Ночной разговор

Глава I

  Вечерний город не дышал — он хрипел, как астматик, у которого отобрали ингалятор. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным молекулами мокрого асфальта, дешевого табака и жареного мяса, чей жир шипел на грилях где-то в недрах кухни, словно души грешников.

  Вывеска пивной «Гамбринус» мигала с ритмичностью эпилептического припадка. Буква «М» давно перегорела, превращая название в «Га бринус» — нечто среднее между галлюцинацией и бранью. Из распахнутых дверей, похожих на пасть левиафана, вырывались басы. Это была не музыка. Это была низкочастотная вибрация, от которой дрожали стекла и сворачивалась кровь. Там, внутри, в душном, липком угаре, праздновали чей-то юбилей. Люди, похожие на мокрых от пота манекенов, дергались в такт попсе, имитируя радость, имитируя жизнь.

  Максим вывалился на крыльцо, как водолаз, у которого закончился кислород. Дверь за ним захлопнулась, отсекая звуковую волну, но шум в голове не утих. Он звенел в висках, перекатывался шариками ртути. Максим шатался. Мир вокруг казался нарисованным плохим художником-авангардистом: фонари расплывались в желтые кляксы, тени были слишком длинными, слишком хищными.

  Ему нужно было вдохнуть тишины. Но тишина в этом городе стоила дороже героина.

  Он прижался спиной к холодной стене. Кирпич был шершавым, реальным — единственное, что удерживало его от падения в бездну собственного опьянения. И тут он увидел его.

  У стены, прямо на сыром бетоне, сидел человек. Он был частью пейзажа, как мусорный бак или трещина в асфальте. Длинные седые волосы, слипшиеся в дреды, свисали на плечи, покрытые старой армейской курткой цвета хаки. На куртке не хватало пуговиц, зато хватало пятен — карта его путешествий по дну жизни.

  Глаза. В них не было той липкой, собачьей просьбы, которую обычно видишь у нищих. В них не было страха. Это были глаза существа, которое видело изнанку мира и нашло её скучной. Местный городской сумасшедший. Шаман помоек. Диоген теплотрасс. Его звали «Хиппи».

  Максим посмотрел на пластиковые стаканы в своей руке — дорогущая водка плескалась там, как жидкое стекло. В другой руке был бутерброд: кусок хлеба, намазанный маслом и ломоть ветчины, похожий на маленькое слонячее ухо.

  Не говоря ни слова, движимый каким-то фатальным импульсом, Максим протянул это подношение сидящему.

  Хиппи не удивился. Он принял стакан и бутерброд с таким аристократическим достоинством, словно Максим был послом иностранной державы, вручающим верительные грамоты, а не пьяным клерком с закуской. Это была не подачка. Это была Трубка Мира.

  Он выпил и вытер губы рукавом, оставив на ткани влажный след, и вгрызся в бутерброд.

— Слышишь их? — вдруг спросил Хиппи.

  Голос его прозвучал пугающе чисто. В нем не было хрипотцы алкоголика или безумия шизофреника. Это был голос диктора, вещающего о конце света по радио.

  Он кивнул на дверь, за которой бушевал праздник.
— Они думают, что они вместе. Что у них «тусовка». Что они единый организм. Но они так же одиноки, как The Beatles в шестьдесят пятом.

  Максим моргнул. Реальность слегка качнулась.
— Причем тут… «Битлз»? — язык его заплетался, но мозг зацепился за абсурдность сравнения.

Глава II

  Хиппи откусил еще хлеба, глядя куда-то сквозь мокрый асфальт, сквозь земную кору.

— А ты подумай, — сказал он, и в его голосе зазвенели металлические нотки. — Шестьдесят пятый год. Перед ними лежал весь мир. Буквально. Не фигурально, парень. Любая дверь в любой точке глобуса открывалась пинком. Короли, президенты, диктаторы — все стояли в очереди, чтобы просто пожать им руку. Миллионы женщин готовы были разорвать себя на сувениры ради одного их взгляда. Казалось бы — вот он, Абсолютный Доступ. Бог-режим. Общайся — не хочу. Впитывай вселенную.

  Хиппи поднял узловатый палец к небу, где за грязно-оранжевыми облаками не было видно ни одной звезды.

