Ч3. Глава 9. Двое в поле

Дорогой читатель! Вы открыли двадцать девятую (от начала) главу моей книги «Огни чертогов Халльфры». Если вы ещё не читали предыдущих глав, я рекомендую вам перейти по ссылке http://proza.ru/2024/12/06/1741 и начать чтение с первой главы. Помимо неё, там вы найдёте также аннотацию и предисловие к роману.

Если же вы оказались здесь в процессе последовательного чтения, я очень рада. Надеюсь, это означает, что вам нравится моя история! Приятного чтения!


* * *


ОГНИ ЧЕРТОГОВ ХАЛЛЬФРЫ
Часть 3. Дикие горы
Глава 9. Двое в поле

Оллид стоял на каменистой возвышенности и глядел, как медленно наступает день. Вот покраснело тёмно-синее небо, распустились в нём лиловые и рыжие цветы облаков, и начали разрастаться во все стороны. Один за другим безмолвно гасли огни чертогов Халльфры, но тьма ещё упорно цеплялась за выступы гор и пыталась укрыться в низинах да ущельях. Колыхались от тихого ветра невысокие травы на склонах, шептались деревья в лесу и легонько трепыхался колдовской плащ с серебристой вязью рун по кайме. Ясное утро затапливало мир — мир, который больше никогда не станет прежним.

Оллид поднял голову, и холодный ветер тотчас взмыл ввысь и зашуршал средь деревьев, обрывая листву. В небо над лесом упирался заострённый край высокого хребта, и медовый свет стекал по заснеженному склону к тёмным елям у подножия. Когда-то сам Инг Серебряный дал имя этой горе: Хёггова корона — за скруглённый вид и торчащие зубчики. И полушутя утверждал, будто обронил её один старый великан, далёкий предок Фёнвара. Да только вчера эта корона «лежала» в другом месте.

Колдун тронул рукой большой валун рядом с собой. Камень был холодный, шершавый, весь в крохотных выщербинках, словно выеденных временем, и очень тяжёлый. И всё же он сдвинулся нынче ночью со своего места и прикатился сюда. Возможно, упал с крутых склонов Хёгговой короны или ещё откуда — теперь уже не узнаешь. Не отнимая ладони от валуна, колдун прикрыл глаза и вздохнул.

Сошедшие со своих мест горы не пугали его, но бередили внутри давно забытые воспоминания, и трудно было сказать, радостные они или печальные. Оллиду только-только исполнилось шестнадцать зим, когда он впервые увидел завораживающий танец гор. Молодой колдун похоронил мать и отправился пешком на север — по давно заросшим диким тропам, видным лишь ему одному. Позади остались шумные тусарские грады, тихая роскошь княжеских чертогов да злые взгляды братьев, из чьих рук Оллид не принял бы ни еды, ни воды, ни помощи. Ветер летел впереди, указывая путь, и земля услужливо расправлялась за спиной, чтобы никто не смог отыскать след колдуна. Лишь птичий гомон да шелест листвы сопровождали путника, и солнце порой освещало дорогу, с трудом пробиваясь сквозь переплетение ветвей.

Оллид вступил в Тёмный лес летом, а вышел из него осенью, шагая по опавшей сухой листве. Уж много дней маячили вдалеке высокие горы, о которых колдун услышал от матери ещё в колыбели. И всякий раз он замечал, что наутро их расположение меняется, словно невидимое божество перестраивало стены своей игрушечной каменной крепости.

У отца была такая — маленький деревянный Тусар-град со всеми оборонительными башнями, воротами и гаванями, почти не отличимый от настоящего. Внутри него располагались домики жителей, мастерские и кузни. Все их можно было перемещать, как и крепостные стены, легко улетавшие куда угодно вместе с застывшими деревянными воинами.

Но однажды Ярган разнёс в щепки эту чудную крепость и всех её воинов и сказал отцу, будто это дело рук Оллида: мол, в который раз не справился тот со своей колдовской мощью. Против ожидания князь Калли не стал ругать младшего сына, а сказал:

«Эта крепость была нужна, чтобы вы изучали её, запоминая слабые и сильные места. И теперь мы знаем: если Чёрный ветер когда-нибудь настигнет нас, Тусар-град, пожалуй, не устоит. Ирмирай — его слабое место».

И велел построить новую крепость. Он всегда защищал Оллида перед старшими сыновьями. Всегда… Не из-за того ли разгоралась их ненависть?..

Оллид остановился на опушке и поборол желание обернуться. Давно уж не видать ни Тусар-града, ни самых северных его деревень. Не найдут молодого колдуна отныне ни отец, ни братья, и не услышать ему, как в последний раз протрубят над городом в рог — в день, когда лисьепадский князь подойдёт с войском к его стенам. Исчезнет с лица земли Тусар-град — и большой, и игрушечный, — по вине не то Оллида, не то Яргана, и никогда уже не отстроить заново дома да кузни.

Впереди возвышалась громада Дикой гряды, и ранние осенние сумерки сгущались над ней. Оллид сделал шаг, и в тот же миг горы стали с грохотом расходиться в разные стороны, будто врата, отворявшиеся перед гостем. Утробный гул раздавался из их недр, и падали со склонов огромные камни, грозя раздавить незадачливого путника.

Колдун потрясённо застыл, боясь шелохнуться. Но горы не стали возвращаться обратно: они грузно поползли дальше, выписывая круги, и в конце концов вовсе исчезли в надвигающейся тьме. Мать говорила Оллиду: «Не бойся гор, танцующих в ночи. Обратись за помощью к ветру, сокол мой, и пройдёшь невредимый, ибо ветер подскажет тебе верный путь». И тогда молодой колдун рискнул сделать ещё шаг, и ещё, и шёл до тех пор, пока холодная осенняя ночь не приняла его в свои объятия и не вывела прямиком к горе, где жил Инг Серебряный. И эта ночь позволила Оллиду остаться — не гостем, не хозяином, но другом.

Сколько же зим минуло с той поры… Оллид открыл глаза и вновь посмотрел вокруг. Мир потихоньку заливало утренним светом, и порыжели макушки деревьев. Колдун ощущал связь с каждым камешком на этой земле, с каждой кочкой и травинкой. Здесь, среди диких ветров и танцующих гор Инг передавал юному ученику те знания, что не успела передать мать. Здесь Оллид навеки впустил холод в своё сердце и почти перестал мёрзнуть. И именно здесь он впервые почувствовал себя спокойно. Никто больше не пытался убить его или обвинить в том, чего он не делал. Никто больше не мог найти его… Казалось, что никто.

Оллид помнил, как горы стали постепенно погружаться в сон, едва он укрылся тут и оградил себя колдовской завесой. Всё медленнее двигались они, всё тяжелее и наконец зим сто назад окончательно застыли, превратившись в самые обычные горы. Как и он пытался превратиться в обычного человека.

