Глава восьмая пляски вокруг убийства ицхака рабина

БЕЗНАКАЗАННОСТЬ (Политический триллер)

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ПЛЯСКИ ВОКРУГ УБИЙСТВА ИЦХАКА РАБИНА И КУЛЬТ, В КОТОРЫЙ НАС ВТЯНУЛИ

С 1989 по 1990-е годы в Израиль хлынул миллион человеческих душ. Великий исход, «Большая алия». Мы бежали из империи, которая уже не просто дышала на ладан, а смердела гниением. Помню Тбилиси, да и всю советскую географию конца эпохи: время «шаром покати». Страна, собиравшаяся строить коммунизм, намертво застряла в очередях абсолютно за всем. Жизнь измерялась помятыми бумажками, похожими на фантики: талоны на мыло, талоны на сахар, талоны на мясо и масло.
Нашу семью тогда спасали индийские сокурсники сына Ромы. Потрясающий парадокс угасающего совка: «святые коровы» из далёкой Индии стали нашей палочкой-выручалочкой. Индийские студенты тбилисских вузов получали пищевые талоны на общих основаниях. Но поскольку говядина у них в рационе не значилась (примерно как свинина у верующих иудеев), они с удовольствием шли на бартер: подкармливали нас мясом в обмен на наши талоны на сливочное масло. Дай Бог здоровья «святым коровкам» и этим «индейцам»…
Сказать, что моя семья была сионисткой, подпольно изучала язык Торы и гудела о свободе в стране исхода, колотя себя кулаком в грудную клетку... значит нагло соврать. А я со своей врождённой правдой-маткой этого никогда не делаю. Это тут, если послушаешь старожилов, так каждая вторая семья олим была невыездной исключительно по причине огромной, до судорог, любви к Палестине. Ага, не больше и не меньше. Это прямо как в семидесятых: все были ярыми сионистами... строго до Вены. А там восемьдесят процентов благополучно оседало на Брайтон-Бич, продолжая любить Сион на безопасном расстоянии, вдыхая воздух Атлантического океана.
Но с нашей «Большой алией» случилась маленькая загвоздочка: всем желающим смотаться из совка был заказан один-единственный путь — прямо в аэропорт Бен-Гуриона. В четыре руки, без права переписки.
Мало кто любит вспоминать, а кто вообще и понятия не имеет, что был восхитительный международный сговор: в конце 80-х Америка вдруг взяла и захлопнула свои двери перед советскими евреями на огромный засов. Официальный Вашингтон и израильское правительство Ицхака Шамира сыграли как по нотам: США перестали давать нам статус беженцев, а транзитные лагеря в Ладисполи и Вене были ликвидированы. Нас лишили выбора. Избалованная Америка не хотела кормить миллион голодных интеллектуалов, а Израилю позарез требовался демографический щит против арабской матки и свежая кровь. Нас перенаправили по трубе. Какое трогательное единодушие двух демократий: завернуть миллион человек туда, куда нужно системе, попутно рассказывая им из каждого утюга про «свободу выбора».
Раз уж нас так жаждали увидеть именно в Израиле, монолитными рядами, а не рассеянными по американским побережьям, мы дебильно верили в то, что на исторической обетованной нас ждут с распростёртыми объятиями... Ага. Ждали, аж в жопе потело!
Мы уезжали со своими баулами, чемоданами, сумками — везли всё своё нехитрое советское прошлое. Только вот нашему рейсу довезти это добро до земли предков так и не удалось. В перевалочном пункте, где нас «гостеприимно» кормили сомнительными сосисками и водяным пюре, весь наш багаж благополучно спёрли. Дочиста. Так что на святую землю мы прибыли в буквальном смысле налегке — голые, нищие и готовые к труду и обороне.
И вот мы здесь. Страна, конечно, пела из каждого утюга «Шалом, алейхем!», но на деле израильские обыватели ждали вовсе не профессоров, не врачей и не музыкантов. Им позарез нужна была дешёвая, бесправная рабочая сила. Свежие, послушные рабы взамен палестинцев, которые как раз начали устраивать первые интифады. Ни о каком «хайтеке» тогда и речи не шло — это слово ещё даже не придумали. Я тут недавно наткнулась на статью, где на голубом глазу пишут, что в начале 90-х в Израиль «хлынули хайтекисты»… Мать вашу! Что-то с памятью моей стало… то, что было не со мной — помню? Какими хайтекистами вы нас задним числом обзываете, если доктора наук у вас тогда мётлы осваивали?
