Модель 90к10. Диалоги автора с сомневающимися

ЧАСТЬ VI.

Первые главы Модели 90/10 http://proza.ru/2025/12/08/2129

Предисловие. Критика модели «90/10»: сомнения, возражения и трудные вопросы

Любая крупная идея, претендующая на изменение мира, должна пройти через огонь критики. Нельзя построить новую социально-экономическую систему, не выслушав тех, кто видит в ней слабые места, потенциальные угрозы или несоответствия реальности. Модель «90/10» не исключение. Она вызывает вдохновение и надежду у одних, тревогу и недоверие у других, а у многих — смесь этих чувств. В предисловии мы соберём самые частые и серьёзные возражения, которые звучат со стороны экономистов, юристов, политологов, философов, социологов, предпринимателей и простых граждан, чтобы показать: критика — это не препятствие, а точка роста. Только пройдя через неё, идея может стать зрелее, чище и сильнее.
Противники модели «90/10» начинают с фундаментального возражения: слишком много в ней идеализма. Им кажется, что предложение вернуть ресурсы народу нарушает главный закон человеческой истории — закон силы. Они напоминают нам, что тысячи лет ресурсы принадлежали тому, кто сильнее, хитрее, агрессивнее. Они говорят, что «аскариды ни за что не отдадут своё», что власть никогда добровольно не расстаётся с инструментами господства. Да, история человечества действительно наполнена войнами за металл, угнетением, захватами и переделами. Но забывают одно: те же самые тысячелетия человечество шаг за шагом расширяло круг прав — от права на жизнь до права на свободу, от отмены рабства до политического равенства, от социального страхования до образования для всех. Вчера невозможное становилось нормой. Сомнение, что сильные уступят, — весомое, но оно не является аргументом против модели. Это аргумент в пользу необходимости построить такие институты, которые исключат произвол сильных.
Второй блок критики направлен на экономическую реалистичность. Эксперты утверждают, что перераспределение ресурсной ренты может вызвать падение инвестиций, отток капитала, судебные иски и международное давление. Они опасаются, что элиты и корпорации воспримут проект как угрозу и попытаются разрушить его в зародыше. Эти опасения законны — но они также предполагают, что реформа проводится одномоментно и радикально. Модель «90/10» же основана на принципе постепенности: через юридически выверенный переход, поэтапные выкупы, компенсационные механизмы, защиту международными договорами и создание гибких институтов, способных адаптироваться к внешним шокам. Риски существуют, но они управляемы.
Третье направление критики — институциональное. Скептики спрашивают: «Как вы защитите Национальный Ресурсный Фонд от коррупции? Как сделать так, чтобы он не стал очередной кормушкой чиновников?» Это вопрос берёт в самую точку. Даже самые прекрасные законы превращаются в фикцию, если институты построены криво. Поэтому модель делает ставку на многоуровневую децентрализацию, распределённое управление, цифровую прозрачность и гражданский контроль. Но критики правы: любая система, где вращаются большие деньги, может быть атакована. Отсюда следует необходимость усилить механизмы аудита, независимых наблюдательных советов, открытых реестров транзакций и автоматизации всех процедур, где возможно исключить человеческий фактор.

Четвёртая критическая линия идёт от социологов и культурологов. Они говорят: общество может не быть готово к новой собственности. У многих ощутима привычка к патернализму — когда государство распоряжается, а население получает подачки. Народная рента может быть воспринята как «просто деньги», без понимания философии Хранителя. Люди могут продолжать мыслить в логике «кто-то сверху даст», а не логике «мы владеем вместе». Этот риск нельзя недооценивать. Он требует образования, медиапросвещения и формирования новой этики локального и национального участия. Сама модель не изменит общество, если общество не изменит взгляд на собственность.

Пятую волну критики поднимают представители малого и среднего бизнеса. Они опасаются, что ограничение частной собственности на ресурсы станет первым шагом к ущемлению частной инициативы вообще. Они спрашивают: «А что дальше? Сначала земля и недра, а потом магазины, заводы, мастерские?» Здесь важно подчеркнуть: модель «90/10» защищает частную инициативу куда сильнее традиционного капитализма, потому что чётко отделяет природное от созданного человеком. Всё созданное трудом — принадлежит создателю. Бизнес, технологии, инновации — это зона свободы. Но страх бизнеса — не пустяк, и задача реформы — юридически закрепить неприкосновенность частного творчества.

Шестая критика исходит от левых. Они считают модель недостаточно радикальной. Почему только 90% общие? Почему 10% отдаются частнику? Почему средства производства не национализируются целиком? Эта критика отражает вековой спор о роли частной инициативы. Но она подчёркивает важное: модель должна объяснить, что творчество, риск и предпринимательство — не враги справедливости, а её союзники. Без индивидуальной свободы экономика превращается в стагнацию.
Седьмой блок критики идёт от либертарианцев и анархистов. Они утверждают, что любая большая структура — даже народная — неизбежно превращается в бюрократию. Они считают, что общественная собственность — это миф, потому что реальное распоряжение всегда будет у управляющих. Этот аргумент важен тем, что напоминает: необходимо минимизировать человеческий фактор, переводить управление в автоматические протоколы, прозрачные системы, цифровые следы решений. Критика способствует тому, чтобы институт был проще, честнее и безопаснее.

Есть и восьмой — бытовой, простой, но не менее серьёзный скепсис: «Это красиво, но слишком хорошо, чтобы быть правдой». Люди устали от обещаний. Они видели слишком много провалившихся реформ. Их недоверие — это не цинизм, а инстинкт самозащиты. И этот скепсис можно преодолеть только практикой: пилотными проектами, прозрачными экспериментами, малыми успехами, которые постепенно становятся большими.

Критика не уничтожает модель «90/10». Она делает её живой. Любая зрелая система должна учитывать сопротивление элит, экономические колебания, культурные привычки, институциональные риски, юридические сложности и человеческий фактор. Критика подчёркивает: нам нельзя быть наивными. Но она также показывает: ни один из аргументов не является фатальным. Все они указывают на направления укрепления, дополнения, уточнения и защиты модели. В этом и состоит сила критики — она превращает замысел в стратегию, а стратегию — в реальный проект. И если модель «90/10» способна выдержать этот диалог, значит, она имеет шанс стать не мечтой, а цивилизационным выбором.

