Зап-ки сл-ля. Кн3. Горьк хлеб сл-ля Краснодар-2

Но я не бездумно тащил в суд любого, кто попал в поле моего зрения. С каждым человеком я разбирался с учётом конкретной обстановки. Если я не считал это нужным, никто не мог заставить меня отдать человека под суд, даже если в его действиях и был состав преступления.
В августе 1979 года я прекратил уголовное дело в отношении лейтенанта в/ч 77136 Стрельцова В.Н. Он на личном автомобиле ехал в отпуск с женой и малолетней (годик) дочерью. Дорога была дальняя, из города Пришиба Азербайджанской ССР. В связи с тем, что стояла жаркая погода, а дочь плохо переносила жару, Стрельцов, в основном, двигался ночью, и вследствие этого был в утомлённом состоянии. Примерно в 3 часов 01.07.1979 года неподалеку от города Кропоткина он не справился с управлением, автомобиль опрокинулся и несколько раз перевернулся. Жена и дочь Стрельцова выпали из автомобиля. Жена получила тяжкие телесные повреждения, а дочь погибла. И сам Стрельцов получил серьёзные (менее тяжкие) телесные повреждения, а автомобиль был полностью разбит.
Он совершил преступление, предусмотренное ч. 2 ст. 211 УК РСФСР, и срок наказания по статье приличный. Но разве можно наказать его больше, чем он сам себя наказал. Своего погибшего ребёнка он вряд ли когда-нибудь забудет. Уголовное дело я прекратил с признанием состава преступления (по ст. 6 УПК РСФСР), и прокурор со мной согласился.

Но даже, если порой руководство с моим решением о прекращении дела не соглашалось, я отстаивал своё решение, вплоть до обращения к прокурору округа.
У меня сохранились мои возражения прокурору округа на решение начальника следственного отдела ВП СКВО майора Яровикова, отменившего моё постановление о прекращении уголовного дела по автопроисшествию с участием водителей военнослужащего Полковникова и гражданина Ковалёва. Не было у дела судебной перспективы.
 
 
 


Оторвусь от служебных дел, чтобы коснуться бытовых вопросов.
Квартиру я получил прекрасную. Двухкомнатную, с балконом. В тихом месте и в 20 минутах ходьбы от места службы, так что в обеденный перерыв бегал кушать домой.
С одной стороны была улица Коммунаров с проложенной по ней трамвайной линией, откуда можно было легко доехать до ж/д вокзала. С другой - бульвар по улице Красной - главной улице города. В одном её конце был кинотеатр «Аврора», куда мы довольно часто ходили. Поблизости был крупный торговый центр, рынок, цирк, драматический театр, музыкальный театр, зал филармонии. Несколько кинотеатров было по другую часть (в стороны реки Кубань) улицы Красной. Там же – музей изобразительных искусств и исторический музей. Упиралась улица Красная в прекрасный центральный парк. Всё это было исхожено-перехожено.
Военная прокуратура располагалась в штабе армейского корпуса примерно посередине улицы Красной. Здесь тоже была остановка трамвая. В нескольких кварталах от прокуратуры располагался речной вокзал и набережная реки Кубань.
Таня с Денисом часто приходили вечером ко мне на работу, и мы гуляли по городу. Она быстро обзнакомилась с соседями, проблемы общения у неё не было. Как и у Дениса. У нас было двое соседей по лестничной площадке (спортсмен и начальник штаба ракетной бригады). И с теми, и другими мы дружили. Летом на выходные ездили в лагерь отдыха спортсменов в пос.Джубга, чтобы покупаться в море. А на дачу ракетчика в станицу Марьинская на реке Кубань неоднократно ездили отдыхать, даже самостоятельно (Левкия Васильевна доверяла нам ключи). У ракетчиков был большой пёс по кличке Карай (восточно-европейская овчарка). Деня одно время очень дружил с псом, пока тот его не «тяпнул» (небольшой шрам на лице остаётся, по-моему, до сих пор).
Таня неплохо украсила квартиру (по мере наших возможностей, конечно), а вот распоряжаться финансами так и не смогла. Помню, в первый же месяц отдал ей зарплату полностью - хозяйничай. Через три дня она заявила мне:
- У меня деньги закончились!
- А как же мы будем жить до конца месяца?! Где мне сейчас взять деньги?!
- Но я всё нужное купила!
Короче, я понял свою ошибку, и больше от распределения денег не устранялся. Пришлось вступить в кассу взаимопомощи. В кредит купили телевизор, а потом дорогой (за 700 рублей) ковёр размером 2м х 3м, и у нас в обеих комнатах на стенах было по ковру. Постепенно купили две кровати и несколько книжных полок. Короче, обустраивались. Никаких конфликтов между нами не было. Краснодар в этом плане - светлый период нашей жизни. А для Дени - так вообще «золотой век». Он был всеобщим любимцем.