Одна моя новоиспечённая соседка, оглядев меня с ног до головы с чисто местечковым превосходством, сочувственно вздохнула и выдала главный рецепт интеграции: «Ой, вы знаете, нам тут так нужны уборщицы в домах... Платят чистыми, язык знать не надо!». Ага, и платили целых двадцать шекелей в час — чтобы мы, не дай Бог, не разбогатели.
И это был не её личный цинизм — это была государственная программа. Доктора наук, блестящие хирурги и маститые филологи дружно взялись за мётлы и пошли драить подъезды под бдительным присмотром марокканских лавочников. Профессора подметали улицы. Великий исход обернулся великим унижением. Каждой алие нужно сожрать свою толику дерьма, сказал мне как-то покойный Юра Штерн... Ну, да... Главное — не подавиться.
А тут ещё и Ариэль Шарон, тогдашний министр строительства, подсуетился со своей гениальной идеей — «караванами». Эти жестяные, пластиковые коробки, раскиданные по пустырям и окраинам, гордо именовались временным жильём. Летом они превращались в раскалённые духовки, зимой — в ледяные склепы, где стены покрывались плесенью. Шарон приготовил их для нас целыми таборами. Отношение было как к племенному скоту, который пригнали на новые пастбища: загоны приготовили, корыто наполнили, теперь стойте и не мычите от благодарности. Мы и не мычали — мы выживали. И большинство, к слову, выживало вовсе не в этих коровниках, а в убогих съёмных квартирах, отдавая за них последние гроши.
Глаза, привыкшие к пустым советским полкам, поначалу лопались от изобилия: тетрапакеты, йогурты, колбаса в десяти видах. Но за витринным фасадом скрывался всё тот же ноль, с которого надо было начинать: чужой язык, съёмные трущобы и вечное израильское «сочувствие», сквозь которое проглядывало высокомерие, а порой и цинизм.
Клинику я открыла не сразу. Бюрократия здесь была ласковой, но удушающей. Нужны были разрешения на альтернативную медицину, бумажки, справки... Но базу у меня отнять не могли. Акупунктуру я изучала ещё в Тбилиси у нашего соседа Сьен Джо Шана — дяди Юры. Он говорил на дикой смеси ломаного русского и древнекитайской тишины. Лечил почти молча — иглой, как кистью. От него я переняла главное: умение слышать тело по паузам между словами, по дрожи кожи, по скрытому пульсу.
И этот навык сработал. Спина-то болит у всех одинаково — и у нищего, и у министра. В мою клинику пошли люди. Лечился знаменитый Юрий Сенкевич, благодаря которому мы изучали мир по телеку, из «Клуба путешественников», лечились спортсмены, журналисты из популярной тогда русскоязычной газеты «Наша страна». Один из них, воодушевлённый иголками, решил накатать обо мне статью. Я ждала профессиональный текст об альтернативной медицине. Когда он принёс гранки на согласование, я онемела от этого сев-кавказского соцреализма.
В статье я предстала «молодой советской женщиной, воспитанной на положительном влиянии социализма». Про иголки и рефлексотерапию — два абзаца для приличия, остальное — тяжёлый бред советского агитпропа. Я швырнула текст обратно: «Это не я! Это не моё мировоззрение!». Журналист согласно кивал, улыбался — и, разумеется, опубликовал всё без изменений. В Израиле вообще очень любят говорить за тебя, даже не поинтересовавшись твоим мнением. На этой волне меня стали звать на «интеллигентские посиделки», чтения, собрания. Я стала узнаваемой против собственной воли.
А потом страну накрыла массовая истерия, связанная с убийством Ицхака Рабина на площади Царей Израиля под бесконечную песенку «Шалом ахшав», и про меня вспомнили снова. Меня пригласили в иерусалимскую библиотеку — выступить с яростной, осуждающей речью. Организаторы свято верили, что я послушно встроюсь в хор плакальщиков. Они просто не знали, что 4 ноября 1995 года я стояла на той самой площади и была живым свидетелем.