— Но знаешь, что это было на самом деле? Это была изоляция уровня строгий режим. Они видели этот мир только через бронированное стекло лимузина или окно отеля «Plaza». Мир превратился для них в телевизор без звука. Чем больше людей хотело их, тем меньше людей они могли впустить в себя.

  Максим присел на корточки. Ноги гудели. Рассказ бомжа начинал обретать форму гипнотического трипа. Он почти видел этот лимузин, плывущий сквозь океан кричащих лиц.

— Их круг сжался, — продолжал Хиппи, рисуя в воздухе невидимую петлю. — Сначала до ста человек. Потом до десяти. А потом — до четырех. Джон, Пол, Джордж, Ринго. Четыре всадника музыкального Апокалипсиса, запертые в золотой клетке. Они могли говорить только друг с другом, потому что никто другой во вселенной больше не понимал, каково это — быть ими.

  Хиппи усмехнулся, и в этой усмешке сквозила горечь тысячелетий.

— А потом и этого стало много. Четыре — это тоже толпа, когда тебе нечем дышать. И они сбежали. Кто куда. Кто в Индию, к молчаливым гуру, сидеть в позе лотоса и пытаться выключить шум в голове. А кто — на глухое ранчо в Шотландии, чтобы стричь овец, пить виски и не видеть ни одной человеческой души. Пол Маккартни, бог мелодии, стоял по колено в навозе и был счастливее, чем на стадионе «Ши».

— К чему ты клонишь? — тихо спросил Максим. Дым от сигареты Хиппи смешивался с туманом, создавая причудливые узоры.

  Хиппи повернул голову. В свете мерцающей вывески его лицо напоминало маску античного трагика, вырезанную из старого дерева.

— К тому, парень, что душа человека — это не бездонный колодец. Это не океан. Это инженерная конструкция.

  Он постучал себя пальцем по груди, там, где под грязной курткой билось сердце.

— Это, скорее, электрическая розетка. Удлинитель с ограниченным числом гнезд. У тебя их, может быть, пять. У кого-то семь. Гении эмпатии имеют десять. Но это предел. И абсолютно неважно, стоишь ты на сцене стадиона «Уэмбли», когда сто тысяч глоток орут твое имя, или сидишь в этой обоссаной подворотне. Физика неумолима. Ты физически не можешь подключить к себе больше потребителей, чем позволяет твой плавкий предохранитель.

  Ветер швырнул горсть сухих листьев им под ноги. Они зашуршали, как старые банкноты.

— Мы живем в самой масштабной галлюцинации в истории, — голос Хиппи стал жестче. — Иллюзия, что доступность общения рождает близость. Интернет, смартфоны, самолеты... Нам кажется: «Я могу написать кому угодно! Я могу коснуться любого!». Чушь. Цифровая ложь. Природа смеется над нами, скалит свои гнилые зубы. Ей плевать на твой 5G и оптоволокно. У тебя есть лимит пропускной способности сердца. Число Данбара, помноженное на коэффициент душевной боли.

  Хиппи сжал пустой стакан, пластик жалобно хрустнул.

— Попробуй впихнуть в эту розетку весь мир. Попробуй воткнуть туда тысячу вилок. Знаешь, что будет? Пробки выбьет к чертям собачьим. Искры, дым, запах паленой изоляции. Ты сгоришь, как дешевый китайский трансформатор, подключенный к высоковольтной линии.

  Он наклонился ближе к Максиму. От него пахло не только спиртом, но и чем-то древним — землей, дождем и фатализмом.

— Поэтому богатые и знаменитые часто самые одинокие суки в этом мире. Они исчерпали свой лимит на пустых рукопожатиях, на светских улыбках, на ничего не значащих «как дела?». Их гнезда заняты фантомами. Для настоящего тока места не осталось.

Глава III

  Максим молчал. Слова падали в его сознание тяжелыми камнями, поднимая муть со дна. Он вспомнил свою жену, с которой развелся год назад. Вспомнил «друзей» из офиса. Вспомнил бесконечную череду лиц в Тиндере — свайп влево, свайп вправо, конвейер мяса и надежд.

— Так почему тогда... — Максим запнулся. Мысль была скользкой, как угорь. — Почему с теми, с кем вроде бы всё должно срастись... с кем общие интересы, один социальный статус, одинаковые книги на полках... почему ничего не выходит? Скука. Холод. А вот так, случайно, на улице... или в поезде... встречаешь человека, и через час понимаешь — это оно?