Классификацию критических отзывов на книгу-манифест «Модель 90/10»:


1. Рационально-критические отзывы (интеллектуальные)
2. Реалистично-пессимистические отзывы
3. Ироничные и бытовые отзывы
4. Эмоционально-недоверчивые отзывы
5. Геополитически-скептические отзывы
6. Консервативно-правые отзывы
7. Социалистические и левые скептики
8. Анархо-либертарианские скептики
9. Академически-скептические отзывы (университетская среда)
10. Негативные отзывы с элементами эмоциональной критики
11. Отзывы от циников (в стиле комментариев соцсетей)
12. Свои же сторонники, но со скепсисом
13. Философско-скептические отзывы

Ниже — структурированная, логически выстроенная иерархия всех вопросов скептика, сгруппированных от базовых к второстепенным. В таком виде на их удобно и отвечать, и на этой основе выстраивать главы.
Главы, построенные как внутренний спор: «Скептик спрашивает — Автор отвечает», «Либерал возражает», «Левый не согласен», «Чиновник боится», «Предприниматель сомневается». Такой формат идеально ложится на аудио, создаёт эффект живого разговора и снимает ощущение догматичности. Это особенно важно для манифеста, чтобы он не воспринимался как очередная закрытая истина, а как приглашение думать.

Данная классификация отзывов вопросов в основу книги «Модель 90/10» в Части 6, состоящей из 13 глав.

***

Всякая идея умирает не тогда, когда на неё нападают враги, а тогда, когда она перестаёт отвечать на вопросы. Поэтому здесь не будет лозунгов и самоуспокоения. Здесь — разговор. Не с абстрактным читателем, а с живыми голосами, каждый из которых несёт в себе сомнение, страх, опыт или боль. Эти диалоги не предназначены для того, чтобы убедить любой ценой. Их задача — прояснить, где заканчивается иллюзия и начинается выбор.


Глава 1. Диалог автора с рационально-критическим скептиком


Рационально-критический скептик смотрит на цифры и не верит словам. Он привык проверять модели на прочность и считает, что любая система должна быть готова к худшему сценарию. Его главный страх — (1) экономическая неустойчивость, (2) волатильность рынков и (3) крах при первом кризисе. Разговор с ним — это разговор о фундаменте, а не о риторике.
Для рационально-критического скептика важна иерархия угроз: от «рухнет ли система вообще» к «а что будет в частных сценариях».


Блок I. Устойчивость и жизнеспособность модели


Вопрос 1.1. Работа глубоко философская, но экономически я вижу слабые места. Неясно, как будет работать модель при падении цен на сырьё. Вся система может оказаться слишком зависимой от волатильных мировых рынков. (Волатильность сырьевых рынков: выдержит ли модель падение цен?)

Это одно из самых распространённых возражений, и оно звучит особенно часто из уст экономистов, привыкших рассматривать природную ренту как основу «сырьевой ловушки». Опасение состоит в том, что модель «90/10» опирается на ресурсы так же, как традиционные нефтегазовые экономики, и значит уязвима перед снижением цен, мировыми кризисами и спекулятивными колебаниями. Такой скепсис понятен, но он основан на неверном представлении о том, как устроена система. В действительности модель «90/10» создаёт механизмы, которые именно и предназначены для защиты от этих рисков.
Прежде всего, важно понимать: модель не строится на сырье как на единственном источнике доходов, а на распределённой ренте от всех природных ресурсов, включая энергию, воду, землю, транзитные системы, редкие металлы и национальную инфраструктуру. Одна отрасль может переживать падение, но падение всех — невозможно. Механизм диверсификации встроен в самый фундамент системы.
Второй слой защиты — это сам Национальный Ресурсный Фонд. В отличие от государств, которые в период низких цен вынуждены урезать соцвыплаты, повышать налоги или брать кредиты, фонд работает по модели крупного суверенного инвестора. Он не расходует деньги от сырья напрямую, а превращает их в капитал, распределённый между:

глобальными финансовыми инструментами,
высокотехнологичными фондами,
инфраструктурными проектами,
национальными диверсифицированными предприятиями.

Даже если сырьевой поток упадёт, портфель Фонда продолжает работать, принося доходы от инвестиций, а не только от добычи.
Третий принцип — постепенное сглаживание волатильности. Фонд формируется с запасом, создавая подушку безопасности:

в год высоких цен — накопление,
в годы падения — использование процентов от капитала, а не тела фонда.

Так действует Норвегия: даже при падении цен её дивиденды гражданам и расходы бюджета остаются стабильными, потому что работает не нефть, а аккумулированный капитал. Модель 90/10 перенимает этот принцип.

Четвёртый пункт, о котором забывают критики: дивиденд в модели 90/10 — это 30% прибыли, а не 30% доходов от сырья. То есть сначала фонд получает прибыль от инвестиций, и уже потом делит её. Дивиденд не зависит напрямую от цен на нефть или газ — он зависит от общей доходности капитала.

Пятый аргумент — экономическая структура получения ренты расширяется в XXI веке. Если в прошлом рента зависела от физического сырья, то сегодня источником общественного дохода становятся:

цифровая инфраструктура,
солнечная и ветровая энергия,
транзит данных,
интеллектуальная собственность,
государственные высокотехнологичные предприятия.

Модель не только не привязана к углеводородам, но наоборот — стимулирует от них уход.
И, наконец, шестой аргумент — философский. Система «90/10» не стремится избавить страну от мировых рисков, она стремится изменить структуру их восприятия. В старой модели падение цен стало бы трагедией для бюджета и общества. В новой — это лишь снижение одной из составляющих общего портфеля. И главное: народная рента не зависит от политиков, которые в традиционных экономиках перекладывают свои ошибки на население. Здесь гражданин получает дивиденд не от нефти, а от всего национального капитала.
Скептик прав лишь в одном: если бы модель была построена на сырьевой зависимости, она рухнула бы при первом кризисе. Но в модели «90/10» ресурсы — это лишь стартовый двигатель, а не вечный мотор. Настоящий мотор — человеческий капитал, технологии и долгосрочные инвестиции. И потому падение цен на сырьё не разрушает систему, а наоборот — делает её зрелее, устойчивее и более диверсифицированной.


Вопрос 1.2. Модель 90/10 может вызвать отток капитала и блокады со стороны мировых финансовых центров (Отток капитала, санкции, финансовые блокады.)