Я тогда была аполитична полностью, мне вообще было глубоко не до их партийных разборок. А за Рабина и его партию проголосовала вовсе не из симпатий к этим левым коммунягам, которых я со своим советским прошлым терпеть не могла, а чисто по-женски. Нравился он мне внешне — чем-то напоминал моего дядю Зеева (в миру Володю). Да и выпить Ицхак любил, прямо как мой папаня, зихроно ли-враха... Вот и вся моя политическая платформа на тот момент.
«Пойдём на митинг, там будет Рабин, я за рулём», — позвонила приятельница. Мы поехали. Площадь Царей Израиля бурлила. «Шаломный» хор завывал свои бесконечные пацифистские гимны. Рабин стоял на сцене, сжимая в руках бумажку с текстом песенки мира.
И вдруг — сухие хлопки. Выстрелы.
Паника, крики, живая волна качнулась. И тут же с разных концов площади, словно по дирижёрскому взмаху, полетело:
— Срак! Срак! (Холостые! Холостые!)
Какая потрясающая осведомлённость у толпы в первые секунды покушения! За нашей спиной стояло несколько машин скорой помощи. Мимо нас вели Рабина. Телохранители окружили его плотным кольцом, они будто бы прикрывали его — и одновременно с удивительной настойчивостью пихали его мимо реанимобилей, прямо к премьерскому лимузину. Зачем тратить время на врачей, правда? Надо скорее упереть тело с площади.
Дома я, растерянная, спросила мужа:
— Что значит «срак»?
Он помрачнел, посмотрел на меня как на умалишённую и отрезал:
— Молчи. И никогда, слышишь, никогда ни одной живой душе об этом не говори. Я так и знал! Какого ты вообще туда попёрла?
— Но почему?
— Потому что. Ты не понимаешь, что это серьёзно?
— Мы потеряли отца нации! — рыдала в трубку моя знакомая по ульпану...
И в это время меня накрыло ледяным дежавю. Боже мой, я ведь это уже видела! Этот колективный, срежиссированный психоз, этот всенародный плач по команде сверху, эти сопли в три ручья. В моём советском детстве так хоронили Сталина. Теперь по тому же сценарию хоронили Рабина. Приёмы тоталитарных сект одинаковы везде — что на Колыме, что в Тель-Авиве.
Дальше началась грандиозная зачистка смыслов. Правых скопом объявили убийцами. Телевизор визжал от праведного гнева. Все, кто не бился в ритуальной истерике, автоматически зачислялись в «подстрекатели». Улицы, школы, площади, туалеты — всё принялись называть именем Рабина. Создавался тотем. Неприкосновенный идол. И упаси тебя бог задать хоть один логичный вопрос.
А вопросы были — и от них разило тухлятиной так, что не помогал никакой парфюм.
Почему агент ШАБАКа Авишай Равив, работавший под утончённым псевдонимом «Шампания», сразу после выстрелов отзвонился в редакции и бодро доложил: «На этот раз не получилось, в следующий выйдет»?
Почему глава ШАБАКа Карми Гилон в день убийства столь удачно улетел в Париж? Сначала этот господин с пеной у рта отрицал, что «Шампания» вообще существует. А потом — упс! — выяснилось, что именно подконтрольный ШАБАКу Равив координировал самые радикальные правые митинги и лично распространял ту знаменитую карикатуру Рабина в форме СС. То есть государство само нарисовало мишень на своём премьере, само профинансировало радикалов, а виноваты поселенцы?
И кто «расследовал» это сакральное убийство? Я лично обалдела, когда узнала: секретарём комиссии Шамгара назначили... родного брата Карми Гилона! Какая восхитительная семейственность в вопросах государственной безопасности!
Но мой любимый персонаж в этой оперетте — Рони Кемплер. Человек-штатив. Тот самый «случайный прохожий», который снял на видео исторические кадры убийства. Этот гений любительской съёмки на протяжении двадцати минут до выстрелов неотрывно держал в объективе Игаля Амира. Не трибуну с Рабиным, не поющих министров, не толпу. Он маниакально снимал одного конкретного паренька. Будто знал хронометраж шоу.