 
На этой фотографии мы на первомайской демонстрации.

 
А на этой фотографии Деня с отцовским погоном (ещё старшего лейтенанта). То есть снято ещё в самом начале нашего проживания в Краснодаре (до 22 марта 1979 г.).

 
А на этой фотографии Деня со своим четвероногим другом Караем (ещё до того момента, как тот «цапнул» Деню).

Конечно, Татьяна старалась и накормить меня, и создать нормальные бытовые условия для отдыха. Но… во-1-х, она время от времени ездила в Махачкалу на сессию. Естественно, забирала Дениса, и я оставался один. А, во-2-х, у меня командировки шли одна за другой, когда и не доешь, и не доспишь. Территория «под нами» было огромная: весь Краснодарский край (без черноморского побережья), а также часть Ставропольского края и Калмыкии. Не везде были военные гостиницы, а устроиться в гражданские было очень непросто. Торчишь-торчишь в холле гостиницы, пока не сжалятся, или не пристроишься на лавке где-нибудь в комендатуре. Короче, я стал уставать и болеть. Я часто буду попадать в Краснодарский военный госпиталь, так что Шорохов как-то даже сделает мне «предупреждение», что отразит это обстоятельство в моей аттестации.

Моё письмо в Развильное (30.09.79 г.): Здравствуйте, мама, папа, Сергей, Саша и Таня!
Сразу после приезда из дому я попал в госпиталь и две недели пробыл там. У меня была ангина.
После выписки из госпиталя сразу выехал в командировку в Калмыкию и неделю был там.
Послезавтра снова уезжаю в командировку до конца недели, а по приезде - вновь в командировку. Пока не закончу дела.
Очень устал, но прокурор обещал, что числа с 15 октября отпустит меня в отпуск. Хорошо бы было.
Татьяна с Денисом ещё не приехали. Писем от них тоже нет, поэтому не знаю, когда они приедут.
Соседка говорила, что, когда я лежал в госпитале, Татьяна звонила ей домой и сообщила, что Денис здоров, но она сдаёт сессию в техникуме, поэтому не приезжает.
Вот и все мои новости.
Если отпустят в отпуск, приеду.
До свидания. Толик

 

Года не прошло, как я прибыл на службы в Краснодар, и вот такая усталость. Не от хорошей жизни, понятно.
Короче, я очень устал и ждал отпуска. Шорохов обещал отпустить в середине октября. Я купил путёвки «По Украине» (Харьков-Полтава-Светловодск-Кременчуг-Киев). Дениса договорился оставить маме и папе в Развильном.
Как мы радовались с Татьяной, когда прилетели в Харьков. Погода стояла чудесная. Золотая осень. И в Харькове, и Полтаве было тепло и очень красочно. В Полтаве побывали на знаменитом поле битвы Петра с Карлом, в местном театре, много просто бродили по городу. А когда переехали в Светловодск, вдруг выпал снег. В Кременчуге и Киеве было уже просто холодно. Тем более что в Киеве нас разместили где-то на окраине, и до города надо было долго добираться на трамвае. Одежды тёплой у меня не было. В Киеве увидели на меня какое-то пальтишко на рыбьем меху (из искусственной кожи и меха). Проблемы оно не решало, но лучшего всё равно не было. Купили.
Выражение «пустые магазины» очень показательно для того времени повального дефицита. В поездках бегали по магазинам, а вдруг здесь что-то удастся купить!

Вспоминается анекдот из того времени:
В грузинской школе идёт урок литературы. Ученик читает басню Крылова: «Вороне где-то Бог послал кусочек сыра…».  Прерывается и спрашивает: «Учитель, а разве есть Бог?!». «А разве сыр есть?!», - вопросам на вопрос отвечает ему учитель. - Так говорится!».

 
На этой фотографии я в Киеве в купленном там же пальто и шапке. Моё первое за время службы, за пять с лишним лет, пальто.  Денег не было. Но даже при наличии денег купить что-то стоящее было большой проблемой. Ведь и это пальто мы купили, во-1-х, в Киеве, где снабжение было получше, чем в целом по стране, и, во-2-х, что называется «по случаю»: просто попали в магазин в тот момент, когда товар «выбросили» на прилавок.

