Пески

 За обедом отец сказал: "Бензин кончается. На Пески надо".
Мать вздохнула: ничего не поделаешь. Надо. Без бензина никак.
На дворе был 85-й год.
И вот тут придется длинно и, наверное, скучно... Но, как говорится, се ля ви.
Бензин нужен был 72-й. Или... хм, 76-й. Можно было бы и более качественный, но, во-первых,  лодочные моторы на АИ-93 не рассчитаны, то есть - масса сложностей, хоть и преодолимых.
Во-вторых, бензина не купить вообще никакого. Совсем.
И ещё...
"Семьдесят второй" к тому времени изменился. Стал зелёным. Семьдесят шестой изначально был на вид как слабая марганцовка. Означало это вот что: этилированные. Тётя Нюся доходчиво объяснила - не просто вредно, а вреднее и опаснее некуда. Мы, конечно, поверили: работала она химиком на военном заводе. Так что сами понимаете.
Это, так сказать, раз.
Во-вторых, бензина надо много. По деньгам примерно 360 р. Три средних месячных зарплаты. Почему так много сразу, позже будет понятно.
Это два.
В-третьих, кому нужны эти рубли деревянные? Ничего на них не купишь, ничего не стало. Дефицит. Всего.
Это три.
Но.
Самый дефицит - это водка. Если правильно помню, по талонам, литр в месяц, и по вызывающей скрежет зубовный цене: 9 руб. с копейками за пузырь. До сих пор уверен, что это основная причина распада Союза. Вот что хотите говорите, а выглядело именно так. Пить-то меньше не стали.
Нашей семье всё это было, однако, на руку. Вот они, две бутылки. Никто их пить не будет, никто у нас не пьёт. Сменяем на бензин по твёрдому курсу - бутылка "магазинки" на три двадцатилитровых канистры.
И снова - "но". И еще какое...
                ***
Такого места - Пески - ни на одной карте не было. А в натуре - ещё как было. Там шоссе проходило у самой воды, там перегружали с барж на самосвалы песок, там гужевалась, отдыхала и ночевала шоферня с нескольких областей.
Конечно, ели-пили-спали, чинились, вели свои разговоры, решали свои вопросы, купались в сезон. Но не только.
БухАли. А значит, неизбежные последствия: дрались, и, бывало, очень всерьёз. Тут и костры, и музло, и... Ну да. Самые жадные, глупые и самые предприимчивые девки со всей округи. О таком и думать-то зазорно. Но еще - значит, и самогонка. Обмен одного дефицита на другой. Это уж у кого какой.
                ***
И менты. Монтировкой по хлебалу - так, ерунда. А вот самогон, да после печально известных указов... И неотменённой статьи за торговлю им.
И продажа - (тоннами!) государственного бензина "налево". То есть воровство и скупка краденого. Махровая уголовщина. И срокА серьёзные.
Это тебе не "хулиганка".
Одним словом - золотое дно! Нет! Платиновое, брюликами выложенное, с голубой каёмочкой.
Стрёмно. Опасно до крайности.
Да просто - откровенно х...ёво.
И, до кучи, отцу уже полтинник, и в одиночку перетаскать-перевозить на лодке и на тележке 120 литров бензина ему уже едва ли под силу.
                ***
Вот почему за столом он заговорил с мамой. Вот почему взглянул на меня так серьёзно. Вот почему мама так тяжело вздохнула. Ничего не поделаешь. Вечером мы с отцом вдвоём едем на Пески за бензином.
***
Когда мы двинулись в путь, солнце уже село. Было прохладно.
Я вёз тележку с пятью канистрами, а отец нёс сумку с аккуратно завёрнутыми в газету двумя бутылками "магазинки". Нёс осторожно... Нет, не так. А так, как носят заряженное оружие. Помню, мне это даже показалось немного странным.