Это одно из самых жёстких и прагматичных возражений против модели «90/10». Оно формулируется предельно прямо: если страна заявляет, что природные ресурсы принадлежат народу, а не частным корпорациям, глобальная финансовая система отреагирует бегством капитала, санкционным давлением и изоляцией. Экономика может оказаться задушенной ещё до того, как новая модель начнёт работать. Этот страх не эмоционален — он основан на реальных примерах международного давления и на понимании того, как устроены мировые рынки.
Однако при внимательном анализе становится ясно: риск оттока капитала связан не с самим фактом реформы собственности, а с тем, как именно она проводится. История показывает устойчивую закономерность: капитал уходит не от структурных и правовых изменений, а от непредсказуемости, конфискаций, правового хаоса и политической турбулентности. Там, где реформы носят поэтапный, юридически выверенный и прозрачный характер, бегства капитала не происходит.
Норвегия провела жёсткое перераспределение контроля над ресурсами без утечки инвестиций именно потому, что действовала через право и институции. Государственный контроль над нефтью в Саудовской Аравии и странах Персидского залива не мешает притоку капитала, поскольку правила стабильны и понятны. ОАЭ, Кувейт, Аляска — все эти примеры показывают одно: мировые рынки принимают самые разные модели владения ресурсами, если они юридически определены и не носят конфискационный характер.
Модель «90/10» принципиально не предполагает экспроприации частного капитала. Частный сектор сохраняет полное право собственности и предпринимательскую свободу в зоне 10% экономики. Речь идёт не об отъёме активов, а об изменении статуса природных ресурсов как общественного достояния. Корпорации не лишаются инвестиций, а получают лицензии, долгосрочные контракты и компенсационные механизмы. В международной практике это рассматривается как реформа регулирования, а не как нарушение прав собственности. Именно поэтому подобные шаги не являются автоматическим основанием для санкций или блокад.
Важно также понимать, при каких условиях внешнее давление вообще применяется. Санкции вводятся в случаях грубого нарушения международных договоров, незаконных конфискаций, либо в рамках политико-военных конфликтов. Модель «90/10» не нарушает международное право, не отменяет контракты задним числом и не создаёт внешнеполитической конфронтации. Напротив, она повышает предсказуемость экономики и укрепляет контрактную дисциплину, что снижает риски для инвесторов.
Парадоксально, но модель «90/10» не усиливает сырьевую зависимость, а системно её снижает. Доходы от ресурсов не проедаются, а капитализируются через Национальный Ресурсный Фонд и направляются в образование, технологии, инфраструктуру и человеческий капитал. В долгосрочной перспективе это уменьшает долю сырья в ВВП и снижает уязвимость страны перед внешними шоками. Экономика становится менее чувствительной к ценовым колебаниям и геополитическому давлению, а не более.Отдельного внимания заслуживает роль Фонда как стратегического финансового буфера. Когда его капитал сопоставим с ВВП страны или превышает его, государство получает независимость от внешних кредитов, устойчивость к санкционному давлению и возможность самостоятельно финансировать развитие. Такая страна перестаёт быть объектом финансового шантажа. Давление на неё теряет эффективность, потому что она не зависит от краткосрочных заимствований и внешних потоков ликвидности.Часто за аргументом о «внешних блокадах» скрывается другой, менее очевидный страх. Исторически сильнее всего модели общественного владения сопротивляются не международные корпорации, а внутренние элиты, привыкшие извлекать частную ренту из общественных ресурсов. Для них «90/10» означает утрату не рынков, а контроля. Именно поэтому тезис о внешней угрозе нередко используется как инструмент внутреннего сопротивления реформам.
Вывод состоит в следующем. Модель «90/10» не создаёт автоматических условий для оттока капитала или международной изоляции. Такие риски возникают лишь при резких, непрозрачных и юридически сомнительных действиях — того, чего модель как раз избегает. При поэтапном внедрении, чёткой правовой фиксации, сохранении частного сектора и предсказуемых правилах игры «90/10» не ослабляет страну, а делает её более устойчивой и менее уязвимой во внешней среде. В этом смысле речь идёт не о росте рисков, а об их структурном перераспределении и снижении.

Вопрос 1.3. Как модель поведёт себя в условиях глобального финансового кризиса, когда падают не только цены на сырьё, но и фондовые рынки, инвестиционные доходы и валюты одновременно? Есть ли у системы «дно безопасности»? (Глобальный кризис: одновременное падение рынков, валют и инвестиций. Модель подорвёт экономику: инвесторы уйдут, капиталы сбегут.)

Один из самых частых и эмоционально насыщенных скептических тезисов звучит так: «Если государство перераспределит ресурсы в пользу народа, все инвесторы испугаются и убегут. Капитал — труслив, он идет туда, где гарантированно сохраняется частная собственность. Введение модели 90/10 уничтожит инвестиционный климат, приведёт к бегству капитала и обвалу экономики».

Этот аргумент выглядит сильно, потому что апеллирует к страху: страху остаться без инвестиций, без рабочих мест, без международной поддержки. Но если разобрать его внимательно, станет очевидно, что он основан не на фактах, а на ошибочных предпосылках и упрощенном представлении о природе современного капитала.

1. Инвесторы не бегут из-за справедливости — они бегут из-за хаоса

История показывает: крупный капитал уходит не туда, где «много народа», а туда, где отсутствует:

предсказуемость,
юридическая ясность,
понятная структура собственности,
защищённость контрактов.

Модель 90/10 как раз создаёт:

чёткую архитектуру собственности: ресурсы закрепляются в одном национальном реестре;
полную прозрачность: фонд работает по алгоритму, а не по воле бюрократов;
стабильность: управление фондами децентрализовано, решения распределены между десятками независимых органов;
предсказуемые правила: весь механизм прописывается заранее и не может зависеть от политической конъюнктуры.

Инвестор не боится новых правил — он боится непонятных правил.
А модель 90/10 как раз делает правила понятными.

2. Капитал приходит туда, где много возможностей, а не туда, где мало народа

Скептики часто забывают: наиболее привлекательные государства для инвесторов — это не те, где капиталы сконцентрированы у узких элит, а те, где существует:

сильная инфраструктура,
образованные граждане,
высокая покупательная способность,
политическая стабильность,
долгосрочная стратегия.

Примеры:

Сингапур ; сверхпрозрачная экономика + высокие стандарты ; поток инвестиций.
Норвегия ; нефтяной фонд принадлежит обществу ; приток капитала, а не отток.
ОАЭ ; ресурсы + масштабные общественные инвестиции ; один из крупнейших инвестиционных хабов мира.

Модель 90/10 делает то же самое:

70% прибыли Фонда инвестируются в образование, инфраструктуру, технологии;
растёт человеческий капитал;
растёт потребление;
растёт стабильность;
растёт инновационный сектор.

Инвестор приходит туда, где есть будущее. А модель 90/10 строит именно будущее.

3. Капитал любит страну с сильными институтами — а модель 90/10 укрепляет институты

Скептики часто исходят из логики: «Если что-то меняется, инвесторам это не понравится».
Но в реальности инвесторы бегут не от реформ, а от:

коррупции,
монополий элит,
непрозрачного управления ресурсами,
концентрации власти,
политической непредсказуемости.

Модель 90/10 устраняет все эти факторы:

Ресурсы перестают быть объектом коррупции. Они выводятся в единый реестр и становятся недоступны для приватизации элит. Фонд управляется многослойно и децентрализовано. Это значит, что смена правительства не обнуляет правила игры. Цифровая прозрачность снижает коррупцию до структурного минимума. Система сдержек и противовесов не позволяет использовать фонд как «кормушку.
Инвесторы идут туда, где власть не сможет завтра отнять или переписать правила. Модель 90/10 делает такое изменение невозможным.