Как правило, путешествие в отпуск в моей службе «закрывало» год. Вот как я в своей «тетради учёта работы» подвёл итоги работы за 1979 год:
Расследовалось 21 уг. дело, закончено 18 уг. дел, 3 - иное направление. 12 дел (примерно 67 %) на 24 человека направлено в суд, 6 дел прекращено (по ст. 6 УПК РСФСР - 2 дела, по ст. 5 п. 2 - 2 дела, по ст. 5 п. 1 - одно дело, и по ст. 208 ч. 2 УПК РСФСР - одно дело). Информация командованию представлялась по 9 делам, представлений внесено - 27 (из них об условиях, способствовавших совершению преступления - 15, о допущенных процессуальных нарушениях - 12).
Сразу поясняю, что эта информация неполная. Не все дела, оконченные тогда, нахожу в ней. Видимо, торопился при составлении. Но, всё–таки она (эта справка) даёт представление, как я работал и насколько эффективно.

Письмо Татьяны в Развильное (29.11.1979 г.):
«Здравствуйте мама, папа и Сергей!
Доехали мы нормально. Правда, не совсем. Приехали - в Краснодаре дождь. Воскресенье пролетело незаметно. В понедельник Толик вышел на работу. Тут же его назначили дежурным. Неделя только прошла, а Толя уже уставший, видно давление. Дал ему прокурор два серьёзных дела. Бегает. В воскресенье в части случилось что-то с солдатом. Дежурный посмотрел в старый список, а по старому списку дежурный другой следователь. Заехали за Юрой. А в понедельник ни за что ни про что отругали Толика, что, почему он не выехал на место происшествия. Придираются уже ни за что.
Каждый вечер мы ходим встречать. Встретим и потом часа полтора гуляем. Вчера Толя говорит: «Приходите пораньше, пойдём в магазин, потом погуляем». Мы пришли минут десять седьмого и прождали до 21 часа 20 минут. Толя даже не ожидал, что так долго допрос продлится. По двенадцать часов работает, а если дежурит, то ещё больше. Идёт утром пораньше, чтоб всех обзвонить, а вдруг что-то случилось.
Вот такие у нас с первого дня дела. Толя уже думает о новом отпуске…»

Комментарий: Всё так. Меня сразу же по выходе из отпуска загрузили по полной программе. Татьяна пишет о «двух серьёзных делах», но «несерьёзных» у меня и не было.
О дежурстве: любил Лев Петрович, когда дежурил я. Если случался выезд на происшествие, то я всегда добросовестно осматривал место происшествия и организовывал первоначальные следственные действия, даже если дело было «не моё», то есть я его не получал в производство. Но на серьёзное происшествие Шорохов вызывал меня, даже если я не был дежурным: «Я это дело поручаю тебе, поэтому лучше, если ты сам осмотришь место происшествия!»
Не только в Краснодаре, но и в других прокуратурах тоже (окружная - не исключение) была дурацкая практика, что сам дежурный следователь должен обзванивать все поднадзорные части, комендатуры, госпитали, рай - и гор-отделы милиции и КГБ, не случилось ли за ночь (день, выходные и т.д.) каких-либо преступлений и происшествий с участием военнослужащих. Бунтовал, доказывал, что руководители этих учреждений согласно Закону (воинские уставы, УПК РСФСР др.) сами должны сообщать нам о таковых, надо только с них жёстко спрашивать за их сокрытие. Зачем же следователь тратит полчаса-час своего времени на лишнюю работу! Не убедил. Прокурорам удобнее было спрашивать со своего подчинённого. Коршунами они торчали над следователями, побуждая их работать как можно больше, «давать показатели», потому как за этим следовали «блага» для них: дальнейшее продвижение по службе, досрочное получение звания, награды.
Я уже упоминал в соответствующей главе, как начиналась моя служба, и военный прокурор Волгоградского гарнизона подполковник юстиции Маслов после первых же выходных дней высказал мне своё неблаговоление за то, что я в субботу не вышел на службу. Дескать, в войсках в субботу - парково-хозяйственный день, и мы поэтому должны работать. Глупость несусветная! У нас - ни парка, ни хозяйства, у нас - своя работа, у нас выезды на происшествия в любое время дня и ночи. Да и в войсках, по идее, участие офицеров в парково-хозяйственном дне жёстко регламентировалось. Правда, и там свои рвущиеся к званиям командиры старались «припахать» всех подчинённых. Нам бы (прокуратуре) вмешаться и пресечь беззаконие, а мы следовали в их фарватере.
Забегая несколько вперёд, упомяну словеса, которые прокурор ДВО генерал Субочев И.Ф. произносил и на оперативных совещаниях, и на партсобраниях: «Суббота - у нас обычный рабочий день. В воскресенье можно поработать часиков до двух-трёх, а потом взять под ручку свою благоверную и пойти погулять на набережную Амура». То есть прокурор округа лишил подчинённых выходных. Это при том, что уходить со службы раньше 20 часов было «моветоном» и осуждалось.
Помню, в Махачкале в 1982 году мы провожали в Группу советских войск в Германии члена моей следственной группы по делу Новикова, Бовтика и др. Славу Разинкина из ВП Волгоградского гарнизона. Каким радостным он туда ехал!
А потом мы узнали, что он там повесился, оставив записку: «Больше никто не будет называть меня вредителем и саботажником!». Негодяй-прокурор какой-либо ответственности не понёс. Он ведь проявлял «уставную требовательность».