Кемплер умудрился со своей громоздкой камерой устроиться в «стерильной зоне» — закрытом секторе, где охрана ШАБАКа должна была досматривать даже мух. Когда он принёс плёнку в редакцию, он разыграл милую комедию: «Ой, я бедный репатриант из Польши, одолжил у приятеля камеру, просто стоял рядышком...»
Правда, легенда лопнула, как дешёвый презерватив. «Польский олим» оказался чистокровным саброй, ветераном элитного спецподразделения и — по чистому совпадению — сотрудником ведомства Государственного контролёра Израиля. Какая ирония: опытного спецназовца спецслужбы «не заметили» в запретной зоне, а редакция новостей, конечно же, «поверила» в его байку про польское происхождение.
Случайный человек не ведёт цель двадцать минут. Случайный человек не пьёт кофе в стерильной зоне. Но система не любит этих вопросов, потому что на них нельзя ответить патриотическим лозунгом.
После этого сакрального жертвоприношения правый лагерь загнали под шконку. Нам приказали каяться и молчать. А под шум этих бесконечных поминальных караоке в стране провернули колоссальный политический аннексинг. Началась судебная и медийная расправа над правым президентом Моше Кацавом. Произошёл великий юридический переворот Аарона Барака. Его знаменитое «Аколь шафит» — «Всё подсудно». Верховный суд объявил себя выше Кнессета, выше правительства, выше воли народа.
В результате этих договорняков в кресло президента уселся Шимон Перес. И тут же сотворил «Центр мира имени Переса». Какая прелесть! Мира в стране не было и в помине, зато фонды, голливудские звёзды и американские миллионы потекли рекой. Заодно Перес оформил на себя акции палестинской телекоммуникационной компании — но о семейных миллионах «главного миротворца» спрашивать в приличном обществе до сих пор считается дурным тоном.
Я возвращаюсь к главному. Как специалист, умеющий ставить диагноз, я сразу поняла: Игаль Амир — не убийца-одиночка. Он инструмент. Часть конструкции.
Я начала копать его биографию и наткнулась на восхитительный факт, который цензура выжигала калёным железом: незадолго до покушения Игаля Амира официально посылали в Ригу. На спецзадание. От государственной структуры. Не поучиться, не к бабушке на блины. Но как только я пыталась заговаривать об этой рижской командировке, у официальных лиц начиналась падучая.
Слово «конспирология» левые использовали как экзорцисты — крест. Им затыкали рот любому, кто требовал логики. «Дело закрыто! Истина установлена! Шабат шалом!» Но если всё так очевидно — почему вы так панически боитесь слова «Рига»?
Однажды муж спросил меня на кухне, с той самой снисходительной мужской усмешкой, которой обычно глушат женские кухонные манифесты:
— Слушай, ну чего ты привязалась к этому Рабину? Ну объясни мне, зачем левым вообще нужно было его убирать?
Я отложила медицинские карточки. Посмотрела на него очень спокойно.
— Хочешь логику? Без соплей и лозунгов? Напряги память. Кто выиграл от этого убийства? Кому досталась абсолютная власть без всяких выборов?
Он промолчал.
— Под этот всеобщий плач, под детские свечки на площадях, судейская клика Аарона Барака вывела себя из-под контроля избирателя. Нас, приехавших из одного тоталитарного совка, тупо перепрошили в другой. Нас заставили чувствовать вину за чужой сценарий. Целью был не Рабин. Целью было зачистить правое поле и начать тихое, сытое разъевреивание Израиля. Превратить его в кастрированную «страну для всех», без памяти, без зубов и без права на самооборону. Чтобы мы плакали по указке и не смели пикнуть.
Усмешка с его лица сползла. На кухне повисла такая звенящая тишина, что было слышно, как капает вода из крана. Он больше никогда не задавал мне вопросов на эту тему. Иногда факты бьют больнее, чем иглы дяди Юры.
Прошло более тридцати лет. Культ живее всех живых. Но я не пою в этом хоре. Я не рыдаю по команде режиссера. Я слишком хорошо помню запахи пустых прилавков Союза и скотские караваны Шарона, чтобы покупать тухлую ложь в красивой израильской обёртке. В этом спектакле я участвовать отказываюсь