Сновидения призрачной любви

Глава 16. И дым Отечества нам сладок и приятен

         Автобус на минуту остановился, и водитель с лицом человека, которого одолевает сонливость, с едва заметной досадой в голосе пробурчал: «Вам здеся надобно сойтить, вона справа просёлочная дорога, по ней всё прямо и прямо. Только никуды не сворачивайте – всё прямо. Так в свою деревню и упрётеся».

         Дверь захлопнулась, автобус тронулся и через несколько секунд  растворился в густой пелене  сиреневого тумана. Я ни разу в жизни не видел сиреневый туман и всегда был уверен, что это художественный приём писателей и поэтов для усиления образности и эффектности описываемой природы. Но это было одно из многих моих заблуждений, которые жизнь постепенно исправляла, намекая мне на то, что действительность намного ярче и самобытнее любой, даже самой изощрённой, человеческой фантазии. Вот же он, рядом – сиреневый туман, я к нему могу прикоснуться руками, вдохнуть его полной грудью, а ещё – просто им любоваться. Ведь эта сказка, подаренная мне природой, скоро растает: истинные чудеса всегда недолговечны – они появляются и исчезают как прекрасные видения, а на смену им опять приходит привычная проза жизни.

        По просёлочной дороге я пошёл ускоренным шагом, так как было чуть-чуть жутковато – всё же раннее утро, лес, тишина и вокруг туман, да и до села около километра. Минут через пятнадцать я понял, что лес остался позади и я вышел в долину реки, так как туман здесь не был таким вездесущим, а стелился невысокой сиреневой пеленой над самой рекой и прибрежными лугами.
 
        Мне открылась удивительная картина: вдоль дороги небольшими островками, как будто высаженный по линейке, цвёл сиреневым цветом Иван-Чай. Да, на дворе середина июля, самое время его цветения. Так как солнце ещё не взошло, его цветки сейчас имеют нежный сиреневый оттенок, но когда к ним притронутся солнечные лучи, они порозовеют, обретут нежный лиловый оттенок.

        Отдельно растущие в долине деревья сейчас как будто плывут по пелене тумана, как те отчаянные смельчаки, что отважились бросить вызов неизвестности и пустились в загадочное и непредсказуемое плавание. 
        Небо сейчас, словно огромное зеркало, отражает в себе земную сиреневую сказку. Оно наполовину окрашено густым ультрамарином, но ближе к кромке неба, где скоро взойдёт солнце, сумрак ночи приобретает нежный сиреневый оттенок, а дальше переходит в узкую полупрозрачную полоску лимонного цвета и изумительный пурпур.
        Проходя мимо одинокого дерева, растущего около обочины дороги, я был немного напуган внезапным криком совы, которая сидела на его вершине: «Ууу-ууууууу-уууу». Я отшатнулся, посмотрел вверх и увидел ночную фею на одной из веток прямо у самой вершины. Она поняла, что её заметили, лениво взмахнула сильными крыльями и полетела в сторону леса, ещё раз прокричав своё «ууууууу».

        Я восторженно смотрел на тихую долину реки, по которой плыл таинственный сиреневый туман, и в моей душе возникло ощущение, что я будто бы оказался в ином мире, на другой планете, где всё загадочно, и вообще нет людей. Я здесь совсем один – один-одинёшенек. Я иду по этой бесконечной дороге, и мне не нужно что-то осмысливать, искать причину своего движения и конечную цель – просто дорога в таинственном пространстве, в конце которой меня ждёт просветление, встреча лицом к лицу с ИСТИНОЙ, которая, как я потом пойму, и является настоящим Счастьем.