И меня все прокуроры (в том числе и Шорохов) пытались заставить работать «без продыху». Всё мало им было. Шорохов после 18 часов ходил и заглядывал ко мне в кабинет, на месте ли я, не ушёл ли.
Вручая как-то мне очередную награду (какой-то ценный подарок от Главного военного прокурора), он сказал о моей работе: «Хорошо, но мало!». Я опешил:
- Да как же мало?! Я больше других заканчиваю дел, порой по пять дел в месяц, и дела эти повышенной сложности.
Шорохов это парировал так:
- Но ты мог бы и больше заканчивать, если бы больше работал.
- Я достаточно напряженно организовываю своё рабочее время и работаю очень эффективно!
- А если бы ещё в субботу выходил на службу, да после работы задерживался?!
- Лев Петрович! А может мне перейти на казарменное положение?! Прикажите!
- Но другие-то сидят по вечерам, и по субботам выходят!
- И, тем не менее, я больше их заканчиваю дел!
- Но они больше не могут, а ты мог бы!

Короче, правду говорят: обычная награда за хорошо выполненную работу это - ещё больше работы.

Я упомянул, что все наиболее сложные дела всегда доставались мне: авария самолёта во время учебного полёта, взрыв котла на производстве, столкновение танков во время учений. Причём, проверку по той же аварии самолёта проводил Копалин Л.П., а расследовать дело поручили мне: отбоярился Леонид Павлович! Тогда никто не знал, что с такими делами делать. Я первый в Вооружённых силах направил такое дело в суд, и виновный был осужден трибуналом, то есть я его вину ДОКАЗАЛ.