Погрузились, отчалили. Делал всё я, и толкался шестом, и заводил, и правил потом - прямо на вечернюю зарю, наискосок через весь залив. Справа чуть светились огоньки деревни, потом - спортлагеря. Слева, вдалеке, были острова. Сначала Большой, со стоянками туристов. И чуть-чуть был виден огонь костра. Потом просто безымянные островки с протоками, непролазно заросшими камышом. Там водились выпи и цапли, и, где чуть посуше - пропасть гадюк. И там не было в сумерках границ между мелкой стоячей водой, топкой трясиной и хмурым, беззвёздным небом. Там очень редко кто бывал. Что там делать? Если только сгинуть бесследно. Это была наша главная защита и оборона. И своих-то там не было. А чужих... Попробуй сунься.
Рыбаки рядом бывали, это да. Лини - водяные поросята - там водились. И щуки, конечно. Некоторые - здоровеннные, одна морда чуть ли не как у лошади. Там ставили всякие браконьерские снасти типа "телевизоров".
Лабиринт заросших водорослями и всякой водяной травой проток с чёрной, торфяной водой. И комарье - хлопнешь по рукаву, след останется. С непривычки такой пейзаж мог тоски нагнать - мало не покажется.
Но были тут и разные птицы, и роскошные водяные лилии с холодным, дурманящим ароматом, и милые жёлтые "кубышки".
Справа теперь был Муравьиный остров, тоже с огоньками костров.
Отец махнул рукой - меняемся. Хмурым поздним вечером пройти по этим протокам я не мог. Опыта маловато, да и видел я уже и тогда не очень, а очки, ясное дело, не носил. Просто немыслимо.
Тихо-тихо тарахтит на малых оборотах "Ветерок". Зудит комарьё. Нет-нет - плеснёт где-то рыбина. Медленно, медленно, тихо, осторожно! Намотаем что-нибудь на винт - будем морочиться в темноте. И к берегу не пристанешь, нет здесь берегов, только низкое, иссиня-серое небо над шуршащими камышами - до горизонта.
Наши места, только наши, больше ничьи. Туристы, конечно, стоят - на Большом, на Муравьином. Покупают в деревне молоко, овощи, ягоды. Просят набрать воды из колодца. Кто-нибудь сердобольный объяснит: местная вода чистая, но железа в ней столько, что покойники на кладбище не гниют. Вскипятите, угля бросьте - может, животы с непривычки меньше болеть будут.
И так всё: рыбалка, грибы - места знать надо. И ещё кучу всего...
                ***
Поредели камыши. И - вот он, простор! Отец прибавил обороты до полных, подуло ветерком, заплескались волны. На левом берегу шумит шоссе, бегут по нему огоньки - машины. Заря догорает чуть правее... Но отец сосредоточен, напряжён, даже в сумерках видно, как резче обозначились глубокие складки от крыльев носа к опущеннным уголкам губ. Он осматривается.
Конечно, баржу, теплоход, "Метеор" или катер и видно, и слышно за несколько километров, но...
Огни у нас не горят, идём вдоль низкого правого берега, чтобы меньше видно и слышно было.
Бережёного Бог бережёт, а небережёного конвой стережёт.
Отец закладывает широкий, плавный поворот к левому берегу и сбавляет обороты. Мотор постукивает негромко. Слышна музыка, иногда смех, голоса; видно с десяток самосвалов на песке, пару костров и фигурки людей на фоне огромных куч песка. Дальше, за редкими тополями - гул и огни шоссе...
Отец выключает мотор, лодка скользит по инерции,  и нос с чуть слышным шорохом выползает на берег немного в стороне от машин.
И всё равно мы сейчас как на ладони. Ни звука лишнего, ни минуты лишней!
Вообще-то мне надо лодку караулить. Но это, во-первых, бессмысленно - никуда я без отца не уеду; во-вторых, мне любопытно; и в третьих...
Ссыкотно мне. Сидеть одному в лодке в почти полной темноте...
Нет. И я иду за отцом, в паре шагов позади.