Теперь же Чёрный ветер заставил Дикую гряду пробудиться. Всю ночь он летал меж крутых склонов, ударяя по ним изо всех сил, и сыпалась вниз тяжёлая крошка, катились с грохотом целые валуны — как в ту первую ночь… Глухой бы — и тот проснулся. И застонали горы, заворочались да сдвинулись со своих мест. Как и Оллид готовился сдвинуться со своего.

Колдун выдохнул тёплый пар, и он тотчас устремился вверх, будто пытался примкнуть к облакам. Но не долетел — сгинул в начале пути, точно опалённый встающим солнцем.

Ничто на самом деле не сходило со своего места. Напротив: всё вставало на свои места. Дикие горы должны танцевать каждую ночь, это — их изначальная суть. А ветер должен летать, его нельзя ни поймать, ни приручить, ни запереть, а потому и прятаться ему ни к чему.

И всё же Оллиду было не по себе. Он никогда не стремился жить среди людей и вряд ли полюбит это со временем. Даже если удастся избегать встреч с лисьепадским князем, сама мысль о том, чтобы вновь поселиться в княжестве, за дубовыми стенами большой крепости — с шумными площадями, ржанием лошадей и чёрным дымом из кузниц, — вызывала тревогу. Конечно, Ощрица и рядом не стоит с Тусар-градом, в чьи гавани заходили сотни кораблей из дальних стран. Да всё Лисьепадское княжество никогда не сравнится с былым величием Тусарского! И всё же Ощрица — это крепость, и вовсе не такая просторная и безлюдная, как Дикая гряда, в которой колдун укрывается последние триста зим.

Что ж… Многие знахари и раньше селились за пределами городов: люди ведь поедут за помощью куда угодно. Мирана говорила, Гарунда как раз из таких — живёт совсем одна на краю леса, но не зарастает широкая тропа к её дому: стекаются туда больные со всей Лисьей Пади. Пожалуй, и Оллид поступит так же: построит себе дом под дубовыми кронами да еловыми ветвями, и станет слушать, как ветер гуляет меж них. А едва одолеет Белую смерть, так сразу опустеет его ощрицкое жилище, и вновь никто не отыщет следов… Оллид поглядел в небо и покачал головой: если одолеет.

Он поддел носком сапога небольшой камень — размером с ладонь, и тот откатился немного. Ни к чему загадывать, как всё сложится: нынче и других дел полно. В Лисью Падь так запросто ехать нельзя — надо бы подготовиться. Да и висит над Оллидом одна непростая задача, которую хорошо бы решить перед отъездом…

Колдун раскрыл ладони, и ветер послушно оплёл пальцы, наполняя их силой. Он потёк по рукам, холодя кожу под одеждой, и вздул парусом плащ за спиной. Оллид сделал вдох, а на выдохе направил ветер на камешек у своих ног. Тот подлетел от внезапного удара, но быстро упал, и на его неровной поверхности пролегла глубокая трещина: ударь ещё раз, и камень расколется вовсе.

Оллид не хотел бить без нужды, но возвращать былую мощь как-то надо. Колдун резко махнул рукой, и яростный холодный поток устремился прямо в трещину. Камень тотчас разлетелся на куски. Они покатились по пологому склону в разные стороны, задевая другие камешки и сбегая всё ниже и ниже. Да вскоре стихли, угодив в траву.

Неплохо для начала, но мало. Когда-то ведь Оллид мог дробить горы — их осколки лежат ныне на заросшем пути в Лисью Падь… Колдун провёл рукой по валуну рядом с собой, мысленно прося у него прощения, и отошёл подальше. Ветер мгновенно вернулся и стал носиться кругами, ускоряясь и подвывая. Взмыли в воздух ветки, листья да каменная крошка и завертелось всё в безумном вихре. Оллид поднял руку, проводя ею сквозь ветровую воронку, и жгучий холод объял ладонь. Взмах, и ветер хлестнул по валуну.

Тот тяжело покатился прочь, но вскоре остановился чуть ниже по склону. Слабо, слабо… Инг Серебряный мог перемещать и не такие валуны — притом не катая их, а двигая целенаправленно. Что ж, Оллиду ещё есть, куда расти. Да только времени нет.

Солнце поднималось, и свет его, стекая с седых вершин, потихоньку заливал долину внизу. Колдун вздохнул и, повернувшись, направился вглубь леса — туда, где оставил спящую у костра Мирану. Ветер тихонько следовал за ним, то и дело вороша тёмную листву, укрывшую землю. Вдруг нечто знакомое мелькнуло под одним из стволов, и Оллид приблизился к дереву: неужели?.. Сильный порыв разметал листья, и из-под них выглянули маленькие рыжие шапочки. Лисички! Должно быть, последние в этом году…

Колдун обожал грибы: ведь чтобы съесть их, не нужно никого убивать и самому переживать смерть раз за разом. Оллид давно свыкся с охотой: куда от этого деться, если иначе никак не прокормишься? Без жирного мяса в холодных северных краях быстро отправишься к Халльфре. И всё же, если выпадала возможность избежать охоты, колдун с радостью ею пользовался. Вместе с Гиацу он обычно успевал собрать и засушить так много грибов за лето, что порой их хватало на целую зиму. И сколько похлёбок потом кипело на огне непроглядными вечерами, когда метель без отдыха билась в закрытые ставни, и не с руки было покидать дом…

Лисички и теперь оказались кстати: если не понадобятся в дороге, так точно пойдут на ужин: и вкусно, и сытно… Не всё ж одну баранину есть. Да и Гиацу их полюбил. Оллид достал нож и принялся деловито срезать грибы, складывая их в холщовый мешочек, который всегда носилс собой. А закончив, усмехнулся: забавно, пожалуй, собравшись в Лисью Падь, найти на своём пути именно лисички — да притом в ту пору, когда они уже прячутся перед зимой. Посчитать это что ли хорошим знаком? Колдун завязал узелок и, поднявшись, зашагал дальше.



* * *



Студёное утро вставало над лесом. Солнце пробивалось сквозь ветки и ярко отражалось от инея, сковавшего траву и палую листву. Но в костре горели свежие дрова, и жар его гнал прочь подступающую зиму.

Мирана лежала на боку, свернувшись калачиком и надвинув капюшон плаща до самого носа. Ночью она так мёрзла, что едва не сунула лицо прямо в пламя: видно, пододвигалась всё ближе и ближе к нему во сне. Однако теперь холод отступил, и женщина с удивлением обнаружила, что со спины её прикрывает лапник и целая гора сухой листвы, которая с шуршанием посыпалась вниз, стоило пошевелиться.

Стопка дров у костра заметно уменьшилась: похоже, Оллид всю ночь подкладывал поленья в огонь. Но самого колдуна нигде не было видно. Мирана приподнялась, не переставая зябко кутаться в одеяла, и огляделась. За деревьями, на небольшой светлой полянке паслась Ерка, а позади неё чёрной тенью стоял Туринар. Значит, и Оллид где-то неподалёку: хоть он и ветер, но без коня ему не уйти далеко. Однако смутная тревога всё равно заворочалась в груди.