На этом деле (по обвинению авиационного механика в/ч 99311 прапорщика Коноплёва И.А. в совершении преступления, предусмотренного п. «а» 260 УК РСФСР) стоит остановиться поподробнее.
Обстоятельства дела: 18 октября 1979 г. в 11 час. 29 мин. во время выполнения полётного задания в в/ч 99311 (Ейское ВВАУЛ им. В.М. Комарова) потерпел аварию самолёт С-22 № 45 (заводской № 1907), пилотируемый майором Батеньковым В.А. На 12-й минуте полёта из-за разъединения разъёмной тяги управления стабилизатором последний застыл в положении «на подъём». В течение 9 минут лётчик для сохранения требуемой высоты пытался найти выход из создавшегося положения (поочерёдно создавал крены влево-вправо на 90-120 градусов, менял режим работы двигателя. Убедившись в том, что выполнить заход на посадку из-за неуправляемости самолёта в продольном отношении невозможно, он по команде ведущего пары, командира полка и руководителя полётов катапультировался, а самолёт столкнулся с землёй и разрушился.
Согласно заключению государственной комиссии под председательством заместителя командующего авиацией СКВО генерал-майора авиации Малеева, виновниками лётного происшествия явились авиационный механик ТЭЧ (технико-эксплуатационная часть) полка прапорщик Коноплёв И.А., начальник группы регламентных работ и ремонта на самолётах капитан технической службы Подосинников Н.П. и далее по вертикали вплоть до начальника училища генерал-майора авиации Подкопникова А.С.
Место падения самолёта в диаметре нескольких километров было оцеплено и прочёсано, все фрагменты самолёта собраны и потом «разложены на бетонном контуре самолёта. Болтающаяся контровочная проволока, забоины резьбовой части стержня тяги и отпечатки от соударения торца конуса тяги о качалку дали комиссии основания сделать вывод, что причиной аварии стало то, что во время последних регламентных работ накидная гайка на тяге стабилизатора не была законтрена и в полёте отвернулась.
Коноплёв и Подосинников с заключением комиссии не согласились и свою вину отрицали. Мне предстояло доказать её.
Я изъял документацию о проведённых месяцем ранее регламентных работах на этом самолёте, осмотрел её и провёл почерковедческую экспертизу, кем исполнены подписи о произведённых работах.
Изъял закреплённый за Коноплёвым инструмент (пассатижи), осмотрел его и назначил криминалистическую экспертизу, этими ли пассатижами была перекушена контровочная проволока стабилизатора высоты.
Провёл документально-техническую экспертизу (кто должен был законтрить накидную гайку и каким документом это предусмотрено).
Трассологическую экспертизу (оборвана или перекушена контровочная проволока на расстыковочном узле продольной тяги управления стабилизатором). Техническую экспертизу (могла ли эта гайка расконтриться самопроизвольно в процессе эксплуатации самолёта). Техническую экспертизу плёнок САРПП (системы автоматической регистрации параметров полёта), можно ли было установить отворачивание накидной гайки при межполётном анализе материалов штатного оборудования объективного контроля самолёта. Наконец, лётную экспертизу (как повлияло рассоединение разъёмной тяги системы управления стабилизатором на управление самолётом в полёте, и мог ли лётчик выполнить посадку с рассоединённой тягой системы управления стабилизатором.
Получив заключения этих экспертиз, ознакомил с ними Коноплёва. Коноплёв виновным себя признал и показал, что во время расстыковки самолёта С-22 № 45 в ТЭЧ полка он перекусил контровочную проволоку, а во время состыковки самолёта лишь навернул накидную гайку, а законтрить её забыл из-за большой занятости. В процессе следствия проведена проверка других самолётов, прошедших регламентные работы в ТЭЧ одновременно с регламентными работами на самолёте С-22 №45, и ещё на одной самолёте обнаружен тот же недостаток (на самолёте С-22 № 49 (2503). То есть ещё одно лётное происшествие было предотвращено.
Я заинтересовался причиной «аврального» характера работы в ТЭЧ и получил любопытную информацию. Механики в ТЭЧ работали в некомплекте, так как за счёт их штатной численности содержались машинистка в штабе, водитель командира, какой-то спортсмен в спортклубе округа и т.д. То есть, если требовался какой-то специалист, отсутствовавший в штатном расписании, он принимался на работу под видом техника. Короче, каждому технику приходилось работать «за себя и за того парня». По этому поводу на имя начальника училища было внесено представление об устранении обстоятельств, способствовавших совершению преступления.
Коноплёв нами был привлечён к уголовной ответственности и осужден к 3,5 годам лишения свободы условно с обязательным привлечением к труду. Согласия на привлечение к ответственности его непосредственного начальника капитана Подосинникова получено не было.
Моя статья о расследовании дела была опубликована в журнале «Следственная практика» (правда, её там существенно «обкорнали» и изменили). После меня (и с использованием моего опыта) ещё, по крайней мере, одно такое дело было направлено в суд. Мне звонил следователь (уже не помню, откуда и кто именно) и интересовался деталями расследования, и я добросовестно его консультировал.
Ниже привожу проект моей статьи в журнал «Следственная практика».

 
 
 
 
 
 



Уголовное дело по факту смерти в результате несчастного случая на производстве военного строителя-рядового в/ч 54036 Глушкова А.Н.
Случай, конечно, дикий и возмутительный. Родители направили сына служить в армию, а он там умер мучительной смертью - сварился в кипящем (280 градусов) битуме. Из-за нарушения технологической дисциплины битум был перегрет, произошёл его выброс из котла. Глушков в это время оказался возле котла в одних трусах и сапогах и получил ожоги 90 % тела. Он в агонии бросился к луже, чтобы остудить тело. Да, где-там! Это же был битум.
Нарушения здесь лежали на нарушениях. Виновны были все, начиная с командира части. Но всех к ответственности не привлечёшь, на скамью подсудимых не усадишь, ибо не найдётся такой скамьи. Трудность расследования заключалась в том, чтобы найти того человека, который был «самым виновным», предельно виновным, основное звено всеобщего разгильдяйства. Таковым оказался мастер асфальтобетонного завода Пацук П.И., которого я и привлёк к уголовной ответственности по ч.3 ст.140 УК РСФСР и который был осужден к 1 году исправительных работ. Может, и мало. Но ведь главное не суровость наказания, а его неотвратимость. Для меня, как следователя, важно то, что с моими доводами согласились и вопросов к следствию (доказанности вины подсудимого) у суда не возникло.
Но для этого мне пришлось провести несколько экспертиз. В частности, техническую экспертизу и экспертизу по охране труда, производство которых я поручил двум заведующим кафедрами Краснодарского политехнического института.
Техническая экспертиза должна была ответить на вопрос, в чём была причина выброса битума из котла, и кто из должностных лиц, согласно существующим нормам и правилам, должен отвечать за это. А экспертиза по охране труда отвечала на вопрос, какие и кем из должностных лиц допущены нарушения правил техники безопасности, непосредственно повлёкшие несчастный случай с Глушковым.
Экспертами было дано заключение, что нарушения правил охраны труда и техники безопасности были допущены рядом должностных лиц. Однако эти нарушения находятся в более отдалённой связи с произошедшим несчастным случаем. При чётком выполнении своих должностных обязанностей и норм охраны труда непосредственным руководителем работ на асфальтобетоном заводе мастером Пацуком, систематическом контроле с его стороны за соблюдением подчинёнными непосредственно ему рабочими мер безопасности, своевременной постановкой перед руководством вопроса о ликвидации выявленных нарушений техники безопасности и охраны труда, смертельный несчастный случай с Глушковым был бы невозможен.