4. В первые годы может быть турбулентность — но затем возникает сверхстабильность

Ни одна серьёзная реформа не проходит без переходного периода.
И действительно, первые 1–3 года возможны:

осторожность капитала,
снижение притока инвестиций,
колебания рынка.

Однако затем запускается обратный эффект, доказанный десятками стран:

после реформ собственности ; стабильность растёт,
после укрепления институтов ; инвесторы возвращаются,
после роста человеческого капитала ; экономика ускоряется.

Примеры:

Южная Корея,
Финляндия,
Эстония,
Чили,
Германия после объединения.

Переход сложен, но новая система всегда выигрывает на длинной дистанции.

5. Главный аргумент в пользу модели: капитал любит предсказуемую структуру распределения прибыли

Инвесторы не против, чтобы государство владело ресурсами. Они против, когда непонятно:

куда идут деньги,
кто принимает решения,
какие правила завтра изменятся.

Модель 90/10 создаёт:

стабильный дивидендный режим,
долгосрочные инвестиционные программы,
предсказуемую макроэкономическую среду,
отсутствие «точечного лоббизма»,
минимизацию коррупционных рисков.

Это идеальная среда для инвесторов — особенно тех, кто работает в высокотехнологичных и инфраструктурных проектах.

6. Капитал боится нестабильности, а не справедливости

Самый точный вывод звучит так: Если страна делает систему честной, прозрачной и устойчивой — капитал приходит. Если страна делает систему хаотичной, непрозрачной и контролируемой элитами — капитал уходит.
Модель 90/10 относится к первой категории. Она создаёт не угрозу, а новую архитектуру устойчивости.

7. Итог: модель не разрушит экономику — она разрушит коррупцию и хаос.

Именно поэтому многие элиты и выступают против: они теряют инструменты контроля. Но реальная экономика — предприниматели, инновационные компании, технологические партнёры, производители — получают:

предсказуемость,
стабильность,
долгий горизонт планирования,
сильный человеческий капитал,
конкурентные рынки,
инфраструктурную поддержку.

Капитал не сбежит. Капитал перераспределится — уйдёт от коррупционеров к обществу, от сырья к инновациям, от монополий к честной конкуренции. И это и есть движение к экономической зрелости.


Вопрос 1.4. Как модель решает проблему «чёрного лебедя»: войн, катастроф, санкций, разрушения инфраструктуры? Есть ли сценарии экстренного режима? («Чёрные лебеди»: войны, катастрофы, санкционные шоки.)


Этот вопрос — проверка модели на предел прочности. Если система работает только в «мирное время», она не является устойчивой. История XX и XXI веков показывает, что именно экстремальные события — войны, глобальные кризисы, эпидемии, санкции и природные катастрофы — уничтожают экономические конструкции, какими бы рациональными они ни казались в нормальных условиях. Поэтому модель «90/10» изначально проектируется не как оптимальная, а как выживаемая система.
Прежде всего важно зафиксировать принципиальный момент: «чёрные лебеди» невозможно предотвратить, но возможно снизить разрушительность их последствий. Модель не претендует на устранение внешних рисков, она меняет структуру уязвимости общества перед ними.

Первый уровень защиты — финансовый резерв. Национальный Ресурсный Фонд выполняет не только инвестиционную, но и стабилизационную функцию. В мирное время капитал фонда накапливается и диверсифицируется. В условиях чрезвычайных событий автоматически активируется экстренный режим, при котором временно приостанавливается распределение дивидендов, а доходы и часть резервов направляются на обеспечение базовой устойчивости: поддержку инфраструктуры, снабжение, восстановление и защиту критически важных отраслей. Ключевой момент заключается в том, что используется не весь капитал фонда, а заранее определённые экстренные контуры, что предотвращает его проедание.

Второй уровень защиты — институциональная автономия. Фонд не включён в текущий бюджет и не может быть изъят решением правительства или парламента. Это критически важно в кризисные периоды, когда власть склонна к паническим решениям. Экстренный режим запускается не политическим указом, а по формализованным критериям: масштаб разрушений, падение ключевых индикаторов, угроза функционированию базовых систем. Тем самым предотвращается превращение кризиса в повод для захвата фонда.

Третий уровень — распределённая архитектура. В отличие от централизованных финансовых систем, модель «90/10» не имеет единой точки отказа. Региональные и секторальные подфонды способны функционировать автономно при разрушении транспортных, энергетических или управленческих связей. Даже при частичном коллапсе инфраструктуры система не обрушивается целиком, а деградирует фрагментарно, сохраняя способность к восстановлению.

Четвёртый уровень — снижение зависимости от внешних рынков. За счёт накопленного капитала и диверсификации инвестиций страна в меньшей степени зависит от внешнего кредитования и импорта финансовых ресурсов. Это не делает её неуязвимой, но существенно снижает эффективность санкционного давления. В условиях изоляции фонд способен поддерживать критические цепочки — энергетику, продовольствие, медицину, базовую логистику — без экстренных заимствований.

Пятый уровень — человеческий капитал. Модель «90/10» рассматривает инвестиции в образование, здравоохранение и науку не как социальные расходы, а как элемент национальной безопасности. Исторически именно общества с более высоким уровнем образования и социальной связности быстрее восстанавливались после катастроф. Экстренный режим опирается не только на деньги, но и на способность людей самоорганизовываться, адаптироваться и восстанавливать экономику снизу.

Важно также обозначить границы возможного. Ни одна экономическая модель не способна «выиграть войну» или полностью нейтрализовать последствия масштабных разрушений. В условиях тотального конфликта или системного коллапса страдают все системы без исключения. Преимущество модели «90/10» заключается не в неуязвимости, а в более медленном и управляемом разрушении, а значит — в большей вероятности восстановления.
Экстренные сценарии в модели предусмотрены заранее и являются частью её архитектуры, а не временными мерами. Они включают автоматическое перераспределение потоков, приостановку дивидендов, приоритетное финансирование критической инфраструктуры и временное ограничение внешних операций фонда. Все эти меры имеют жёсткие временные рамки и не могут быть превращены в постоянный режим управления.

Вывод состоит в следующем. Модель «90/10» не устраняет «чёрных лебедей», но она лишает их способности одномоментно разрушить общество. Там, где традиционные системы падают из-за отсутствия резервов, концентрации решений и зависимости от внешних факторов, здесь работает распределённая устойчивость, институциональная автономия и долгосрочный капитал. В условиях экстремальных событий это не гарантирует победы, но существенно повышает шансы на выживание и восстановление.


Вопрос 1.5. Модель слишком хороша, чтобы быть правдой: это утопия, которая сломается о человеческую природу. (Утопичность: выдержит ли модель реальную человеческую природу?)