Солнце цеплялось за колючие еловые ветви да заливало мёдом кроны дубов. Мирана, щурясь, глядела вверх: на проплывающие над лесом облака с позолоченными боками, на горный хребет, пожелтевший в этот утренний час… И вдруг глаза её распахнулись и сердце забилось быстрее прежнего: вчера гора была в другом месте! Да она ли это вообще?

Женщина вскочила на ноги и тотчас припомнилось ей, как Оллид рассказывал про ходящие в ночи горы. Но ведь он утверждал, что сейчас они спят! Неужто проснулись? Успели Гиацу с Инарой добраться до дома до того, как это случилось, или блуждают теперь среди воистину Диких хребтов?

Холодный ветер налетел на Мирану, разметав по плечам волосы и растревожив пламя костра. Сухие листья, шурша и перекатываясь, побежали по земле прочь, и следом послышались быстрые осторожные шаги — уже за самой спиной. Мирана резко обернулась, но напряжение на её лице мгновенно сменилось радостью при виде Оллида. Губы колдуна дрогнули, словно и он хотел улыбнуться, да сдержал свой порыв. Он бросил на землю холщовую котомку и промолвил:

— Тебе, я гляжу, лучше? Уже стоишь и не падаешь.

— Уже стою, — женщина усмехнулась и села, натянув на плечи одеяла.

Оллид переместил котёл с остатками похлёбки в огонь и тоже сел, устремив на Мирану пристальный взгляд:

— Ехать сможешь? Или подождём день?

Женщина кивнула:

— Смогу.

Она и впрямь чувствовала себя лучше: из седла вряд ли выпадет. Полежать успеется и после, а сейчас Мирану торопило беспокойство за судьбу дочери: хотелось думать, что Инарой всё в порядке, да лучше самой в этом убедиться.

— Я почти уверен, что Гиацу добрался до дома ещё затемно, и с ним и Инарой всё хорошо, — тихо промолвил Оллид, разгадав, что её гложет. — Так что ты можешь поберечь себя и не спешить.

— А мы? — Мирана с тревогой указала вверх: — Я вижу, горы сошли со своих мест… Найдём ли мы теперь дорогу к твоему дому?

Колдун с нежностью провёл рукой по земле, словно не было у него на свете ничего роднее.

— Я знаю и люблю эти горы много сотен зим… — улыбнулся он. — Не мне блуждать по ним в поисках дома.

Мирана кивнула, а сама в который раз укорила себя за опрометчивый поход. Если бы боги позволили обойти Гадур-град, но потом проснулись бы горы… Неизвестно, что оказалось бы страшнее. Гимри утверждал, что воины готовы к смерти. Да вот Мирана оказалась к ней не готова. Не вернуть теперь погибших, не дозваться их из чертогов Халльфры. А если и попытаешься, неподъёмной окажется цена, которую придётся заплатить. Даже за свой уговор Мирана уже получила сполна.

Она прислушалась к себе: тихо было в груди, и не клокотал там кашель, желая выйти. И вроде в руках и ногах есть немного сил. Но надолго ли? Хватит ли, чтобы провести целый день в седле? Мирана не хотела быть обузой и заверила Оллида, что сможет ехать, но сама волновалась: вдруг потеряет сознание и свалится под копыта собственной лошади? А о долгом пути в Лисью Падь женщина и вовсе страшилась думать. Не ведала она, на что идёт, договариваясь с Халльфрой… Да и кто ведал бы?

Колдун молча сидел у костра, ожидая, пока закипит баранья похлёбка. Пламя облизывало закопчённый котелок, и тихо посвистывали поленья. Прохладный ветер кружил по опушке, донося запахи сырой земли, прелой листвы и грибов. Женщина покосилась на оставленную у костра котомку, но тут заприметила свой нож: он лежал прямо у её ног. Брови Мираны взметнулись:

— Ты решил вернуть моё оружие?

— Решил, — кивнул колдун, но больше не добавил ни слова.

Что-то изменилось в нём со вчерашнего дня. Мирана не знала Оллида настолько, чтобы судить об этом, но чувствовала, будто колдун стал легче и веселее. Отступила его вечная подозрительность, и перестал давить на плечи тяжёлый груз из страхов, мыслей и воспоминаний. Миране показалось даже, что это странным образом связано с горами, которые сошли со своих прежних мест. Словно колдун не только не испугался, но и обрадовался.

Они доели похлёбку и стали седлать лошадей. Оллид велел земле завалить костровище, позабыв, что Мирана ещё не видела, как он это делает. И вздрогнул, когда она вскрикнула от изумления.

Женщина чувствовала себя так, словно ей не двадцать четыре зимы, а всего четыре, как скоро будет Инаре. Хотелось в самом деле сбросить с себя прожитые годы — особенно годы замужества, да начать прыгать от восторга и просить: «Ещё!», и чтобы могучий ветер вновь поднимал целые деревья, огонь загорался по мановению руки, и земля, будто волна, послушно, накрывала угли. Но Мирана, конечно, не осмелилась бы просить о таком: Оллид — не скоморох и не должен её развлекать. Да и ехать пора. И она с трудом отвела взгляд от листьев, которые словно сами по себе побежали по земле, ковром устилая место стоянки.

А всё-таки жаль, что никому не получится рассказать об этих чудесах. Даже дочери их лучше не видеть: не сумеет Инара удержать язык за зубами и погубит не только колдуна, но и многих людей, ждущих его помощи. Что до Гарунды — та, наверное, обо всём сама догадается, даже если промолчать. Да и не только она…

Мирана в тревоге прикусила губу: теперь и ей известна колдовская тайна… И страшно стало за судьбу Оллида. Мьямир ведь не дурак, и долго прятаться от него не выйдет. Вдобавок он упрям, скрытен и обладает властью — куда большей, чем у Мираны, потерявшей своего верного предводителя. И убивать князя нельзя, иначе разрушится колдовство Инга Серебряного… Что же делать? Да, Оллид сам согласился ехать, но как он намерен избегать Мьямира?

— Едем? — окликнул её колдун, и Мирана встрепенулась:

— Да… Едем.

Только что ждёт в конце этого пути?.. И не окажется ли она повинной ещё и в смерти колдуна? Будто мало целого отряда.

Но вот лошади тронулись, и беспокойство вылетело на время из сердца. День выдался на удивление погожий, и солнце заливало Дикую гряду. За ночь сильными ветрами разметало почти весь снег, и теперь лишь несколько грязно-белых покрывал лежало в тёмных низинах. Каменистые равнины сменялись лесами, леса — ущельями, а те превращались в воистину огромные хребты с крутыми склонами, и тогда Мирана задавалась вопросом: весь этот мир — леса, равнины, ущелья — тоже передвигается вместе с горами?