        Только одно сомнение, закравшееся сейчас в душу, всё портит – в какую бы дивную сказку ты ни попал, ты продолжаешь оставаться человеком, который, как ложка дёгтя, попав в бочку мёда, всё может напрочь испортить.
        А вот и отдалённый лай деревенских собак – издалека меня почувствовали, вон как разбрехались… Что ж, мир людей опять совсем рядом. И я иду туда, чтобы выполнить очередной этап своей жизненной программы, которая мне на роду написана. Этап этот на сей раз простой и приятный – просто проведать своего родственника, чем-то помочь по хозяйству (наколоть на зиму дров, например), да и просто задушевно пообщаться, ведь почти пять лет здесь не был.
        Бодро шагая в сторону села, я поймал себя на назойливой мысли, что моя вечная занятость уже лишила  меня общения с некоторыми родственниками, которые просто не дождались моего возвращения, и теперь я могу с ними общаться только на длинной столбовой дороге моей памяти. Тут же в качестве оправдания, как ванька-встанька, выпрямилась во весь рост мысль о том, что зарабатывание хлеба насущного никто не отменял. А когда ты работаешь длительное время без отпусков, встречи с родственниками  естественным образом отодвигаются до лучших времён. Всё это банально, но это так на самом деле.

        Да, сколько той особой душевности от общения утрачено, которая могла бы быть достоянием моей души и к которой я мог бы в любую трудную минуту прибегнуть, чтобы почерпнуть из этого живительного источника сил для преодоления жизненных негативов. 
В следующие секунды всё вокруг стало меняться – это из-за горизонта появился краешек диска Солнца.  Его лучи мгновенно озарили долину своим живительным светом, воспламенили изумрудный огонь листвы деревьев и нежно-лиловые островки Иван-Чая, заскользили по поверхности пелены тумана, рождая золотистое свечение, а сиреневый небосвод стал светлеть от прилива нежной лазури. Запела свою нехитрую песенку сибирская горихвостка. Ей по очереди стали подпевать: варакушка, зарянка, дрозд и коноплянка. Восхитителен этот птичий хор – слушал бы его и слушал часами. Лучшее лекарство для души!
О, а вон уже и село показалось. В памяти вдруг всплыли знаменитые строчки из «Горе от ума» Александра Сергеевича Грибоедова:
        Когда ж постранствуешь, воротишься домой,
        И дым Отечества нам сладок и приятен!

Какое красивое село! Оно растянулось вдоль реки. Всё здесь добротно и основательно, а иначе и быть не может – это же Сибирь. А она легкомысленного отношения к себе не прощает – тут же накажет так, что на всю жизнь запомнишь, при условии, что сумел выжить.
Большинство изб в деревне представляют собой избу-клеть. В основе её прямоугольник со сторонами 6х10 м. В зимнее время снег заметает такие избы почти до крыши, образуя дополнительную защиту от холода. Избы в деревне смотрятся внушительно, так как рублены они из кондовой лиственницы достаточно большого диаметра. Декоративное оформление изб практически отсутствует, только лёгкая обработка повалов, куриц, охлупня и сдержанный декор наличников. Но в селе есть несколько изб с подклетями высотой 18-20 венцов. Подклеть – это нижний этаж сруба, который с фасадной стороны ничем не выделяется.

      В верхней части сруба – жилое помещение, внизу – помещение для хранения продуктов и хозяйственных вещей. Иногда в подклети устраивают и жилое помещение. В каждом дворе в обязательном порядке есть хозяйственные постройки, а дальше – огород.
      Особенно мне нравится, как сделаны в этом селе ворота. Это как бы лицо хозяина, и поэтому ворота делаются здесь с особой тщательностью и усердием. Они имеют асимметричное устройство: с одной калиткой и широкой проезжей частью. Конструкция ворот базируется на трёх или четырёх столбах. Сверху ворота покрываются двухскатной или четырёхскатной крышей, часто – с большим выносом. Это защищает ворота от сырости и придаёт им живописный и монументальный вид. Несколько ворот в деревне я видел с ажурной резьбой над калитками.