Один из самых частых скептических упрёков звучит почти с библейской неизбежностью: «Люди всегда будут жадными. Сильные всегда будут забирать у слабых. Так было, так есть, так будет. Никакая справедливая модель не сможет изменить человеческую природу».
Этот аргумент кажется мощным, потому что базируется на многовековом опыте истории: войнах, грабежах, приватизации общинных земель, коррупции, уничтожении равенства. Но он также и глубоко ошибочен, потому что опирается на два ложных допущения: что человеческая природа неизменна, и что социальные институты бессильны перед инстинктами.
На самом деле именно институты формируют большую часть человеческого поведения — и история это убедительно доказывает.

1. Человеческая природа не абсолютна — она пластична и зависит от институтов

Скептики любят ссылаться на «вечную человеческую жадность», но при этом игнорируют то, что жадность проявляется по-разному в разных системах.

Одни примеры:

В скандинавских странах уровень коррупции минимален не потому, что «норвежцы родились ангелами», а потому что их институты исключают возможность скрытого присвоения.
В Швейцарии люди десятилетиями не нарушают налоговые правила не из-за «особой честности», а потому что система прозрачна и выгодна для всех.
В Японии высокий уровень социальной дисциплины — продукт многовековой культурной и институциональной инженерии.

Даже в бывших племенных обществах Африки, где существовали общинные земли, люди жили без катастрофической коррупции, потому что структура собственности была коллективной и прозрачной.

Люди не лучше и не хуже предков — они адаптируются к условиям.
Если институциональная среда поощряет коррупцию — будет коррупция.
Если поощряет справедливость — справедливость становится нормой.

Модель 90/10 строит структуру, где жадность не выгодна, а сотрудничество и прозрачность — рациональны.

2. Утопией является не модель 90/10, а вера в то, что несправедливость может длиться вечно

Скептики утверждают, что реформы обречены. Но факт в том, что рушатся не идеи справедливости, а системы, основанные на неравенстве:

рухнула рабовладельческая экономика;
рухнули феодальные монархии;
рухнули империи, основанные на колониальной эксплуатации;
рухнул СССР, в котором власть монополизировала ресурсы под лозунгом «народной собственности»;
трещит нынешний капитализм, в котором 1% владеют 50% мирового богатства.

История показывает: невозможна модель, которая концентрирует ресурсы в руках узкого слоя. Она нестабильна изнутри и обречена на коллапс.
Таким образом, именно старая система — и есть утопия. Утопия, которая постоянно пытается выдать себя за «реализм».

3. «Слишком хорошая» модель — это не утопия, а цивилизационный стандарт будущего

Каждая революционная экономическая идея сначала считалась невозможной:

Когда отменяли рабство, говорили: «Нереально, экономика рухнет».
Когда вводили 8-часовой рабочий день: «Промышленность остановится, рабочие обленятся».
Когда вводили пенсионные системы: «Страна не выдержит расходов».
Когда создавали Норвежский нефтяной фонд: «Это утопия, политики украдут деньги».

Сегодня всё это — нормы цивилизации. То, что кажется невозможным в одной эпохе, в другой становится обыденностью. Модель 90/10 — логическое продолжение исторической эволюции прав человека: от свободы личности ; к свободе политической ; к свободе экономической.

4. «Люди не примут справедливость» — миф элит, а не реальность

Скептики любят утверждать, что массам выгоднее подачки, а не участие в управлении. Но реальные исследования показывают обратное:

люди хотят равных возможностей, а не бесконечных пособий;
хотят участвовать в принятии решений, если система прозрачна;
хотят получать результаты своего труда;
хотят жить в безопасном обществе, где никто не умирает от бедности.

Модель 90/10 как раз опирается на эти естественные желания, а не пытается их подавить.

Главное обвинение: «люди испортят даже хорошую систему»
Ответ: значит, нужен механизм, который не зависит от отдельных людей

Модель 90/10 строится не на вере в доброту людей. Она строится на:

децентрализации управления;
цифровой прозрачности;
распределённом контроле;
публичности каждой транзакции;
независимом аудите;
запрете конфиденциальных контрактов с ресурсами;
невозможности приватизации фондов;
механизме автоматических ограничений власти.

Это система, которая не требует ангелов во власти. Она допускает, что люди несовершенны — и архитектурно блокирует возможность злоупотреблений. То есть она построена не на наивности, а на институциональной инженерии.

6. «Слишком хорошо, чтобы быть правдой» — это не аргумент, а психологическая ловушка

Большинство людей прожили жизнь в условиях несправедливости. Их сознание сформировано идеей, что «иначе не бывает». Но это — когнитивная травма истории, а не объективный закон природы. Рабство тоже казалось «вечным». Монархия — «естественной». Олигархия — «неизбежной». Все эти системы рухнули. Потому что человек — не статичное существо. Он развивается. Он меняет правила. Он создаёт новые формы общества, когда старые перестают работать. Модель 90/10 — это не утопия. Это следующий логический шаг в эволюции справедливости.

Вывод: модель 90/10 не ломается о человеческую природу — она учитывает её и направляет

Критики говорят: «люди всегда будут жадными». Но модель 90/10 отвечает: жадность можно направить в пользу общества, а справедливость можно сделать выгодной.
Когда: ресурсы под народным контролем, дивиденды распределяются автоматически, коррупция блокируется цифровыми механизмами,
власть децентрализована, народ экономически силён, — человеческие пороки перестают быть разрушительными.
И именно в этом смысле модель 90/10 не утопия, а прагматичная, технологичная архитектура будущей цивилизации.


Блок II. ВОПРОСЫ ЗАХВАТА И ИСКАЖЕНИЯ
(ВЛАСТЬ И КОНТРОЛЬ)


Вопрос 1.6. Невозможно удержать Национальный Ресурсный Фонд от политизации (Модель может работать на бумаге, но будет ли она защищена от перерождения?)

Это одно из самых серьёзных и профессиональных возражений против любой модели общественного капитала. Формулируется оно обычно так: если в одной точке сосредоточены огромные ресурсы, никакая система не способна защитить их от политического давления. Рано или поздно фонд будет превращён в инструмент выживания власти, в бюджетный карман или в кормовую базу элит. История действительно знает множество таких примеров — от Венесуэлы и Нигерии до России 1990-х годов и дореформенных арабских монархий. Скепсис здесь оправдан, но он основан на неверном выводе: провалы были следствием не самой идеи фонда, а ошибочной архитектуры управления.
Ключевая ошибка всех традиционных ресурсных фондов состоит в том, что они являются государственными. Формально они создаются «в интересах народа», но юридически принадлежат власти текущего момента. Государство по своей природе временно, власть сменяема, а бюрократия всегда стремится к расширению контроля. В такой конструкции фонд неизбежно политизируется: новые правительства ставят «своих» управленцев, инвестиционные решения подменяются политической целесообразностью, а ресурсы используются для латания бюджетных дыр или удержания электоральной поддержки. Именно поэтому критики считают политизацию неизбежной.
Модель «90/10» исходит из принципиально иной логики. Национальный Ресурсный Фонд в ней не принадлежит государству. Это не ведомство, не агентство и не часть исполнительной власти. Фонд является гражданским институтом, закреплённым в Конституции, и юридически принадлежит народу как совокупности индивидуальных совладельцев. Это различие фундаментально. Государство в модели «90/10» выступает не хозяином фонда, а лишь одним из контрагентов, лишённым права вмешательства в управление, распределение и инвестиционные стратегии.
Защита фонда от политизации строится не на доверии к людям, а на многоуровневой архитектуре.