— Бывает по-разному, — ответил Оллид. — Леса и равнины легче Диких хребтов. Порой они следуют за ними, порой — остаются. Но я ни раз не видел, чтобы горы давили деревья или рассекали надвое поля и реки. Удивительным образом всё это исчезает с их пути. Главное не проводить ночь у самого подножия, иначе падающие со склонов камни наверняка зашибут тебя, когда горы встанут и пойдут.

Мирана поёжилась:

— А твой дом стоит далеко от подножия?

— Мой дом защищают мои чары. Пока я жив, ни единому камню не проломить его крышу. Но для простого человека ночь в Диких горах может оказаться последней.

— Как, наверное, для многих лисьепадских князей, сгинувших здесь?

— Наверное, — отозвался колдун.

Сколько он находил их — бездыханных, искалеченных, навсегда похороненных под неподъёмными завалами… Десятки, сотни воинов, последовавших за своим князем на смерть. Сколько камней передвинул Оллид, пытаясь вызволить их тела… «И зачем вы только приезжаете? Власть, богатство, колдовская сила… По вашему это стоило жизни?!» — с горечью вопрошал он. Но мёртвые уже не могли ответить.

Дикая гряда была ничуть не менее гиблой, нежели болота Инганды: если люди не умирали во время опасных горных шествий, то рано или поздно будто случайно выходили прямиком к развалинам Гадур-града. А после столкновения с озлобленными воронами не выживал никто.

Гадур-гора единственная не сдвигалась со своего места больше тысячи зим. Инг Серебряный говорил, что она стала слишком тяжела с тех пор, как на ней построили город: «Не дома и не крепости придавили её к земле, а люди — своей ненасытностью».

Много зим гадурцы добывали в горе золото и драгоценные камни и торговали ими с другими княжествами. Страшно даже представить, сколько людей стекалось сюда в былые времена: от самого Риванского моря ехали купцы, работорговцы и даже князья далёких земель. Нарекли они путь «от Риваны до Гадура», но давно уже стихла дорога: ныне она обрывается в Лисьей Пади, и лишь узкая тропинка ведёт дальше на северо-восток — до деревень Алая Стынь и Хьявиги. А затем вовсе теряется в Вязком лесу.

Ни одна другая гора не годилась для добычи золота и самоцветов. Дикая гряда приходила в движение, и смерть настигала всякого, кто в этот миг оказывался в каменных недрах. Да и бедны были другие горы — не сыскалось бы там столько сокровищ, сколько покоилось в Гадур-горе.

Но минуло несколько сотен зим, и Гадур-гора обеднела тоже. Пошла по княжеству трещина, и тьма пала на его светлые улицы. И когда юный Оллид впервые явился сюда в поисках Инга, проклятые вороны уже поднялись над залитой кровью равниной и огласили мир своим криком. А вскоре после этого и от Тусар-града остались одни легенды, и Мировой дракон, в которого верят семане, махнул хвостом, унеся реку Норну далеко на запад… То были чёрные дни для всех алльдов, и даже звёзды меркли в небесах, страшась смотреть на землю.

— Скажи, Оллид, а какая судьба постигла Ринука Рыжего, сына Рована? — спросила Мирана. — У нас говорят, будто он заточён в одной из гор… — женщина усмехнулась: — Да только мне кажется, не в твоём это духе — обзаводиться соседями.

Губы Оллида дрогнули:

— Что верно, то верно: соседей я не терплю, — он посерьезнел: — Но судьба Ринука мне точно не известна. Войско его всё погибло здесь, а сам князь долго скитался у подножий и в конце концов пропал в Тёмном лесу.

Мирана вздохнула: что ж, и такую историю она слышала. Хотя песня про сидящего в горе князя нравится людям куда больше и поют её охотнее и чаще. Женщина окинула взглядом Дикую гряду: никто, пожалуй, триста зим здесь взаперти не высидит. Кроме Оллида… И безнадёжна была затея Атвира искать гору с рыжей шапкой.

Кони скакали осторожно и медленно, но колдун знал, что к вечеру они всё равно доберутся до дома у озера. Местность изменилась удачно, и за ночь путники оказались намного дальше от развалин Гадур-града, чем были вчера: не Хёггова корона явилась к лесу, удивив и Оллида, и Мирану, а лес «сдуло» на запад, к Хёгговой короне. Теперь с Гиацу их разделял всего день пути, тогда как раньше и за два не всегда доберёшься.

Колдуну уже давно не приходилось призывать ветер, чтобы понять, куда ехать. Он мог просто приложить руку к земле и слиться с камнями, просочиться в них, подобно дождевой воде — и ему открывались все дороги в Диких горах. Когда Инг Серебряный впервые обучал этому Оллида, он сказал: «Камень — живой, но не как ты и я. Если хочешь видеть его поверхностью и дышать его порами, забудь о себе. Остановись, замедлись, отрекись от биения крови в собственных жилах и сможешь услышать голос, который тебя поведёт. А услышав его, уже никогда не потеряешься средь Диких хребтов».

Теперь Оллид слышал как никогда ясно: радость разливалась по горам. Она переполняла и его самого, и впервые за последние зимы хотелось смеяться в голос безо всякой причины. Не пугал колдуна ни лисьепадский князь, ни гадурские вороны, ни даже сама Халльфра. Да радость эта озадачивала Оллида, и он не торопился поддаваться ей.

Мирана сосредоточенно ехала рядом. Лицо её, и прежде очень бледное, теперь стало ещё бледнее, и руки вцепились в переднюю луку седла, словно женщина боялась упасть. Ей явно нелегко давалось путешествие, и Оллид подумал, что неплохо бы сделать привал. «Вон за той горой», — решил он, глядя на приближавшийся длинный хребет.

Лошади миновали пролесок, перешли вброд две неглубокие речки и поднялись на возвышенность, за которой начинался поросший травой спуск. Но едва они оказались там, как брови Оллида взметнулись от изумления, а Мирана ахнула:

— Это что, васильки?..

Внизу, за порыжевшим склоном ждало воистину синее море: огромное пространство, заполненное тесно растущими цветами. Они колыхались, точно волны, и ветер гулял средь них, нежно касаясь маленьких пушистых головок. Казалось, васильки шепчутся меж собой, да похлопывают друг друга тонкими зелёными листочками.

Для васильков, конечно, поздновато, хотя изредка они цветут и до первых заморозков, но колдун ни разу не встречал в горах столько цветов. Откуда же их принесло? Словно поле из нездешних миров… Гиацу убеждённо воскликнул бы, что не стоит касаться их: он до сих пор ещё помнит лунные цветы у Ланаа-озера, подле которых не остался навсегда лишь благодаря господину.