  Хиппи посмотрел ему прямо в глаза. И в этот момент Максиму показалось, что бомж видит не его лицо, а рентгеновский снимок его души. Видит все трещины, все переломы, все плохо сросшиеся кости.

— А вот тут, мой друг, и кроется главная шутка Мироздания. Самый черный юмор Создателя.

  Хиппи говорил тихо, почти шепотом, но каждое слово гремело, как гонг.

— Мы, идиоты, ищем людей по принципу «пазла». Мы думаем: «О, у нас совпадают края! Мы оба любим джаз, мы оба веганы, мы оба смотрели Тарковского». Мы строим отношения логикой, как строят дома из лего. Но это всё — декорации. Картон. Труха.

  Он опрокинул в рот последние капли водки, словно ставя точку в приговоре.

— Истинная близость — это не совпадение интересов. Это совпадение пустот.

  Максим замер. Время вокруг замедлилось, превратившись в вязкий гель. Звуки из «Гамбринуса» стали далекими, словно из-под толщи воды.
— Чего? — выдохнул он.

— Пустот, парень. Дыр. Черных дыр внутри нас.

  Хиппи развел руками, обнимая невидимую пустоту.

— У каждого из нас внутри выгрызена дыра. Уникальной, сука, формы. Это не просто «проблемы». Это наши детские травмы, наши ночные кошмары, наши унижения, наш страх смерти, наше тотальное, космическое одиночество. Это то, чего в нас нет. Искалеченная геометрия души.

  Глаза Хиппи сверкнули фанатичным блеском.

— Когда ты пытаешься общаться с кем-то «правильным», «подходящим», ты пытаешься приложить к своей рваной ране чужой стерильный бинт. Или подорожник. Вроде полезно, вроде правильно... но не держится. Отваливается. Кровь продолжает течь. Потому что выпуклость его «нормальности» не входит в твою впадину «боли».

  Он ткнул пальцем в сторону звезд, которых не было видно.

— А случайная встреча... — голос Хиппи стал мягким, обволакивающим, как бархат в гробу. — Это когда ты, пьяный, разбитый, с кровоточащей душой, выходишь к такому же искалеченному бродяге. И вдруг... Вдруг ваши пустоты идеально входят одна в другую.

  Максим представил это. Два неправильных, изломанных куска материи, которые соединяются не краями, а своими разломами.

— Твоя паранойя идеально ложится в его депрессию. Твой страх быть покинутым идеально стыкуется с его страхом поглощения. Вы не касаетесь друг друга достоинствами. Вы целуетесь своими травмами.

  Хиппи поднялся. Он казался огромным на фоне низкой луны, пробившейся сквозь смог.

— И это создает вакуум, парень. Герметичный вакуум. Когда воздух откачан, две детали слипаются так, что их не разорвать никакими силами. Этот вакуум держит крепче любой сварки, крепче любого брачного контракта. Вы держитесь друг за друга не потому, что вам хорошо. А потому, что по отдельности вы снова начнете истекать кровью. Это и есть любовь. Или проклятие. Называй как хочешь.

***

  Дверь «Гамбринуса» снова распахнулась. На крыльцо вывалилась компания — потная, громкая, счастливая своим бессмысленным счастьем. Дешевая попса ударила по ушам: «...я люблю тебя до слёз...».

  Магия момента лопнула, как мыльный пузырь.

  Хиппи вдруг сгорбился, снова став просто старым бомжом в грязной куртке. Он подмигнул Максиму, и в этом подмигивании не было ничего, кроме усталости.

— Бывай, парень. Береги свои предохранители. И не ищи тех, кто любит твою музыку. Ищи тех, кто понимает твою тишину.

  Он развернулся и побрел в темноту переулка, растворяясь в тенях, словно призрак, выполнивший свою миссию.

  Максим остался стоять один. В руке он сжимал пустой пластиковый стаканчик. Он чувствовал, как внутри него, где-то глубоко, за ребрами, зияет огромная, неправильной формы дыра. Пустота, которая ждала своего наполнения.

Ветер усилился, гоняя по асфальту мусор. Пахло дождем и безнадежностью. Но впервые за многие годы Максиму стало чуть легче дышать. Он знал диагноз. Осталось найти вторую половину сломанного целого.

Он швырнул стакан в урну. Тот ударился о край и упал мимо.
— Фатализм, — прошептал Максим и пошел прочь от света, в темноту, туда, где настоящая жизнь.