Первый уровень — правовой. Правила существования фонда зафиксированы конституционно и не могут быть изменены ни парламентским большинством, ни правительством, ни референдумом текущего момента. Ни одна политическая сила не обладает полномочиями назначать руководство фонда, менять нормы распределения прибыли или использовать его средства в бюджетных целях.

Второй уровень — институциональный. Управление фондом распределено. Вместо одного центра существует сеть подфондов, сформированных по секторам, регионам и направлениям инвестиций. Эти подфонды не подчиняются единой вертикали и не управляются из одного кабинета. Захват «центра» невозможен, потому что центра в классическом смысле не существует. Это принцип распределённой устойчивости, аналогичный тому, который используется в финансовых и цифровых системах.

Третий уровень — технологический. Все операции фонда имеют цифровой след и публикуются в режиме открытых данных. Речь идёт не о «магии алгоритмов», а о том, что любое отклонение от установленных правил становится немедленно видимым и проверяемым. Алгоритмы не заменяют человека, но делают коррупцию рискованной, дорогой и трудно скрываемой. Управленческие решения проходят автоматизированные проверки рисков, а данные доступны для независимого анализа гражданами, аудиторами и исследователями.

Четвёртый уровень — гражданский контроль. Над фондом не стоит партия, парламент или правительство. Его надзор осуществляет Гражданское собрание, формируемое по жребию, по принципу присяжных. Члены собрания не являются профессиональными политиками, не переизбираются, не состоят в партийных структурах и не управляют инвестициями напрямую. Их функция — утверждение правил, контроль соблюдения архитектуры и инициирование проверок. Это устраняет возможность построения устойчивой вертикали влияния.
Критик справедливо заметит: людей можно подкупить, запугать или обойти. Модель «90/10» не отрицает человеческую слабость и потому не опирается на моральные качества управленцев. Она снижает значение отдельного человека до такой степени, при которой коррупция становится невыгодной. Решения не принимаются единолично, проходят через несколько независимых контуров, фиксируются цифрово и находятся под постоянным внешним аудитом. Политизация здесь не запрещена декларативно — она институционально затруднена.
Важно также подчеркнуть: модель не обещает абсолютной гарантии. Ни одна система в истории не была полностью защищена от злоупотреблений. Задача модели «90/10» иная — сделать политический захват фонда максимально сложным, рискованным и плохо вознаграждаемым. Там, где традиционные фонды рушились из-за концентрации власти, отсутствия прозрачности и подмены собственника, здесь работает противоположная логика.
Мировая практика подтверждает реализуемость отдельных элементов этой архитектуры. Норвежский фонд демонстрирует устойчивую деполитизацию управления, Швейцария десятилетиями использует гражданские собрания, Канада опирается на непартийные комиссии, Эстония показывает эффективность цифровой прозрачности. Модель «90/10» не копирует эти примеры, а синтезирует их в единую систему.
Вывод прост. Тезис о неизбежной политизации верен для старых моделей, где фонд принадлежал государству, управлялся бюрократией и был скрыт от общества. В модели «90/10» создаётся не государственный фонд, а гражданско-алгоритмический институт, защищённый правом, архитектурой и прозрачностью. Здесь политизация — не закон природы, а маловероятный сценарий, против которого работает сама конструкция системы.

Вопрос 1.7. Как модель защищена от политического захвата: смены власти, популизма, попыток использовать фонд для краткосрочных электоральных целей? (Тема: Политический захват при смене власти, популизм.)

Этот вопрос относится к числу базовых. Исторический опыт показывает: почти все крупные общественные фонды и социальные механизмы рано или поздно разрушаются не внешними врагами, а внутренней политикой. Популизм, электоральные циклы и борьба за власть превращают долгосрочные институты в инструменты краткосрочного выживания правящих элит. Поэтому защита от политического захвата — не дополнительная опция модели «90/10», а её системообразующий элемент.
Прежде всего необходимо уточнить: модель исходит из того, что смена власти неизбежна. Она не пытается опереться на «правильных» политиков или «ответственные» партии. Архитектура строится так, будто к власти рано или поздно придут некомпетентные, циничные или откровенно популистские силы. Именно в этом и заключается её реализм.

Первый уровень защиты — конституционная изоляция фонда от политического цикла. Национальный Ресурсный Фонд не является органом исполнительной власти, не входит в бюджетную систему и не подчиняется правительству или парламенту. Его статус закреплён в Конституции как форма гражданской собственности, а не как государственный актив. Это означает, что смена власти не влечёт за собой смену управляющих, пересмотр правил или перераспределение средств. Для изменения архитектуры фонда требуется не политическое решение, а конституционная процедура, значительно более сложная и инерционная, чем обычный электоральный процесс.

Второй уровень защиты — жёсткий запрет на использование фонда в электоральных целях. Правительство не имеет права:

 использовать средства фонда для латания бюджетных дефицитов;
 финансировать социальные выплаты перед выборами;
 объявлять «раздачи» или экстренные бонусы;
 менять формулу распределения дивидендов.
 Все такие действия квалифицируются как нарушение базовой конструкции фонда и автоматически блокируются правовыми и алгоритмическими механизмами контроля.

Третий уровень — деперсонализация управления. В модели «90/10» отсутствует фигура «главы фонда», способная стать объектом политического давления или сделки. Управление распределено между независимыми советами, назначаемыми через гражданское жребие, с жёсткими сроками, запретом на переизбрание и отсутствием политической карьеры после окончания мандата. Это лишает политиков возможности встроить фонд в вертикаль власти или использовать его как инструмент личного влияния.

Четвёртый уровень — алгоритмическая и процедурная инерция. Популизм работает там, где решения можно принять быстро, эмоционально и без последствий. В модели «90/10» любые изменения инвестиционных стратегий, режимов распределения или экстренных мер проходят через многоступенчатую процедуру с временными задержками, публичной фиксацией и автоматическим аудитом. Это делает невозможным использование фонда для мгновенных политических эффектов, ради которых популизм и существует.

Пятый уровень — прозрачность как защита от манипуляции. Все операции фонда, ключевые показатели и управленческие решения публикуются в реальном времени. Популистская риторика теряет эффективность там, где граждане могут напрямую видеть, что именно происходит с общим капиталом. Манипуляция заменяется проверяемым фактом, а эмоциональный лозунг — цифрой и контрактом.