Но Мирана не боялась. Она спешилась и, оставив Ерку, приблизилась к краю поля. Васильки приветливо закачались, и даже сам ветер потеплел в этот миг и окружил гостью запахом нечаянного лета. Мирана с упоением сделала вдох, и ноги сами понесли её прямо в синие волны. Легко касались земли сапоги, и казалось, васильки расступаются, давая дорогу. Пройдя немного, женщина остановилась и провела рукой по мягким соцветиям. Как же красиво… Растёт ли что-то подобное у стен чертогов Халльфры? Гуляет ли там ветер, заносящий в окна запах летних лугов?

Мирана прикрыла глаза и вновь сделала глубокий вдох. Да возможно ли надышаться перед смертью? Не нужно с собой в последний путь ни богатств, ни оружия, а забрать бы память о том, как хорошо и спокойно в васильковом поле, как тепло обнимать любимых да как солнце искрящимся мёдом заливает густые леса родной Лисьей Пади… Вот с чем стоит ложиться на погребальный костёр.

Ветер налетел на Мирану, задёргав косу и затрепав плащ, и вдруг почудился в этом ветре давно забытый голос:

— Мирана… Мирана… — словно отец окликал её.

Мирана распахнула глаза и с грустью поглядела в ясное небо: верно, мёртвые уже зовут из-за черты. Женщина обернулась: Оллид неподвижно стоял поодаль, возвышаясь над синим полем. Васильки робели рядом с ним и не смели касаться его одежды, и лишь ветер кружил рядом, как верный пёс. Лицо колдуна заливало светом, да в зелёных глазах было темно, точно в дремучем лесу. Оллид молча смотрел на Мирану, и ей вдруг стало неловко от этого взгляда. Разве можно представить, чтобы колдуну понравилась простая женщина? Ей ведь жить лишь до следующей зимы, а ему — в сотни раз дольше! Несчастливая выйдет судьба… И Мирана в смущении отвернулась.

Оллид не шелохнулся. Он не спешил подходить ближе, но и не смотреть не мог. Слишком ярко горел огонь Мираниных волос посреди василькового моря, слишком нежно касались цветы её синего плаща, будто признавали за свою, и слишком сильная радость отчего-то наполняла грудь колдуна. Это всё из-за пробудившихся гор — это их радость течёт по крутым склонам и затапливает сердце. Успокоятся горы, и с Оллида тоже сойдёт наваждение. Должно сойти! Он с трудом отвёл взгляд от Мираны и поискал глазами лошадей: стоят, где велено. Повернулся к горам: всё спокойно… И решил выйти прочь с цветочного луга: верно, ещё и запах дурманит ум.

Колдун вернулся к Туринару и задумчиво провёл рукой по тёплой шее коня. Вновь припомнились давние слова матери: «Тебе — лететь высоко, тебе — колдовать легко, тебе — одному вовек ходить тёмными дикими тропами». Что это — пророчество? Или предостережение, чтобы единственный сын не повторил её судьбу? И прожил Оллид семьсот зим, закрывшись от целого мира и исчезая прежде, чем наваждение захватывало его с головой: не нужно ему ни любви, ни семьи, ни горечи утраты потом. Ничего не нужно! Так он думал.

Оллид поднял голову и усмехнулся невесело: «Обошла ты меня, госпожа Халльфра. Ты, верно, уже тогда всё понимала…». Колдун вздохнул и, достав из седельной сумки пару шерстяных одеял, постелил их на землю: одно — себе, другое — Миране. Затем отыскал скудный запас лесных орехов — пойдёт для перекуса, — и сел, стараясь не смотреть на васильковое поле. Ветер гулял вокруг, теребил желтоватые травы, шуршал в цветах. Вот послышались лёгкие шаги, и следом удивлённый голос Мираны:

— Чувствую себя так, словно сил прибавилось.

Да, Оллид тоже себя так чувствовал, только по другой причине. Он протянул Миране орехи:

— Отдохнём и поедем.

Она кивнула, усаживаясь на свободное одеяло. Но взор её вновь устремился к василькам: отчего-то они так и манили… Хотелось плюхнуться посреди поля и лежать там целую вечность, глядя, как в небе медленно проплывают облака да ветер колышет высокие стебли.

— Васильки неплохо помогают от кашля, — заметил Оллид.

— Я знаю, — улыбнулась Мирана. — Гарунда их использует. Ещё она виритею любит: я собирала её в пути, когда люди в моём отряде закашляли. Но нынче для виритеи уже поздно.

— Для васильков тоже… И тем не менее они цветут.

Улыбка женщины стала печальной:

— У нас говорят, будто выйти к васильковому полю — к здоровью. Наверно, потому, что можно собрать много цветов, которые пригодятся при лечении. А то, пожалуй, теперь это звучит для меня как насмешка.

Ещё по цветам гадают, долгой ли будет жизнь: жди беды, если сорванный на рассвете букет не простоит и до полудня! А у Мираны васильки завянут, наверно, прямо в руках. Но про это она вслух не сказала. Да Оллид, конечно, и сам знает обо всех алльдских приметах: не вчера ведь родился.

Заколыхалось синее море цветов, и вновь послышался Миране далёкий шёпот, зовущий её за грань. Женщина вдохнула и повернулась к колдуну:

— Оллид, тебе известен язык Древних… Скажи, что значит моё имя?

— «Мир» — обычно то и значит: мир. А вот с «ана» посложнее: оно пришло к нам из языка лайя, — начал Оллид. — У лайя был обычай: во время любой войны человек мог нарисовать на земле огромную руку — анамаадью, ладонь бога Маадьи, сотворившего всех людей. Каждый, вставший на эту ладонь, получал защиту. А тот, кто пытался убить его, по сути втыкал свой меч прямо в руку бога. Мало кто осмеливался на такое, и потому ладонь Маадьи называли ладонью мира.

Оллид сорвал один василёк и задумчиво покрутил его:

— Но когда алльды явились к лайя, никакая ладонь их не спасла. Горнским воинам было плевать на Маадью, ведь алльды считают, что людей сотворил вовсе не он, а великий кузнец Яргодур, который выковал первых людей в своей печи. И ладонь мира быстро стала утыкана стрелами и копьями. Лишь один алльдский князь, Миангар, по прозвищу Каменное слово, отнёсся с уважением к этому обычаю и сохранил жизнь тем, кто пытался укрыться на ладони Маадьи. При Миангаре война окончилась. Он присоединил завоёванные земли к своему княжеству, но позволил лайя остаться на них. И, говорят, будто даже по любви женился на сестре побеждённого правителя. А когда она родила дочь, назвал девочку Мираной — это сочетание «ана», «ладони», на языке лайя, и алльдского «мир», — Оллид повернулся к Миране: — Так что имя у тебя не сказать, чтобы древнее, а скорее наполовину из другого края. И первая его носила горнская княжна, дочь Миангара.

— Гарунда мне таких историй не рассказывала, — удивилась Мирана.