      А, вон соседка тётка Агафья выгоняет из хлева коров пастись на луг. Пойду поздороваюсь. На Агафье была одета красивая приталенная кофта с воротником-стойкой, кружевной вставкой на груди и свободными рукавами, широкая расклёшенная юбка из такой же ткани с оборкой по подолу. На голове – цветастый платок. Выражение её лица всегда как бы с усмешкой тебе говорило: «Мели Емеля, твоя неделя».
      – Агафья Петровна, доброе утро!
      – Батюшки светы! Кто к нам приехал! Я тебя часто вспоминала – порой сидишь и думаешь: «Ужо время приспеет, да Владислав приедет, чтобы с нами встренуться». Вот ты и приехал, соколик. Как говорится: «Принёс Бог гостя и хозяину пир, а хороший гость хозяину в почёт».
        Ой, одеколон-то у тебя знатный – цельный день так бы тебя и нюхала. И одёжа у тебя красивошная – небось, дорогая. Ой, а ботинки-то, ботинки – кака кожа, просто загляденье! А ну пойдём в дом, накормлю да напою тебя. Твоего деда-то всё равно пока нет. Вчера утром сказал, что пойдёть в ваш второй дом около утёса (мол, давно там порядок не наводил). И вот всё ещё не вернулся. Пойдём, пойдём – в ногах правды нет.

       Мы зашли в избу, вернее, сначала в сени, где направо  была кладовка для хранения продуктов, а налево – казёнка (небольшая кладовочка) для хранения  одежды и белья. В самой избе важное место занимала русская печь с припечком. Это примерно четвёртая часть избы. Да это и понятно: она согревала дом, здесь готовилась пища, сушилась одежда, печь также служила тёплой лежанкой для детей и стариков.

       Напротив печки и за печкой было место для стряпни – так называемый куть.  От остальной комнаты  это место было отделено  дощатой перегородкой. В наших сибирских избах печка никогда не ставилась вплотную к стенам – это для того, чтобы сохранялось тепло. А между стеной и печкой хранится инвентарь: лопаты (для посадки хлеба в печь), ухват, кочерга, шумовка и т.д. А вон, рядом с печкой, западёнка – это лаз в подполье, где хранятся овощные запасы. Подполье всегда делается глубоким, а ступени вымываются начисто, так как они служат холодильником (на них ставятся крынки с молоком, сметаной и маслом.

       По диагонали от печи располагается  передний – «красный», или «святой» угол, и он всегда находится с восточной стороны. Дом всегда обживали со святого угла. Это было наиболее важное место в жизни любой сибирской семьи, так как за массивным столом собирались два-три раза в день все домочадцы.  За несколько дней до «входа» (новоселья) дом обычно освящали и вносили иконы, обустраивая святой угол.  С него начинается строительство дома, и вплоть до его завершения святой угол должен быть всё время выше остальных.

       Накладку потолка хозяйка также начинает со святого угла. В этой части жилища внизу под глину закладывают небольшой деревянный крест, а на потолке – шерсть домашних животных, деньги – «чтобы всё в хозяйстве, в доме водилось». Крест указывает на то, что именно здесь, в этой точке жилища, соприкасаются миры человеческий и верхний (Божий), что это самая духовная часть дома, пространства,  следовательно, это и есть основа, опора, источник благости.

       В переднем, «красном» углу в сибирской избе помещали икону или несколько икон. К иконе сибиряки всегда относились и относятся очень бережно. В домах икону никогда не вешали на гвозди – только ставили на специальную полочку – «угольник». Иконы украшали  и украшают вышитыми полотенцами или «воздушными» (накрахмаленными) занавесками.

Здесь, в доме Агафьи Петровны, с былых времён сохранились: высокий шкаф для посуды; массивный старинный сундук, накрытый ковром; две лавки, сделанные местным мастером ещё в начале века; параллельно лавкам – выше окон – полки для мелких вещей; внушительных размеров дубовый стол для трапезы; венские стулья. На кроватях в соседней комнате подушки были уложены пирамидой. Вставки у наволочек были вышитые, подзор кружевной, перины пышно взбиты. На стенах в рамках висели фотографии родственников, которые в разное время покинули наш бренный мир. Пол в доме был застелен домоткаными дорожками и вязаными кружками. На небольшом столике у окна стояла швейная машинка «Зингер», а рядом – этажерка с какими-то старинными книгами.