Уголовное дело о гибели старшего лейтенанта Медведева.
На полигоне неподалеку от Краснодара проводились учения. Отрабатывалась танковая атака с реальной (боевыми патронами) стрельбой из пулемётов. Два танка приблизились друг к дружке слишком близко и, сцепившись гусеницами, остановились. Командир одного из танков (командир роты старший лейтенант Медведев) решил выглянуть из люка, чтобы оценить ситуацию и размер повреждений, попал под пулемётную очередь из шедшего следом танка и был смертельно поражён.
Сложности в расследовании никаких не было. Важно было найти толкового эксперта, который бы провёл уставную экспертизу и толково объяснил, допустил ли кто-то из организаторов и участников учения нарушения уставных требований по соблюдению техники безопасности. Понятно, что сам Медведев допустил преступную самонадеянность. Уж он-то точно знал, что до окончания стрельб высовываться из танка категорически нельзя.
Ниже сохранившийся снимок с места происшествия. Так танки и стояли, когда я с прокурором гарнизона приехал для осмотра места происшествия. Вполне возможно, что среди запечатлённых возле танков офицеров нахожусь и я.

 

И нераскрытые преступления (совершённые в условиях неочевидности) тоже были мои. Одно из них так нераскрытым и осталось.
Дело о краже лётно-технического обмундирования из хранилища «НЗ» в/ч 26265 (Краснодарское объединённое авиационное училище).
В ночь с 3 на 4 апреля 1980 года неустановленные по делу лица через проделанное в заборе отверстие проникли на территорию в/ч 26265. Перерезав питающий сигнализацию электропровод, отключили её. Она была исполнена с нарушениями технических параметров (смонтирована не внутри, а снаружи) и не имела контрольного выхода в караульное помещение. Взломали замок на двери хранилища и, проникнув туда, совершили кражу 49 нагольных меховых курток для лётного состава, 5 меховых курток с х/б покрытием, 10 шевретовых курток и 10 свитеров полушерстяных на общую сумму 5 226 рублей 95 копеек.
Сразу по получении сигнала прокуратура гарнизона в полном составе выехала в лётное училище и несколько дней работала с утра и допоздна. Потом понемногу народ стал «рассасываться»: тому надо то-то, другому - другое. Всё это так, но правда была в том, что никто не хотел, чтобы ему достался в производство этот «висяк». А что это «висяк», всем стало понятно после нескольких дней работы.
Вроде бы ответ где-то на поверхности. Кражу совершил кто-то, хорошо знавший, и что хранится на складе, и устройство сигнализации, и её дефекты. Посыпанный в помещении красный перец свидетельствовал об этом. Виновные боялись поисковой собаки. Но вот «расшифровать» дальше почерк преступников мы не смогли. В таких случаях очень важна оперативная поддержка. Но милиция от участия в расследовании уклонилась, поскольку кража была на закрытой территории. А местный особый отдел, думаю, не располагал такими возможностями - не было у них своих людей среди личного состава и жителей городка. Бездельники они были и работали только на словах.
 7 апреля прокурор возбудил уголовное дело. Встал вопрос, кому вручить:
- Давай, Анатолий, принимай! Меня просто не поймут, если я дело передам кому-то другому.
Четыре месяца я «долбался» с этим делом! Что только не перепробовал. В отсутствие оперативной поддержки сам стал организовывать оперативные мероприятий и выезжал на каждый сигнал о появлении в городе и окрестностях людей в лётных куртках. Прямо как когда-то по делу о групповом изнасиловании (в отношении Клименченко и др.), когда я сам задерживал преступников. Шорохов отмечал мою активность в розыске, хвалил. Но найти преступников так и не получилось. Кража осталась нераскрытой. Дело я приостановил «за не розыском лица, подлежащего привлечению к уголовной ответственности». Правда, укора мне ни от прокурора гарнизона, ни из прокуратуры округа, ни из ГВП не последовало. Все видели, что я сделал максимум возможного для раскрытия преступления.