— Гарунда, как я понял, далековато жила от земель лайя. Тем, кто поёт тусарские да ерилльские песни, ничего не известно о горнских, — сорванный цветок перестал вертеться в руках Оллида, и колдун добавил: — Но имя твоё нечасто встретишь нынче… Видно, потому, что алльды больно любят войну.

Он вдруг протянул ей василёк, но Мирана покачала головой:

— Завянет ведь, — однако цветок приняла и сжала в ладони. — А что означает имя моей дочери?

— В давние времена «инарами» называли советников. Дословно это переводится как «тень правителя».

Мирана помрачнела: неужто и к дочери будет свататься князь?

— Не к добру я выбрала имя.

— Как знать, — возразил Оллид. — Может, Инара хорошие советы давать будет, и всё в мире на лад пойдёт. Да и потом: имя не всегда определяет жизнь. Если человек станет противиться своей судьбе, он может и преодолеть её.

Да только хороша ли жизнь у такого человека? Хорошо ли было Оллиду все эти годы? Ведь он противился судьбе, как мог. А всё равно она настигла его и зовёт летать чёрным ветром по дальним землям, выдувая из домов белую пыль, а из людей — Белую смерть.

Но судьба тени никогда никому не нравится. Виллинар, помнится, с трудом смирился, что ему, среднему из братьев, не стать князем. Он слишком боялся Яргана, не смел говорить и слова поперёк, и несмотря на это, скоро превратился из «советника» в мёртвого княжича. Первая же часть его имени, «вилль», означала «кошель». Но Виллинар даже тусарское богатство умудрился всё разбазарить. Вот кто воистину пошёл против своей судьбы!

Мирана сильнее стиснула василёк, едва не скомкав его.

— Оллид, — позвала она, — я хочу предложить тебе кое-что. Как доберёмся до Ощрицы, я сама примусь за лечение. Точнее: сделаю вид… Люди знают меня. Многим известно, что я училась немного у Гарунды. Возможно, это не вызовет больших подозрений… А тебя выдадим за моего нового слугу.

Но его осанка, голос, взгляд… Никакой Оллид не слуга, а господин, привыкший сам повелевать другими, и пусть даже эти другие — лишь ветер, земля и огонь. Да и семанина никуда не спрячешь… Но Миране ничего больше не приходило в голову.

Оллид нахмурился:

— Предлагаешь рисковать твоей жизнью?

— Но ведь я уже предложила тебе рисковать своей ради сотен лисьепадцев! И помочь тебе не столкнуться с Мьямиром — меньшее, что я могу.

— Не нужно.

Оллид резко поднялся и подошёл к василькам. Тихо-тихо качались они — ещё пока живые, сильные. Но скоро он соберёт их для снадобий, и высохнут пушистые соцветия, потеряют яркость и сок. Колдун поднял голову к синему небу, с которого посдувало все облака. Тёплым мёдом заливало холодный мир… Хватит, пожалуй. Достаточно было жертв, и Оллид не желал, чтобы ещё кто-то умер по его вине.

— Халльфра дала тебе время, Мирана, — промолвил он. — Не разбрасывайся им, иначе владычица смерти, чего доброго, явится за тобой раньше срока.

Чёрной тенью мелькнул в небе ворон — не гадурский, конечно. Обычный. Ветер взвился за ним, да, не догнав, стал обрывать листву с одинокого дерева, растущего на краю поля. И, медленно кружа, полетели вниз жёлто-рыжие всполохи, которым не суждено пережить даже грядущую зиму.

— Но как ты собираешься скрываться от князя?

Оллид усмехнулся:

— Знаю одну колдунью, которой удаётся это уже не первую сотню зим. Она живёт в Лисьей Пади, порой помогает людям… Но никто не помнит о ней.

— И ты так можешь? — поразилась Мирана.

— Могу, но не так умело. Нужно оттачивать это искусство.

Как же рассмеётся Мевида, узнав обо всём: господин-никогда-не-покидаю-свои-горы всё-таки покинул свои горы. Оллид вздохнул: а поязвив вдоволь, она, верно, попытается убить Мирану… Надо постараться, чтобы слухи о «лекаре» никогда не достигли Медвежьей низины.

Колдун поглядел на солнце: дело к полудню, и стоит поторопиться.

— Пора ехать, — сказал он. — Если заночуем в дороге, то неизвестно, где окажемся утром и не придётся ли начинать весь путь с начала. Хорошо бы успеть домой до сумерек.

И принялся складывать одеяло. Мирана с сожалением обернулась к васильковому полю и, стиснув в руке цветок, тоже встала. Не успела она наклониться за своим одеялом, как Оллид уже сложил и его и упихал вслед за первым в седельную сумку. Завязал и спрятал мешочек с орехами, распрямил примятую траву и срезал васильков с запасом… Ну точно вихрь! И вот они сели на лошадей и двинулись дальше, и синее поле вскоре скрылось за тёмной горой.

Летели кони, летел и день, клонясь к закату. Свет утекал с земли, взбирался на вершины елей и скользил по неровным каменистым выступам — всё выше и выше. Белые пятна снега на склонах вспыхивали, желтея, а затем постепенно серели и погружались во мрак. Привалы теперь были быстрые и короткие: перед зимой лишь ночи тянутся долго, а дни проносятся, точно птица. Едва сгустятся сумерки, как вздохнут Дикие хребты, потянутся и сделают первый шаг… И Оллид спешил, как мог.

То и дело путь преграждали бурные речки, но лошади легко переходили их вброд, пока не вынесли к долине, сквозь которую текла по-настоящему глубокая река. Она водопадом срывалась с возвышенности, и шумная вода её стремительно бежала по камням сквозь леса и равнины. Казалось, будто это хмельной мёд самих богов, пролившийся с небес. Оллид долго искал обход, и за это время горные вершины покрыл лиловый вечерний свет, а по берегам заколыхался полупрозрачный туман. Но колдун уже чувствовал: дом совсем близко.

Туринар ускорился, и Ерка теперь с трудом поспевала за ним. Неслись мимо горы и застывшие леса, и холод ночи всё явственнее крался по земле. Мирана очень устала, но держалась. И вот, миновав длинный хребет, они очутились перед полем, за которым примостился окружённый высокими елями сруб. Он точно возник из небытия, повинуясь колдуну, указавшему вдаль:

— Дом.

Мирана вгляделась: и правда…

— Поля тут раньше не было, — заметил Оллид. И вдруг усмехнулся: — Да и лошадей тоже.

— Каких лошадей?

И тут женщина увидела их: десятка два лошадей паслись вдалеке у дома. Неужто те самые?! Благословенны тропы Дьяра, что вывели их сюда! Оллид и Мирана пересекли поле и подъехали к самому крыльцу, и кони испуганно разошлись, освобождая путь. Сёдла и сбруи были свалены под крышей небольшой пристройки: видно Гиацу уже снял. И тотчас сам семанин показался в дверях, и тёплый свет растопленного очага широкой полосой лёг прямо к ногам путников.