Шестой уровень — отделение фонда от легитимации власти. Фонд не может быть представлен как «заслуга» правительства, партии или лидера. Он не принадлежит власти и не управляется ею, а значит не может использоваться как источник политической легитимности. Это принципиально отличает модель «90/10» от традиционных социальных программ, которые становятся частью электорального торга.
Важно подчеркнуть пределы защиты. Модель не предполагает, что политический захват невозможен в принципе. В условиях тотального демонтажа конституционного строя, насилия или диктатуры может быть разрушен любой институт. Однако в рамках функционирующего общества модель «90/10» делает политический захват фонда настолько сложным, затратным и заметным, что он перестаёт быть рациональной стратегией для власти.

Вывод таков: модель «90/10» защищена от политического захвата не обещанием «хорошей власти», а институциональной архитектурой, в которой популизм, смена элит и электоральные циклы не имеют доступа к ключевому ресурсу общества. Фонд существует вне логики власти и потому переживает её смену, не становясь её добычей.


Вопрос 1.8. Возможна ли ситуация, при которой 10% частного сектора постепенно начнут де-факто контролировать решения, влияя на фонд через лоббизм, инвестиционные каналы или кадровое давление? (Лоббизм со стороны частного сектора и элит.)

Этот вопрос логичен и принципиален. Он исходит из реалистичного предположения: где есть крупный капитал, там рано или поздно возникает стремление к влиянию. История капитализма действительно показывает, что бизнес умеет обходить формальные запреты через лоббизм, «вращающиеся двери», экспертное давление, кадровые связи и неформальные договорённости. Поэтому ответ на этот вопрос не может быть утешительным в духе «такого не случится». Вопрос нужно ставить иначе: может ли частный сектор превратить влияние в контроль? Именно на этом различии и строится ответ модели «90/10».
Прежде всего важно зафиксировать исходную точку: модель изначально признаёт существование лоббизма как социального факта, а не как отклонения. Она не пытается «запретить влияние» — она лишает его решающей силы.

Первый и ключевой принцип — жёсткое структурное разделение экономических контуров. 10% частного сектора не управляют фондом, не входят в его органы, не формируют его стратегию и не контролируют распределение прибыли. Частный бизнес может быть контрагентом фонда, но не его управляющим и не его бенефициаром в части принятия решений. Это фундаментальная разница между моделью «90/10» и классическими государственно-корпоративными системами, где бизнес и власть переплетены институционально.

Второй уровень защиты — отсутствие кадрового захвата. В традиционных экономиках главный канал влияния бизнеса — это кадры: бывшие министры становятся топ-менеджерами корпораций, а корпоративные менеджеры — регуляторами. В модели «90/10» этот канал системно перекрыт. Управляющие фонда:

не назначаются правительством;
не приходят из корпоративного сектора;
отбираются по жребию или через профессиональные независимые конкурсы;
имеют ограниченные сроки полномочий;
лишены права перехода в частный бизнес, связанный с фондом, после окончания мандата.

Таким образом разрывается ключевая цепочка «влияние ; должность ; контроль».

Третий уровень — нейтрализация инвестиционного давления. Скептик может возразить: «Даже если бизнес не управляет фондом напрямую, он может шантажировать его инвестициями, рынками, технологиями». Этот аргумент был бы справедлив, если бы фонд зависел от частного капитала. Но в модели «90/10» ситуация обратная: частный сектор зависит от фонда как от крупнейшего и наиболее стабильного инвестора.

Фонд:
диверсифицирован глобально;
 не привязан к одному рынку или группе корпораций;
 не зависит от краткосрочной доходности;
 может отказаться от токсичных партнёров без системного ущерба.

Это радикально меняет баланс сил: бизнесу выгоднее адаптироваться к правилам фонда, чем диктовать ему условия.

Четвёртый уровень — публичность как антимонополия влияния.
Лоббизм эффективен в тени. В модели «90/10» любое взаимодействие фонда с частным сектором:

 фиксируется публично;
 подлежит раскрытию;
 анализируется независимыми аудиторами;
 доступно гражданскому контролю.

Это не устраняет попытки давления, но делает их слишком дорогими с точки зрения репутации и правовых рисков. Частный капитал умеет работать с риском, но он не любит системную прозрачность, в которой каждое влияние оставляет след.

Пятый уровень — отсутствие точки захвата. Контроль возможен там, где есть центр. В модели «90/10» фонд имеет распределённую архитектуру: несколько уровней управления, независимые подфонды, разные инвестиционные контуры. Частный сектор может пытаться влиять на отдельные узлы, но не способен превратить локальное влияние в системный контроль, потому что нет единого «рычага», за который можно потянуть.

Шестой уровень — фундаментальное ограничение интереса. Важно понимать: 10% частного сектора в модели «90/10» не лишены прибыли, собственности или пространства для роста. Их экономическая мотивация сохраняется. Модель не делает бизнес врагом — она лишает его привилегии контролировать общественную ренту. Именно поэтому давление частного сектора в этой системе ограничено: бороться имеет смысл только за то, что можно захватить. А захватывать здесь нечего — правила не конвертируются в собственность.
Предельный ответ должен быть честным. Да, попытки лоббизма будут. Да, бизнес будет стремиться влиять. Но модель «90/10» построена так, что влияние не превращается во власть, а доступ — не превращается в контроль. Это принципиальное отличие от существующих систем, где частный капитал не просто влияет, а формирует правила игры.

Вывод: риск лоббизма в модели «90/10» не отрицается, а институционально обезвреживается. Частный сектор остаётся сильным экономическим актором, но перестаёт быть скрытым соавтором общественных институтов. И именно в этом заключается зрелость модели: она не борется с человеческой природой, а ограничивает её возможности там, где на кону стоит общее благо.


Вопрос 1.9. Что произойдёт, если значительная часть населения не доверяет системе и не считает фонд «своим»? Может ли модель работать без массового доверия? (Потеря доверия общества к фонду.)

Этот вопрос касается не экономики и не права, а социальной реальности, которая часто оказывается сильнее любых расчётов. История показывает: даже самые рационально выстроенные институты разрушаются, если общество не воспринимает их как легитимные. Поэтому сомнение скептика здесь оправдано. Модель «90/10» не может и не должна игнорировать проблему доверия — она встроена в неё изначально.
Первое, что необходимо прояснить: модель «90/10» не требует предварительного доверия, чтобы начать работать. Она исходит из обратного предположения — доверия изначально нет. Общество, пережившее приватизации, коррупцию и ложные реформы, по определению относится к любым «фондам будущего» с подозрением. Архитектура модели строится не на вере, а на проверяемых механизмах.
Базовый принцип здесь прост: доверие не декларируется — оно накапливается как побочный эффект работы системы.