– Садись-ка за стол, милок, садись! Попотчую тебя  пшённым кулешом, пирожками со щавелем, маринованными маслятами и смородинным киселём, который ты  очень любишь. Ешьте, пейте: хозяйского хлеба не жалейте! Кабы знала, что ты приедешь, так сибирских пельменей бы  состряпала, но нечё, вон только утро занялось – к вечеру наделаю от души.
        – Агафья Петровна, да Вы не обращайте на меня внимания! Ну, подумаешь, приехал сосед проведать родню – не министр же! Не будь сыт кусом, а будь сыт другом. Мне не очень самому приятно, когда я кого-то начинаю поневоле напрягать.
        – Да не напрягаешь ты меня, уж точно, не сумнивайся. Ты приехал – и вот радость мне! Ты мне вот что лучше скажи,  а что благоверная с тобой не приехала              – вид села зевоту вызывает?
– Нет, Агафья Петровна, дело не в зевоте, она сюда больше вообще никогда не приедет – развелись мы месяц назад. В последнее время скандалы у нас вспыхивали из-за всякой сущей ерунды – что называется, подайте только повод. Постоянно ведь так жить невыносимо.

        – Матерь Божья, Царица Небесная, что деется-то на белом свете?! Такого красавца бросить! Что, у этой городской лохудры  солома, что ли, в голове? А ведь  до свадьбы говорила я тебе, говорила: «Владислав, давай мы тебе подберём хорошую сельскую девчонку – преданную и работящую, чтобы хозяйкой в доме была и мужа уважала. А ты всё нет да нет – в семье должна ещё царить любовь. Вот она тебе, любовь, какой выверт задала. Да пойми ж ты наконец, соколик, баба – что глиняный горшок: вынь из печи, он пуще шипит. Бабий кадык не заткнёшь ни пирогом, ни рукавицей – так-то вот!

       В деньжатах, наверное, всё дело, в них – родимых.  Небось, мозг тебе выносила из-за них, чертовка.  Ну, а где ты ей больше мог взять? Ты же инженер, цельный день на заводе ,как белка в колесе, – ты же не двужильный, чтобы ещё по ночам где-то робить.
       – Да, деньжат, если честно, хотелось бы побольше, но в нашей истории не деньги стали главной бедой, а неуёмное желание моей жёнушки гульнуть на стороне. Она практически через пару месяцев уже стала мне изменять. Ладно бы, в постельных делах я был бы слабаком, рухлей. Тогда бы можно было пенять на самого себя, но ведь этого и близко не было. На этом поприще я былинный богатырь.  Но ей, как мне представляется, всегда хотелось новых впечатлений, новых переживаний, постоянной движухи.
 
       – Не мил телом, не угодишь и делом. Кнута ей хорошего по заднице приложить надоть, да много раз, чтобы знала, как мужу изменять. Владислав, ты же знаешь, как сие называется в народе – это блуд, распутство. Кака така любовь? В толк не возьму. Раньше за кого мать с отцом выдадут, того и будешь любить. И не моги супротив идти. Отец бы засёк до полусмерти без долгих разговоров, за непослушание. Ты же знаешь, у нас в Сибири всё через кулак внушается. Живи с мужем да радуйся, клепай детей между делом – вот и вся любовь. А уж чтоб ему изменять…

       – Агафья Петровна, жизнь не стоит на месте, всё меняется. Незыблемые вековые обычаи и традиции сейчас на наших глазах разрушаются. Скорее всего, это делается кем-то умышленно. Льстец под словами – змей под цветами. На дворе девяностые – двадцатый век идёт к своему финишу и вместе с собой уносит много чего того, что нам дорого и свято.
В апреле 1867 года выдающийся поэт Российской империи Фёдор Тютчев написал свои знаменитые строки:
      «И дым отечества нам сладок и приятен!» —
      Так поэтически век прошлый говорит.
      А в наш — и сам талант всё ищет в солнце пятен,
      И смрадным дымом он отечество коптит!

      Прошло 126 лет, а кажется, что написано сегодня – какие злободневные строки. Так-то вот – проходят столетия, а человек даже и не пытается измениться к лучшему.
      А свою жёнушку я всё же с любовником застукал. Ну и, конечно, «отпустил ему все грехи». В один из вечеров смотрю – её всё нет и нет. Дай, думаю, пойду встречу, а заодно и прогуляюсь. Поворачиваю за угол соседнего дома, а моя красавица дарит прощальный поцелуй своему воздыхателю и начинает выходить из авто. Меня увидела, от неожиданности стушевалась, но сразу взяла себя в руки и перешла в наступление: «Ты что, меня выслеживаешь, а ты знаешь, что это подло? Я не думала, что ты можешь опуститься до такой низости!»