— Господин! — воскликнул Гиацу. — Мирана-тан! Как же я волновался…

Следом выбежала Инара и как была — босиком и одной нижней рубахе — бросилась к матери. Мирана подхватила её на руки и понесла обратно.

— Мама, Гиацу — колдун! — выпалила девочка.

Мирана даже споткнулась, так и не переступив порог. И в тот же миг в густеющей ночи раздался далёкий грохот — это горы вновь сошли со своих мест, и покатились камни с их крутых вершин.

— Он заставил валда уйти, — громким шёпотом продолжила Инара. — Сказал ему: «Уйди!». И валд ушёл.

— Вард? — Мирана в ужасе обернулась к Гиацу.

— Это был медведь.

— Медведь?.. — женщина едва не стукнулась об косяк: стоило на два дня оставить ребёнка, и сразу варды с медведями отовсюду вылезли!

Оллид уточнил:

— Чёрный зверь, перед которым стелется белая-белая метель?

— Да, господин.

— Ну, понятно…

Мирана наконец попала в дверной проём и без сил опустилась на скамью у стола. Ей ничего не было понятно, но главное, что ребёнок жив и здоров.

— Гиацу, позаботься о гостье, — велел Оллид. — А я пока распрягу коней.

И скрылся во тьме за дверью. Гиацу первым делом заверил:

— Мирана-тан, все твои вещи до последней монетки я сложил в этот сундук, — и ткнул пальцем в угол дома.

Мирана в недоумении уставилась на семанина:

— Какие вещи?

— Которые на лошадях нашёл. Это ведь твои лошади?

И точно… Колдун Гиацу, вард и медведь уже заставили её позабыть о вернувшемся табуне.

— А ты правда колдун? — спросила она.

— Конечно, нет, госпожа! — и с укоризной поглядел на Инару: — Придумает тоже!..

— Нет, колдун! — запротестовала девочка. — Я всё видела.

— Медведь сам ушёл. Нам очень повезло: мы стояли с наветренной стороны, и он не почуял нас.

— А варда вы где встретили?

— Никакого варда мы не встречали! — рассердился Гиацу. — Говорю же: это был медведь!

Но тут он заметил, насколько измученное у Мираны лицо, и понял, что она, верно, через слово его понимает. Семанин вздохнул, снял с огня котелок и миролюбиво добавил:

— Вы с Оллид-таном прям вовремя. Я как раз сварил похлёбку — вкуснотища! Сегодня ходил на речку поудить: рыба клюёт, как бешеная. Всегда бы так клевала… Дочку твою тогда откормили бы как следует. А то кожа да кости.

Он поставил перед Мираной две большие миски и стал наполнять ещё две — себе и господину. Отворилась дверь, и вошёл Оллид. Он окинул взглядом стол и усмехнулся:

— Какой ты шустрый, Гиацу: уже на стол накрываешь!

— А то! Торопись, господин. Стынет.

— Я лисичек набрал, — поделился колдун, садясь на скамью. — Много.

— Да ты что? Я думал, их уже не осталось, — у семанина даже ложка замерла в руке. — И где они?

— Снаружи подвесил, а то в тепле сопреют.

— Завтра сварим! — загорелся Гиацу. — Или пожарим. Эх, жаль, у меня та коза убежала! Лисички да со сметаной — вот это была бы еда богов!

— Коза? — удивилась Мирана.

— Гиацу пару зим назад поймал беременную горную козу, — поделился Оллид. — Запер её тут, приручить пытался. Как она родила, молоко доил. Вот это мы и правда славно ужинали!

— Да этим летом коза убежала, — мрачно добавил семанин.

— Может, ещё вернётся, — подбодрил колдун. — Смотри, сколько лошадей к тебе явилось! Хозяйство-то растёт потихоньку.

— Да только я пока не придумал, что с ними делать, господин. У нас конюшен ведь нет. И сена для них тоже.

— Пусть на улице пасутся. Потом в Лисью Падь за собой поведём.

— В Лисью Падь?! — у семанина едва похлёбка изо рта не полилась.

— Да, Гиацу. Я решил ехать.

Лицо Гиацу потемнело, и он молча уткнулся в свою миску, не зная, радоваться или бояться.

— Обсудим позже, — предложил Оллид. — Это не завтра будет.

Мирана тем временем зачерпнула ложкой похлёбку и, подув на неё, предложила Инаре.

— Мама, ты неплавильно делаешь, — вдруг заявила дочь.

Она спрыгнула на пол и прошлёпала к ведру с водой. Набрала немного в деревянную кружку, стоявшую тут же, и осторожно понесла обратно. А, вернувшись, резко опрокинула воду в миску. Похлёбка брызнула во все стороны, усеяв жирными пятнами одежду Мираны и повиснув травами да кореньями в рыжих волосах.

— Тепель и дуть не надо, — подытожила Инара. — Ешь, мама. Уже не голячее.

Мирана отлепила от щеки рыбий хвост и воззрилась на Гиацу, но тот старательно прятал взгляд: его собственная похлёбка в этот миг была интереснее всего на свете. Губы Оллида задрожали и, не выдержав, он рассмеялся в голос. А затем протянул Миране платок.

— Извини, госпожа, — Гиацу наконец осмелился поднять глаза. — Научил на свою голову. Хочешь, рубашку твою постираю? Только завтра, ладно? Сегодня я к реке уже ни ногой.

Мирана вытерла лицо и вздохнула:

— Ну что ж…

Оллид рядом всё смеялся, и она ощутила желание запустить в него рыбьим хвостом. Вряд ли из-за подобной шалости колдун отменит поездку в Лисью Падь. Мирана в нерешительности сжала кулак: дочь ведь смотрит… Но тут Инара как раз отвернулась. Ещё миг, и хвост шлёпнул Оллида по носу и отскочил, застряв в чёрной косе. Мужчины остолбенели, а Мирана серьёзно заметила:

— Рыба — украшение волос.

В конце концов когда ещё доведётся сделать подобное? В чертогах Халльфры уж точно не подают рыбу к обеду.

Оллид расхохотался:

— Вот как? Женщинам украшения нужнее!

Он выудил хвост из волос и кинул в Мирану. Она прикрылась свободной рукой, но без толку: рыба угодила точно на макушку — вот оно, настоящее колдовство!

— Что ж вы делаете! — возмутился Гиацу. — Я старался, готовил, а вы!..

— Не доготовил, видно, — отозвался Оллид. — Смотри, рыба из похлёбки выпрыгивает, — и ещё один хвост, будто и впрямь сам собой полетел в семанина.

— Мама говолит, нехолошо иглать с едой! — подала голос Инара. — Еду надо есть.

Гиацу как раз собирался запустить хвост обратно, но стиснул его в руке.

— Ну, лаз мама говолит… — передразнил колдун.

