8. Венценосец

8. ВЕНЦЕНОСЕЦ. С 1544 года началось самодержавное правление на Руси Иоанна IV. Какие дела творились в ту пору по его собственной воле, а какие только его именем, нам не ведомо, но дела те пошли, и некоторые из низ были вполне разумными и, даже, вполне себе взрослыми. Видно, уже тогда, не смотря на сотрясавшую всю страну борьбу за власть, при дворе русского царя встречались умные люди. 

Ещё в 1542 году из Москвы в Германию был отправлен обретавшийся при русском дворе саксонец Шлитте с поручением навербовать на русскую службу ремесленников и художников. И надо отдать должное Шлитте, со своим заданием он в целом справился. В короткие сроки им было набрано около 120 умельцев в разных ремеслах, согласившихся перебраться в загадочную Московию. Их всех организовано перевезли в Любек и уже готовились погрузить на корабль, как вдруг в дело вмешались «наши западные партнеры». Ливонское правительство, без особого удовольствия наблюдая за всем происходящим, но пока, видимо, не решаясь открыто портить отношения с «восточными варварами», обратилось за советом к императору Священной Римской Империи Карлу V Габсбургу, во всех деталях расписав ему, какую опасность может представлять для Ливонии и иных соседних с Россией стран такая вот «утечка мозгов» к потенциальному врагу. Карлу эти доводы показались убедительными, и он дал магистру Ливонского Ордена полномочия не пропускать на Русь ни одного специалиста. Шлитте был посажен в тюрьму, а собранные им люди рассеялись. Лишь через полтора года саксонцу удалось сбежать из заточения и благополучно вернуться в Москву.   

В 1543 году из Москвы в Польшу отправилось посольство, во главе которого стояли Федор Сукин и Истома Стоянов, которым кроме всего прочего, было поручено намекнуть польскому королю, что молодому московскому государю пора бы жениться, и почему бы одной из польских принцесс не стать новой русской государыней. Возможно, подобные поиски подходящей партии для Ивана делались и при других европейских дворах, но все они успехом не увенчались.

В 1544 году появились слухи, что крымский хан готовится идти к русским рубежам. Сам Иоанн лично предводительствовал многотысячной ратью и жил в Коломне 3 месяца. Хан тогда не появился.

В 1545 году в Польше сел новый король Сигизмунд-Август, который поспешил заверить россиян в своем миролюбии и исполнении всех заключенных с Сигизмундом договоров.

В том же году Иоанн, выведенный из себя наглостью казанского хана и его вассалов, приказал начать с ними войну. Две рати, одна из Вятки, другая из Москвы в один день сошлись под стенами Казани, обратили в пепел окрестности, перебили множество людей близ города и на берегах Свияги, взяли знатных пленников и возвратились благополучно на Русь. Это столь внезапное вторжение россиян заставило казанского хана заподозрить измену среди своих приближенных. В городе немедленно начался розыск с казнями, в ответ на которые поднялся мятеж. Сафа-Гирей бежал, а многие из его крымцев были растерзаны бунтовщиками. Казанцы вновь дали клятву верности Москве, в очередной раз приняв к себе царем Шиг-Алея, торжественно возведенного на престол князьями Дмитрием Бельским и Палецким. Шиг-Алей, который заранее знал, чем это все скорее всего закончится, отказывался, как мог, и поехал, только повинуясь прямому приказу великого князя. Он, как в воду глядел. Сафа-Гирей очень скоро вернулся в Казань с подмогой и пуще прежнего принялся казнить своих врагов, перебив почти семь десятков стронников Москвы. Шиг-Алей и 76 ханов и мурз бежали в Россию. Вслед за ними явились и послы от горной черемисы с уверениями, что их народ готов присоединиться к русскому войску, если оно вступит в казанские пределы. Иоанн отложил поход на лето, отправив несколько полков к устью Свияги. Князь Александр Горбатый, нигде не встретил сопротивления и, исполняя приказ не трогать Казань, ограничился грабежами. В Москву он возвратился в сопровождении 100 черемисских воинов, присланных в качестве заложников.

В мае 1546 года государь выехал на звериную охоту, но был остановлен полусотней новгородских пищальников, пытавшимся ему на кого-то пожаловаться. Иоанн слушать этих наглецов не стал и ответил в стиле знаменитого уже: «Ты как царю челобитную подаешь, смерд?». Следовавшим вместе с ним дворянам было велено толпу рассеять. Но не тут-то было. Новгородцы, ведь, тоже были не с пустыми руками. В итоге началась свалка со стрельбой, свистом пуль, звоном сабель. С обеих сторон полегло человек по десять. Перепуганный государь, никогда особой отвагой не отличавшийся, немедленно вернулся в свой стан и велел дьяку Василию Захарову разобраться, кто подучил новгородцев к мятежу против него. Захаров, возможно в паре с набиравшим силу Алексеем Адашевым, что уже год состоял при дворе и числился среди государевых постельников, по согласию с Глинскими обвинил во всем князя Ивана Кубенского и Федора с Василием Воронцовых. Ни в чём не повинным боярам, не смотря на их прежние заслуги, в присутствии самого Иоанна тут же отрубили головы. 