Я настолько уверенно себя тогда чувствовал (а может быть, просто был таким замотивированным на идее законности), что о судьбе того или иного дела мог спорить с прокурором гарнизона, мог оспаривать решения прокурора гарнизона перед прокурором округа.
Так, дал мне Шорохов в производство дело в отношении солдата из Краснодарского объединённого лётно-технического училище (фамилии его уже не помню), а потом пожалел об этом из-за моей несговорчивости.
Солдат охранял стоянку самолётов и играл с автоматом, досылая патрон в патронник и вынимая потом его оттуда. Доигрался, что произошёл выстрел, которым была прострелена плоскость одного из самолётов.
Командование убедило Шорохова, что «ничего серьёзного не произошло», и он потребовал от меня дело прекратить. Я отказался, мотивируя своё решение тем, что просто по счастливой случайности пробоина на самолёте получилась одна и на одном, а «повези» ему, он мог бы прострелить несколько самолётов и не так безобидно, как в данном случае. Солдата надо судить, причём публично. Шорохов моим доводам не внял и прекратил дело своим постановлениям. У меня хватило смелости (или наглости) обратиться со своими доводами неверности этого решения к прокурору округа полковнику юстиции Анопко П.С.
Тот меня выслушал и заявил:
- Наказывать тебя за обращение ко мне через голову прокурора гарнизона не буду.
- Да я его предупредил об этом.
- Ну, всё равно. С твоими доводами я полностью согласен, и будь другая ситуация, решение Шорохова я бы отменил. Но он и так очень неуверенно себя чувствует. Много его решений мы уже отменили. Боюсь, что у него совсем опустятся руки. Поэтому давай так: решение его мы в силе оставим, а вы там на месте проведите максимум профилактических мероприятий, чтобы до каждого солдата была доведена простая истина: на посту надо охранять вверенное имущество, а не играть с оружием, иначе попадёшь под суд.

Инфантильность в армии нетерпима. Одним из моих первых дел в ВП Краснодарского гарнизона (февраль 1979 года) было дело по обвинению рядового в/ч 47049 Мусаева Х.Б. в совершении преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 114 УК РСФСР.
Желая пошутить над товарищами, Мусаев 29 января 1979 года в 15 часов подвесил под кузовом закреплённого за ним автомобиля ГАЗ-66 № 58-06 СГ имитационный патрон ИМ-85, а когда в кузове разместился личный состав подразделения, и автомобиль тронулся, присоединил патрон к электросети и взорвал его. Хотел попугать сослуживцев. И напугал… И не только их, а и командование, своих и чужих родителей.
В результате взрыва рядовому Акберову были причинены тяжкие телесные повреждения, младшему сержанту Ерышеву - менее тяжкие телесные повреждения, а рядовому Абдуллаеву и младшему сержанту Новосёлова - лёгкие телесные повреждения, повлёкшие кратковременное расстройство здоровья. Сам же пошёл под суд и получил два года колонии-поселения.
Вот такая цена «шутки».

О Павле Степановиче Анопко следует сказать особо. Достойный был руководитель. Не чета последующим руководителям прокуратуры округа Годину, Соловьёву. Не ломал шапки перед командованием и политорганами.

Рассказывают, что командование округа как-то решило «упорядочить» взаимоотношение воинских начальников и к Апопко П.С. обратились за «согласованием» вопроса о том, к какому уровню командования его отнести.
- Мы хотим приравнять прокурора округа к руководителю управления штаба округа.
- Относитесь ко мне, как к прокурору округа.
- Да, понятно, понятно. Но вот по градации мы хотим Вас приравнять…
- Не надо меня ни с кем и ни с чем равнять! Сколько у Вас в штабе округа начальников управлений?
- .. (столько-то).
- А прокурор округа один! Вот и относитесь ко мне, как к прокурору округа!
Когда слух об этом дошёл до личного состава прокуратур, мы испытали гордость за своего руководителя. Вот ещё бы и прокуроры гарнизонов вели себя так независимо от командования поднадзорных воинских частей!
Случай же с объявленной мне в 1981 году начальником политотдела корпуса Шаповаловым войной, и как прокурор гарнизона Шорохов оставил меня один на один с ним (об этом поведаю позже), говорит об обратном.