Вот крайний самосвал. Шофёр только что перестал копаться в моторе, стоит, вытирает ветошью руки. Немолодой. Это хорошо: молодые совсем дурные бывают.
Темно, но видно седой ёжик волос, светлые глаза, худое лицо со впалыми щеками и хрящеватым носом.
- Здорово, - вполголоса произносит отец.
- Здорово, - так же вполголоса отвечает шофёр.
- Бензин есть?
- Сколько?
- Сто двадцать.
- Семьдесят шестой, - говорит шофёр значительно.
- Литр "магазинки", - в тон ему отвечает отец.
Открывает сумку, снимает обёртку. Шофёр берёт бутылку, кивает. Как он ни старается, а всё же чуть-чуть заметно: проняло.
Не сивуха разбодяженная, вонючая, с радужной плёнкой поверху. Два пузыря "магазинки"!
Подваливай к любому костру: закусь, музло, компания, душевные разговоры... Ну, и девка, если есть охота...
Тьфу ты! Сейчас об этом думать, да ещё при отце!
Но меня они оба старательно не замечают, мне тут вообще не место.
Шофёр протягивает отцу руку, большую, тёмную, со следами масла, резко пахнущую бензином. Отец протягивает ему свою, такую же.
Человек с дороги и человек с реки обмениваются рукопожатием. Сделка заключена.   
                ***
Вот теперь быстро. Несём канистры, ставим, журчит и воняет бензин. Две бутылки у шофёра в кабине, дверца открыта, процесс идёт. Наконец шофёр и отец поднимают руки, - счастливо! Самое трудное - вкорячить в лодку полную пятидесятилитровую канистру и оттолкнуться. И, хошь, не хошь, звук, когда отец заводит мотор, громкий, резкий! Тут же - полный газ, и вправо, вправо! Вдоль берега, того же самого, но теперь левого - минут двадцать. Долго, ох, как долго... Но каждая минута и каждый метр - к дому.
Влево, в камыши, в протоку, малый газ. Ушли.
Но отец всё равно напряжен - вижу по его позе, когда оглядываюсь. Темно... Только небо чуть светлее. Как он находит дорогу? Руки помнят: тяжёлые, мозолистые, но такие памятливые и чуткие...
Вот и залив. На островах, вдалеке, догорают костры. Пахнет речной водой - ах, как сладко... И огоньки деревни впереди. Мы у себя...
Выдыхаем. Теперь отец сидит расслабленно - минут десять отдыха перед выгрузкой, опять же в темноте.
Здорово намаялись, когда грузили канистры на тележку и потом тащили её до дома. Но вот бензин в хранилище, под землёй.
Мы споласкиваемся в холодной бане, одеваемся в заботливо оставленную мамой чистую одежду. Теперь - ужинать!
                ***
Петька уже сидит за столом, болтает ногами, рассказывает, как копал картошку на ужин, помогал её чистить. Это мама заняла его делом, чтобы не очень переживал, что мы его с собой не взяли - нет, конечно. А маме помощник, молодец.
Своя картошка, да с селёдкой, вымоченной в молоке, да мамин непростой чай, да - по случаю - клубничное варенье!
Мы все улыбаемся, даже отец: слегка, но несомненно. Это с ним нечасто бывает.
Большое дело сделали!
Мама так довольна, что мы вернулись, живые-здоровые и с бензином, что она, сама не замечая, начинает напевать.
"Летят по небу самолёты-бомбовозы,
Хотят сровнять меня с землёй,
А я, молоденький мальчонка, лет пятнадцать,
Двадцать-тридцать, сорок, может с лишком,
Лежу с оторванной ногой.
Ко мне подходит санитарка,
Звать Тамарка,
Сиськи набок, ять такая,
Давай тебя перевяжу,
На санитарную машину "Студебеккер"
С собою рядом положу..."
Так она поёт, пока домывает посуду,  и с этой песенкой мы все укладываемся спать.