,  что  проснулась  на  второй  зов,  или  на  третий.  Но  каждый  раз  просыпалась  на  первый.  Боялась,  что  что-то  случилось  со  Степкой,  но  в  темноте  высилась  другая  фигура.

– Матвей!  –  обняла  его,  чувствуя  запах  гари  и  пороха,  стряхивая  с  плеч  пыль  взорванного  асфальта.  Зажигала  в  доме  свет,  обнимала  Матвея,  усаживала  за  стол,  и  все  улыбалась,  да  только  постоянно  оборачивалась  к  двери,  которая  не  открылась  снова.  Матвей  жевал,  радостный,  разогретый  ужин,  утверждал,  что  без  ее  супа  соскучился  и  вообще  без  супа  Лены  жизнь  –  не  жизнь.  Обещал  Степке  рассказать  все  чуть  позже,  и   вообще  отправил  мальчика  спать,  пообещав  уши-то  надрать.  Когда  Степка  ушел  в  свою  комнату,  обиженный,  Лена  уже  ставила  перед  Матвеем   чай.  И  снова  обернулась  к  двери.

– Лена,  сядь,  успокойся.  Он  жив,  здоров,  почти  цел... Да  не  смотри  ты  так  на  меня,  я  почти  не  виноват.  Перестань  на  меня  так  смотреть,  потом  объясню.  Он  просто  задержался,  он  придет,   он  вернется,  просто  чуть  позже.

Матвей  поднялся,  поймав  Лену  за  руку,  и  притянул  к  себе.  Обнял,  гладя  по  растрепанным  волосам,  в  которых  добавилось  серебристых  ручейков.

– Как  была  дурой,  Ленка,  так  и  осталась. – Он  вернется,  я  тебе  врал  когда-нибудь?
– Минимум  трижды  в  день.
– Дура  ты,  Ленка,  хоть  и  мама,  -  покачал  головой  Матвей,  отпуская  женщину.

Послушайте,  как  падают  листья.  Остановись  хоть  на  миг,  чтобы  услышать  сухой  шорох.  Замер  на  мгновение  золотой,  с  красными  разводами  крови,  кленовый  листок  на  ветке,  прежде  чем  упасть,  отяжелев  от  собственной  смерти.  Вот  зашуршал  тонкими,  резными  осиновыми  листочками,  с  которыми  последний  раз  поцеловался,  прежде,  чем  упасть  на  землю.  Сидела  на  корне  древней,  как  мир,  сосны,  и  все  смотрела,  смотрела  в  сторону  дороги,  все  ждала  знакомую  фигуру,  последнюю  фигуру,  что  еще  может  прийти.  А  фигуры  все  не  было,  и  приходилось,  кутаясь  в  старую  шаль,  возвращаться  домой,  чтобы  увидеть,  как  Степка  взахлеб  слушает  рассказы  Матвея,  в  которых  он  был  героем,  в  которых  война  –  это  так  захватывающе,  в  которых  каждый  взрыв  –  не  взрыв,  а  салют,  и  не  гибнут,  совершенно  не  гибнут  люди.  Да  только  Матвей  поднимал  глаза,  и  в  них  уже  не  было  тех  искорок,  тех  чертей.  Он  знал  теперь  цену  войны,  на  нем  остались  шрамы,  да  и  слышать  на  правое  ухо,  хоть  сам  не  признавался,  он  стал  хуже.  Да  только  отворачивался  от  Лены,  и  снова  улыбался,  и  размахивал  руками,  подкрепляя  слова,  рассказывая  про  мину,  от  которой  он  всех  спас.

Парадокс  ночи  в  том,  что  время  –  изменяется.  Тянется,  словно  резина,  а  потом  так  незаметно  летит,  что  не  успеваешь  заметить,  как  остыл,  заледенев,  в  кружке  чай.  Перед  самым  рассветом,  когда  сумрак  менял  темноту,  когда  влага  проникала  сквозь  приоткрытое  на  кухонке  окно,  поднималась  со  стула,  откладывая  в  сторону  старую,  с  блестящими  от  множества  листавших  пальцев  страницами  книгу,  которую  пыталась  читать,  спасаясь  от  невероятной  длины  очередной  ночи.  И  сердце,  словно  повинуясь  времени,  билось  так  редко-редко.
Нахмурилась,  пытаясь  понять,  как  так  незаметно  мог  ускользнуть  Стёпка,  что  не  слышала.  Поджимала  губы,  поражаясь  скрытности  его,  улыбалась  слабо,  догадываясь,  в  каком  направлении  мог  уйти,  да  только  кого  ему  да  скрывать?  Ох  уж  получит...

Ударом  тока  по  кончикам  пальцев  пришло  понимание,  что  в  сумраке,  совсем  близко,  есть  кто-то  еще.  И  подняла  глаза,  все  так  же  забавно  нагнувшись  в  поисках  сапог,  чтобы  увидеть  оживший,  воскресший  сон.  Да  только  воскрес  ли,  сбылся  ль  сон?  Смотрел  на  него,  родного,  чуть  тронутого  светом  из  открытой  двери,  невероятно  необходимого,  и  не  выдержала.  Несколько  шагов  до  него  даже  не  запомнила,  только  прижалась  к  нему,  как  могла  крепко,  чтобы  даже  сквозь  выстуженную  ночью  форму  почувствовать  тепло.
Он  что-то  говорил,  а  она  лишь  мотала  головой.  Не  чувствовала  ни  холода,  ни  ветра,  ни  росы,  в которой  умывала  пятки,  только  его  тепло.  И  слезы,  слезы  страха  за  него,  слезы  радости,  слезы,  которые  она  не  пролила  во  время  прощания  –  все,  что  застряли  в  горле,  но  которые  она  так  хорошо  держала  в  себе,  внезапно  покатились  по  щекам. Вернулся...

– Витенька...  –  прошептала,  когда  он  просил  посмотреть  на  него,  говорил,  что  все  хорошо.  Да,  все  хорошо,  все  лучше,  чем  может  быть.  Она  просто  счастлива,  а  счастье... Оно  бывает  и  таким,  когда  нечем  дышать  и  ничего  не  можешь  сказать,  когда  все  сжимается,  до  боли,  до  хруста,  до  самого  основания,  чтобы  распрямиться  теплом.  И  целовала,  целовала  свежие  шрамы  на  щеке,  целовала  губы,  целовала  лоб,  умывая  солью.
Поднялась  на  мысочки,  а  потом  встала,  как  в  далеком  детстве,  на  витины  ботинки,  босыми  пальцами  поверх  черной  кожи,  чтобы  оказаться  еще  немного  выше,  прислониться  лбом  к  его  подбородку,  закрыть  глаза.

Утро  никогда  не  опаздывало.  Собачьим  лаем  ли,  просыпающимися  соседями,  рассветом.  Разбавляло  серость  водой,  вытравляя  темноту  из  воздуха.  И  не  хватало  времени,  чтобы  остаться  вместе.  И  ночь  больше  не  укрывала  простое,  человеческое  счастье.
Лена  обняла мужа  за  шею,  испуганно  прижимаясь  к  нему  и,  улыбаясь,  уткнулась  в  его  плечо.