Моё письмо в Развильное (17.12.79 г.): Здравствуйте, мама, папа, Сергей! Привет Сане и Татьяне!
Сразу по приезду в Краснодар получил много работы, так что допоздна приходится сидеть. Ещё и месяца не работаю, а уже устал. Очень много работы.
Дениса Татьяна устраивает в садик.
В начале января она должна поехать на сессию в Махачкалу. Если смогу в это время, хоть раз, приехать на субботу и воскресенье, то хорошо. Я до сих пор вспоминаю ту неделю, что провёл дома. Особенно нравились вечера, когда все собирались у телевизора. Да и Денису это время нравилось. С удовольствием бы ещё недельку провёл дома. Там я отдыхал, несмотря на работу в огороде. Да и мне хотелось чем-то помочь, хотелось больше сделать.
Носки мы, мам, не нашли, но забудь о них. Рубашка хорошая, но ворот большой, на размер больше. Но ты, опять же, не расстраивайся, у меня есть, в чём ходить. Да и я в гражданском почти не хожу, разве что в отпуске.
Дунису, порой, показываю книгу с картинками, где нарисован деревенский двор, дом собачью будка и машина во дворе, деревья. Говорю ему: «Это бабушкин дом. Это будка Кобеля. Это машина дяди Саши». Слушает, улыбается. Повторяет: «Баба».
Не болей, мам. Сергей пусть не ленится.
Всего хорошего вам! С наступающим праздником!
До свидания.
Толик
 

«…Как сухие листы, перезимовавшие под снегом, письма напоминают другое лето, его зной, его тёмные ночи, и то, что оно ушло на веки веков, по ним догадываешься о ветвистом дубе, с которого их сорвал ветер…»
(А.Герцен, «Былое и думы», Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1963 г., т. 2, стр. 605)

Моё письмо в Развильное (11.01.1980 г.):
Здравствуйте, мама, папа, Сергей.
Привет Сане и Татьяне. Саню поздравляю с днём рождения. Сделать это надо было бы пораньше. Но совсем не было времени. Очень трудная была неделя, я даже не высыпался.
7 января Татьяна и Денис уехали в Махачкалу. Собирался на выходные приехать к вам, но меня на неделю поставили дежурным. Так что смогу приехать только на следующей неделе. Живу один, как бирюк.
Праздники у нас прошли очень плохо. Я 20 декабря был в командировке и заразился гриппом, да такой сильный грипп, что ни есть, ни спать не мог. Температура была за 39 градусов. Чего со мной никогда до этого не было, вынужден был даже на работу не ходить. Только 2 января вышел на работу, да и то не до конца поправившись.
В это же время у Дениса, которого Татьяна оформляла в садик, нашли какую-то палочку «Крым». Стали требовать, чтобы положили его в инфекционную больницу.
Татьяна боялась оставить меня одного дома, но я сказал, чтобы она ложилась в больницу с Денисом. В больнице отказались её принять. Татьяна увидела, как там холодно, и забрала Дениса домой. К нам приезжали на квартиру, требовали, грозили. Татьяна, которая сама плохо себя чувствовала, вынуждена была ходить по врачам и просить, чтобы Дениса не забирали и лечили дома. Вот и представь себе картину. Мы на Новый год все больные лежали дома, а тут ещё с работы постоянно присылают людей, не дают покоя. Вот такой у нас получился праздник.
Посылаю вам свою фотографию. Это я фотографировался на пропуск.
Подробнее обо всём поговорим, когда приеду.
Всего вам хорошего.
До свидания.
Толик.

 
 

 

 
Комментарий к письму: Татьяна ездила в Махачкалу сдавать сессию и, одновременно, делать аборт. Не менее трёх абортов она сделала. Говоря словами Ахматовой, «кто-то маленький жить спешил», а мы его под нож.
Не хотела Татьяна рожать второй раз, после того, как чуть не умерла в роддоме. На все предложения «попробовать ещё» отвечала: «Не надо нас дурыть!» И я соглашался. А ведь мог же что-то сделать. Дочь потом родилась, как раз потому, что не дал сделать аборт или как-то ещё прервать беременность. Умная женщина-врач в Чугуевке на Дальнем Востоке надоумила.
Может, с кем-то из этих неродившихся деток и был бы у меня сейчас душевный контакт! А уж в детские годы…
Может, именно они дали бы мне тепло и смысл жизни. Сколько счастья я недополучил! Как жестоко наказал себя самого!
Правду говорят, что глазами маленького ребёнка на нас смотрит сам Бог. Они чисты, преданы. Это потом, становясь человеками, они умнеют и…предают, поступают расчётливо.
Как-то пришёл усталый домой и лёг на диван в зале. Было ещё рано. В расположенном рядом с домом садике дети играли и их голоски доносились даже до нашего девятого этажа. Я их не видел, но представлял их игры. Сколько неуёмной энергии слышалось в их криках.
Может, моё нынешнее одиночество - это расплата за те погубленные души.
Вспоминает ли об этом Татьяна? Мучается ли раскаянием? Не знаю. Думаю, нет. А я мысленно стою на коленях перед моими неродившимися детьми и прошу у них прощения.