      Выскочил из авто её возлюбленный и тоже начал на меня наезжать. За что сразу же получил сильнейший удар в область солнечного сплетения, так, как меня учил мой дед – лучший по всему району кулачный боец в былые времена. Хахаль, пролетев метра три, завалился в кусты сирени, и оттуда уже больше не смог встать до приезда милицейской патрульной машины.

      Ну а дальше мы все были доставлены в райотдел, где мне дежурный недвусмысленно намекнул, чтобы я мирно решил эту историю и договорился с противной стороной – иначе… Пришлось включать дипломатию. А заодно и подать на развод. Вот такая нехитрая история, которая произошла в отдельно взятой российской семье.

      – Молодец, Владик, ой молодец!  Уважил от души негодяя, приложился по-нашенски. А как твой дед участвовал в кулачных боях, я хорошо помню. Стенка на стенку тогда часто выходила. Макар становился в центре – его задача была сразу отключить самого сильного соперника с противной стороны. А после этого он начинал «рубить просеку» во вражеских рядах, бойко работая налево и направо своими дубовыми кулаками. Такую потеху разве забудешь!

       Да, силушкой богатырской природа одарила Макара. В молодости он иногда на пристани подрабатывал грузчиком. Там, где мужички по одному мешку с зерном на спине тащили, он играючи брал два – один за спину закидывал, а второй – под мышку. И так пока всю баржу бригада не загрузит. Легко мог разогнуть подкову, чем часто на гуляньях и тешил народ.

       Как-то на Масленицу мужики над ним без задней мысли подшутили: мол, одну подкову согнуть – энто дело не хитрое! А вот со сложенными вместе двумя подковами смогёш совладать? В толпе воцарилась тишина, все с интересом смотрели на Макара. Он с улыбкой оглядел честной народ и, рассмеявшись, сказал: «А что, дельную мыслю вы, мужички, сейчас подкинули. И как это я до сей поры сам не дотумкал, что ведь можно не мелочиться, а сразу две подковы сворачивать в бараний рог. Ну, вот и поглянем сейчас, как это у меня сробится». Сложив вместе две подковы, твой дед начал их медленно разгибать. Стояла полная тишина. И только когда Макар поднял над головой две разогнутые подковы, толпа дружно начала кричать: «Ура-ура-ура!» Мужики подхватили Макара на руки и начали качать.

       Да в те времена и бабоньки-то, если честно, были у-гу-гу. Моя матушка легко забрасывала за спину мешок с зерном, в котором было не менее трёх пудов веса, и могла так с ним пройти через всё поле. А ноне девки-то в большинстве хлипкие,  всё какие-то  квёлые. 
Владислав, да ты сильно-то в голову не бери печаль. Обомнётся, оботрётся – всё по-старому пойдёть. Найдём мы тебе девицу-красу, пшеничную косу. Будешь жить- поживать да добра наживать. Враз свою городскую куклу забудешь.
       – Агафья Петровна, мне, если честно, пока не очень хочется с кем-либо заводить новые отношения. От неудачного брака в душе глубокий негатив. Знаю, что мы все не ангелы, но пока я воздержусь.

      – Да я ж не навязываю. Одну только тебе девчонку покажу – захош с ней встренуться, я организую, а нет – ну на нет и суда нет. Девка-то больно хороша, прям тебе под стать – какой бы вы были красивой парой – просто загляденье! Она просто зайдёт ко мне как бы за чем-то, а ты и рассмотришь  всю её красу. А коль приглянется, то я мигом организую здесь посиделки, чтобы вы могли нормально подружиться.

      – Ох, Агафья Петровна, чует моё сердце, что Вы меня здесь ожените, ох, ожените!
      – Так энто ж дело нужное – негоже такому красавцу бобылём-то ходить. О, я тебя всё своей трепотнёй тешу, а ты толком ничего и не съел. А нукась, я тебе ещё маслят-то маринованных подложу. Ешь, ешь на здоровье!
      – Спасибо большое, Агафья Петровна! Как же я ничего не ем? Вон, сам не заметил, как полтарелки пирожков съел. Как у Вас всё вкусно – в городе такого не поешь!