После окончательных провалов всех попыток найти себе невесту в Европе, вне всякого сомнения, уязвленный невниманием к своей особе со стороны европейских государей Иван решил вознаградить себя иначе. 13 декабря 1546 года он призвал к себе митрополита Макария и объявил, что хочет жениться. 17 декабря по всей Москве было объявлено, что великий князь решил взять в жены девицу русского рода. На другой день в Успенском соборе по этому случаю было торжественное служение, после которого Иван объявил боярам  ещё одну свою волю – на московский трон он намерен садиться не как великий князь, а как русский царь. Все его предшественники, уже обладавшие поистине царской властью, формально этот титул ещё не носили. Титул царя в ту пору на Руси приравнивался к императорскому, но ни отец, ни дед Ивана на него не покусились. Не исключено, что оба они остались приверженцами старой русской традиции, согласно которой, принято было считать, что император мог сидеть только в Константинополе. Возможно, причина была и в том, что робкие попытки Василия III именовать себя «кесарем» при заключении международных договоров всегда решительно пресекались европейскими монархами, отказывавшимися подписывать грамоты в подобной редакции, и их потом приходилось переписывать, заменяя «кесарь» на «великий князь». Иоанн IV для оглядки на какие-то там дедовские традиции и, уж тем более, на мнение европейцев, был ещё слишком молод, горяч и бескомпромиссен, но вряд ли он в ту пору думал о величии своего государства. Не исключено, впрочем, что Иван лишь исполнял совет кого-то из своих приближенных, но и в таком случае это ни в коей мере не шло в разрез с его личными амбициями. Для  него императорский титул был символом безграничной власти и раболепного поклонения подданных. Иван официально утвердил то, что и так уже имело место быть. Правда, европейские дворы о произошедшей перемене извещать не стали.

16 января 1547 года великий князь Иоанн IV повторно торжественно короновался в Москве, приняв титул царя. Иоасаф, патриарх Константинопольский, единственный, кто был поставлен об этом в известность, оказался застигнут сообщением из Москвы врасплох. Лишь спустя 14 лет, видимо, не совсем бескорыстно, он утвердит Иоанна в этом новом достоинстве, как прямого потомка греческой принцессы Анны, прислав особую соборную грамоту, в которой назовет Иоанна новым главой всего христианства. Как уже в наши дни очень верно напишет один из исследователей истории жизни и правления Иоанна IV Грозного: «В непомерном самомнении шестнадцатилетнего юноши Россия обретала национальную идею и впервые осознавала величественную исключительность своего государственного бытия».

В те же дни состоялось ещё одно крайне примечательное событие. На Москве казнили князя Федора Ивановича Овчину Оболенского, родного сына всемогущего фаворита Елены, убитого в правление Шуйских. Федора посадили на кол на лугу за Москвою рекою. Вместе с ним казнили и его двоюродного брата, князя Ивана Дорогобужского, которому более «милосердно» отсекли голову. В чем заключалась вина этих молодых людей, летописи не сообщают. Возможно, Федор искал каких-то особых привилегий или чинов при дворе, как и многие другие, считая Иоанна своим сводным братом, и, видимо, был при этом излишне разговорчив. А может, сам Иоанна IV пытался таким вот неоригинальным для того времени способом пресечь всяческие разговоры о своем возможном родстве с Оболенскими. Впоследствии к семейству Оболенских Иоанн IV относился двойственно: казнил он их чуть ли не чаще, чем всех остальных, но владений и иных пожалований их семьи не лишал.

Через месяц после коронации царь Иоанн уже окончательно решил, наконец, остепениться и завести семью. После тщательного отбора, проведенного на местах, собраны были дочери князей, бояр, боярских детей, дворян и привезены в Москву на царевы смотрины. Выбор юного царя пал на Анастасию Романовну Захарьину-Кошкину, дочь умершего к тому времени окольничего Романа Юрьевича Захарьина- Кошкина. Кроме всего прочего, она была племянницей Михаила Юрьевича Захарьина, ближнего боярина Василия III и одного из опекунов самого Ивана. И тот и другой были всегда крайне лояльны к великокняжеской семье. Возможно, именно это обстоятельство и сыграло решающую роль в выборе царевой невесты, а проведенные в кратчайшие сроки смотрины были лишь для отвода глаз, дабы не нарушать традиций и не обижать другие влиятельные семьи. Родной брат Анастасии, Никита Романович, внук которого станет основоположником династии Романовых на русском престоле, будет потом всю свою жизнь состоять при особе царя. Он и князь Иван Федорович Мстиславский станут двумя единственными боярами, кто до самой смерти Иоанна Грозного сумеют сохранить свое влияние и значение при дворе. Считается, что род Романовых-Захарьиных происходил от Андрея Ивановича Кобылы, который якобы выехал в Россию из Пруссии в первой половине 14 века. Сын Андрея, Федор Кошка, и его потомки во все времена занимали важнейшие места при дворе великих князей.

Брак был заключен 3 февраля 1547 года. Рюриковичи и Гедеминовичи, обойденные на дистанции дочерью какого-то там боярина, пусть и старого московского рода, но происхождения далеко не самого знатного, выбором молодого царя остались крайне недовольны. Но Иоанну на это было глубоко наплевать. Даже на свадебные торжества были приглашены лишь члены царской семьи, как со стороны жениха, так и со стороны невесты.
 
Неизвестно, какое влияние за тринадцать лет семейной жизни оказала на дела государевы молодая царица, известно лишь, что женитьба нисколько не изменила норов царя, хотя, если верить ему самому, свою супругу он горячо любил.