И все, посмеиваясь, уткнулись в свои миски, лишь негромко постукивали ложки да тепло трещали поленья в очаге рядом со столом. Доносился снаружи вой поднявшегося ветра и далёкий грохот ходящих гор, но здесь, в доме, было спокойно и совсем не страшно. И даже так хорошо, как случалось, наверное, в самые далёкие дни детства, когда казалось, что впереди ждёт бесконечная и непременно счастливая жизнь. Но бесследно минула та пора.

Гиацу украдкой разжал ладонь, и рыбий хвост выпал из неё. Мирана выловила у себя ещё один, усмехнулась и отложила. Она вдруг вспомнила про василёк, повисший на заколке плаща, и с удивлением отметила, что тот до сих пор не завял. Что ж, видно врут алльдские приметы! И сунула цветок в кружку: там ещё осталось вода на дне.

Оллид тем временем всё доел и, отодвинув пустую миску, поднялся:

— Спасибо за ужин, Гиацу. Я отлучусь ненадолго, — и вышел в ночь.

Стоило оказаться за порогом, как ветер тотчас окружил холодом, вздул плащ и остудил голову. Оллид устремил взгляд к тёмному небу, уже усеянному бесчисленными огнями. На мгновение почудилось, будто нет в нём ни единой знакомой звезды, но вот колдун моргнул, и звёзды засветили, как раньше, и Небесный Лось вновь поскакал над укрытым туманом полем. У самого дома сбились в кучку испуганные лошади, лишь Туринар невозмутимо жевал траву, точно ничто не могло помешать ему есть. Однако грохот едва доносился: верно, горы поблизости решили нынче поспать. Колдун вздохнул, собираясь с духом, а затем решительно шагнул прямо в туман, и тот быстро сомкнулся за спиной.

Оллид шёл и шёл, а полю не было конца. Да ни к чему пересекать его полностью — уже достаточно далеко от дома. Колдун замедлил шаг и остановился. Колыхался вокруг туман, но небо не застилал, и в вышине угадывались очертания тяжёлых горных хребтов, нависших над землёй. А в чёрной бездне за ними всё так же маячили огни чертогов Халльфры.

Но вот обступила Оллида ледяная сырость. Замерли травы, покрываясь корочкой инея, и пригнулись к земле стебли увядших цветов. Заблестели сапоги, и туман обратился в снежную завесу да начал бешено вертеться, словно началась метель. Стужа накрыла спящий мир, но Оллид не дрогнул — ему ли бояться холода?

Однако сердце всё же сжалось от предчувствия. Колдун знал, что она придёт. Знал с того дня, как впервые увидел её на вершине Лосиной горы. И снежный туман в самом деле расступился, пропуская невесомую женщину в полупрозрачном белом одеянии. Она приближалась, и пустые глазницы смотрели прямо на Оллида. Но не раздавалось звука шагов по заиндевевшему полю, будто ноги её не касались земли. Неслышно являлась она за чужими жизнями, неслышно уносила их с собой… Неслышно пришла и теперь.

— Я ждал тебя, хозяйка далёких чертогов, — поклонился колдун.

Замер гул и грохот, словно и горы сковало морозом, и замедлилось вращение снега. Нездешняя тишина объяла мир — мир, в котором, казалось, не было больше никого живого. Лишь двое стояли в поле друг против друга: Оллид и Смерть.

Голос Халльфры стылым шёпотом окружил колдуна:

— Неужто ты надумал заключить со мной договор?

Оллид храбро вскинул голову:

— Да, госпожа. Я хочу знать: не желаешь ли ты забрать души гадурских воинов?

Разошлась узкая полоска рта, и тень изумления мелькнула в и без того тёмных глазницах. Или это лишь почудилось от напряжения? Холод становился всё злее, но ладони Оллида взмокли: как он вообще решился на это? Да отступать теперь поздно… Халльфра открыла рот:

— Что же ты просишь взамен?

Колдун медленно выдохнул: похоже, они и впрямь нужны ей. Значит, правду говорят, будто вороны прокляли сами себя и отвергли посмертные чертоги. И Оллид ответил:

— Я прошу время. Зимы, которые я использую по своему усмотрению.

Халльфра склонила голову набок, и инея кругом стало больше — он уцепился и за край зелёного колдовского плаща:

— Время для Мираны?

— За всех гадурских воинов ты дашь только её жизнь? — поднял брови Оллид. — Не маловато ли будет?

— Ты торгуешься со Смертью, — холодно напомнила Халльфра

— Я не торгуюсь, госпожа. Я предлагаю обмен. Не хочешь — не бери.

Стужа кругом сделалась нестерпимой, но Оллид не позволил себе поддаться. Он не просил, не умолял, нет — он предлагал и знал цену своего подарка. Ей ли не жаждать столько душ?

— Мне нравится твоя смелость, — отозвалась наконец Халльфра. — И я награжу тебя за неё.

Она махнула рукой, и из широкого рукава полетел во все стороны искрящийся снег:

— Едва избавишься от воронов, их время обратится чёрным пером, и ты станешь ему хозяином: отдавай, кому пожелаешь! — возвестила Смерть. — Только помни, Оллид, сын Калли, что даже это перо не сделает жизнь простого человека столь же долгой, как у колдуна. Отдашь Миране, и оно возвратит ей намеченные судьбой зимы, срезанные с огненной косы. Но ни мгновения сверху.

— И ты ни дня не отнимешь у Инары?

— Ни дня, — был ответ. — Однако забрать перо назад ты сможешь, лишь когда Мирана отправится в мои чертоги — не пропусти этот час. А после распоряжайся временем, как хочешь — на твой век хватит.

Слова стихли, но колдун всё лихорадочно искал в них подвох. И тут голос Халльфры зазвучал прямо у него в ушах, хотя сама она стояла на прежнем месте:

— Я не стану обманывать тебя, Оллид, сын Калли: твой подарок воистину достоин богов. Но я дам тебе время лишь в обмен на гадурские души. Я хочу их все. Не забудь.

Метель усилилась, и Халльфра стала расплываться. Однако лицо ещё виднелось, и тонкая полоска рта разошлась вновь, предостерегая:

— Нелегко будет отослать воронов в мои чертоги.

Колдун поклонился:

— Это уже мои трудности, госпожа.

Халльфра вдруг рассмеялась, и крошечные льдинки градом посыпались на траву. Сгинули в метели и лицо, и белые одеяния, лишь холодный голос эхом покатился по полю:

— Будь по-твоему, Чёрный ветер.

Миг — и снежную завесу унесло прочь. Остались под звёздами только ночная мгла да колдун, одиноко стоящий средь примятых поседевших трав. А далеко за горами, на развалинах древнего города, рассёк тишину непримиримый вороний грай — точно там уже знали обо всём и готовились.



* * *


Читать дальше: «Тёмная вода» (скоро будет)

Справка по всем именам и названиям, которые встречаются в романе (с пояснениями и ударениями) — http://proza.ru/2024/12/22/1314