      Но, если честно, меня сейчас беспокоит необъяснимая тревога – как будто что-то происходит такое, во что нужно немедленно вмешаться. Знать бы только, что? Может, что с дедом Макаром случилось – он хоть мужик бывалый, но ведь и на старуху бывает проруха. Почему он всё не возвращается?  Ведь второй день пошёл. Пойду-ка я прям сейчас в тот наш старый дом, который около утёса. Если он возвращается, то и встретимся – дорога одна, разминуться нам негде.

      – Да что ж ты, милок, в такую-то даль ноги будешь бить. Вот, ключи возьми от сарая, выкатывай мотоцикл «Урал», да вместе и смотаемся – страсть как хочется прокатиться. Внук в город на заработки подался, так и не с кем теперича стало кататься с ветерком.
      Я выкатил мотоцикл, завёл, мы сели и поехали на другой конец села, где был второй дом моей родни. Подъехали, около дома и во дворе никого. Зашли в дом. И в первой комнате у русской печи увидели деда Макара. Он сидел на полу как-то странно растопырив ноги, облокотившись спиной на печь. Лицо было бледным, рот полуоткрыт. Он, шепча, повторял: «Пить, пить, пить». Я наклонился к нему:
– Дед Макар, здравствуй!  Это я – Владислав, проведать тебя приехал. Что с тобой случилось?

      – Владислав, внучок, здравствуй! Худо мне, худо. Неделю назад меня укусил клещ, я его снял и не придал этому никакого значения. Три года назад я делал прививку, ну и думал, что она всё ещё действует, но, судя по всему, срок действия её закончился. А новую прививку всё некогда было сделать – в районную больницу ведь надо ехать. Ещё вчера утром сильно разболелась голова, начало тошнить, лихорадить, крутить суставы. Все признаки клещевого энцефалита. Я плюнул на всю тут уборку и ужо было собрался уходить, но правая нога внезапно как будто онемела, и я её не стал чувствовать, а потом упал здесь, около печи. Попытался встать, но не смог – половину тела парализовало. Вот со вчерашнего дня здесь и сижу.

      Агафья Петровна налила в кружку воды и стала поить деда Макара: «Потерпи, Макарушка, сейчас я к соседу Николаю, зоотехнику, сбегаю, он тебя на своём УАЗике отвезёт в больницу. Ты же у нас богатырь, терпи, дружок! Ну, вот и молодец – улыбнулся хоть маненько. Ладно, пойду за Николаем».

      – Владислав, внучок, пока я буду шастать по больницам, ты, можа, глянешь энту крышу – над второй комнатой в правом углу, видно, прохудилась, подтекать после дождя стало. Ты ж, как-никак, инженер.
– Деда, всё в лучшем виде сделаю – ты же меня знаешь, плотницкое дело я обожаю. И дров на зиму тоже наколю, и в поленницу уложу. Ты, главное, выздоравливай!
В избу вместе с Агафьей и Николаем-зоотехником вошли и другие ближайшие соседи. Мужики подняли деда Макара и понесли к машине. Но у самой машины произошла заминка: он упёрся руками в края двери и категоричным голосом заявил: «Внучок, неси-ка баян, без частушек ни в какую больницу не поеду – так и знайте! И чтоб из репертуара Марии Мордасовой, моей любимой певицы. Пойте громко, чтобы я вас как можно дольше слышал».
Я принёс баян, соседки по очереди стали максимально громко петь частушки:

Агафья
     – Эх, подружка моя Маша,
     Что ж ты песни не поёшь?
     Иль по Ванюшке страдаешь?
     Не страдай, а то умрёшь.

Катерина
     – Расскажи, подруженька,
     Про твоё страдание,
     Или миленький не ходит
     К тебе на свидание?

Надежда
     — А твоё какое дело,
     Что невесела хожу?
     Хоть какое будет горе,
     Я тебе не расскажу.

     УАЗик тронулся с места, дед Макар, высунув голову в окно, крикнул: «Братья и сестры, про-рвём-ся! Не сумнивайтесь – про-рвём-ся!»