Первый уровень устойчивости — юридическая и материальная реальность, а не символика.
Гражданин может не доверять словам, концепциям и авторам модели, но он сталкивается с фактом: фонд существует юридически, его статус защищён Конституцией, его правила не меняются от выборов к выборам, а дивиденд поступает регулярно и по понятной формуле. В этот момент доверие заменяется привычкой, а привычка — сильнее идеологической поддержки.

Второй уровень — индивидуальное, а не коллективное принятие.
Модель не требует, чтобы «все поверили одновременно». Каждый гражданин вступает с фондом в прямое отношение через личный дивиденд, доступ к данным и право контроля. Даже если значительная часть общества считает систему чуждой, она продолжает функционировать, потому что отношения выстроены не через массовое согласие, а через индивидуальные права.

Третий уровень — асимметрия недоверия.  Недоверие само по себе не разрушает институт. Разрушает его либо активное сопротивление, либо отказ от участия. В модели «90/10» гражданин не может «выйти» из фонда и не может быть из него исключён. Фонд не зависит от добровольных взносов, электоральной поддержки или рейтингов. Поэтому даже при низком уровне общественного доверия он продолжает работать как инфраструктура, а не как движение или партия.

Четвёртый уровень — прозрачность как антидот против слухов.
 Недоверие чаще всего питается не фактами, а непрозрачностью. В модели «90/10» каждый элемент фонда открыт: активы, доходность, инвестиции, ошибки, потери. Гражданин может не верить интерпретациям, но он имеет доступ к первичным данным. Со временем это разрушает конспирологию и переводит разговор из плоскости подозрений в плоскость проверяемых вопросов.

Пятый уровень — устойчивость к кризисам доверия. Даже если в обществе возникает волна недоверия — политическая, медийная или внешне индуцированная, — фонд не останавливается и не меняет правил. Он не «доказывает свою полезность» экстренными жестами и не идёт на популистские уступки. Парадоксально, но именно отказ реагировать на шум усиливает институциональное доверие в долгосрочной перспективе: система выглядит стабильной и нечувствительной к манипуляциям.

Шестой уровень — доверие как результат опыта, а не идеологии. Исторически устойчивые институты — пенсии, суды, страхование — не возникали из массовой веры. Они становились нормой через повторяемость, предсказуемость и личный опыт. Модель «90/10» следует той же логике: доверие возникает постфактум, когда человек год за годом видит, что система работает независимо от лозунгов, кризисов и смены власти.

Важно обозначить предел: если общество не просто не доверяет, а активно стремится разрушить фонд, никакая модель не выживет. Однако в реальных условиях массовое недоверие редко превращается в массовое действие, если институт не наносит прямого вреда и не требует жертв. Модель «90/10» ничего не отнимает у граждан — она добавляет им долю в общем капитале.

Вывод: модель «90/10» способна функционировать при низком уровне общественного доверия, потому что она не основана на вере, лояльности или энтузиазме. Она основана на праве, процедуре и повторяемом результате. Со временем именно эта комбинация превращает скептицизм в нейтральное принятие, а принятие — в устойчивое доверие.


Вопрос 1.10. Какова точка невозврата? В какой момент можно честно признать, что модель не работает, и какие механизмы отката предусмотрены? (Точка невозврата и механизм признания провала.)

Этот вопрос отличает серьёзный проект от утопии. Любая система, которая утверждает, что «не может провалиться», либо не понимает реальности, либо готовится к авторитарной защите собственных ошибок. Поэтому модель «90/10» изначально включает в себя не только сценарии успеха, но и сценарий честного признания неудачи. Более того, способность определить точку невозврата — часть её интеллектуальной честности.
Прежде всего важно развести два понятия: необратимость принципа и обратимость реализации. Принцип общественного владения природной рентой не может быть «откачен» без разрушения легитимности государства — так же как нельзя «откатить» всеобщее избирательное право или базовые гражданские свободы. Но конкретные механизмы управления, распределения и инвестирования в рамках модели подлежат пересмотру, коррекции и, при необходимости, демонтажу.

Первая ось оценки — объективные критерии, а не политические настроения.
Модель считается неработающей не тогда, когда она непопулярна, а тогда, когда систематически не выполняет собственные заявленные функции. К таким критериям относятся:

 долгосрочная отрицательная реальная доходность фонда;
 разрушение диверсификации и концентрация рисков;
 регулярные экстренные вмешательства для поддержания выплат;
 утрата прозрачности и управляемости;
 неустранимый коррупционный захват архитектуры.

Если эти признаки устойчиво сохраняются на протяжении длительного периода (не один кризисный год, а полный экономический цикл), это означает, что модель в данной конфигурации не работает.

Вторая ось — временной горизонт признания ошибки. Модель «90/10» не оценивается по краткосрочным колебаниям. Минимальный горизонт оценки — 10–15 лет, включающих фазы роста, кризиса и восстановления. Признание провала раньше этого срока означало бы подмену анализа политической паникой. Однако если по истечении этого периода фонд:

 не смог стать устойчивым источником дохода;
 не снизил макроэкономическую уязвимость страны;
 не сформировал общественный капитал,
 — это основание для запуска механизма отката.

Третья ось — встроенный механизм признания провала. Решение о том, что модель не работает, не может приниматься правительством, парламентом или политическим большинством. Оно запускается через специальную процедуру:

 независимый международный аудит;
 оценку гражданских собраний;
 публичное заключение экспертных панелей;
 обязательное раскрытие всех данных.
 
Если консенсус этих независимых контуров сходится, фиксируется факт институционального несоответствия модели заявленным целям.
Четвёртая ось — механизм отката без катастрофы. «Откат» в модели «90/10» не означает конфискацию, обнуление или разрушение экономики. Он означает постепенный демонтаж архитектуры фонда с сохранением накопленного капитала. Возможные сценарии:

 преобразование фонда в классический суверенный фонд с ограниченной функцией;
перераспределение части активов в целевые пенсионные и инфраструктурные системы;
заморозка дивидендного механизма при сохранении гражданских прав собственности;
переход к иной модели распределения общественной ренты.

Важно: накопленный капитал не исчезает и не возвращается элитам — он остаётся общественным активом.

Пятая ось — отсутствие «точки авторитарного запирания».  Модель принципиально отвергает логику «если не работает — значит, мало верили». Отказ от модели не считается поражением общества или «ошибкой народа». Это ключевой момент: система не имеет права удерживать себя силой или идеологией. Если модель доказуемо не справляется, она должна уступить место другой.

Шестая ось — главный риск отказа. Парадоксально, но самый опасный момент — не в том, что модель признают неработающей, а в том, что откажутся признать провал из страха потерять лицо или власть. Именно так рушились крупнейшие социальные эксперименты XX века. В модели «90/10» этот риск минимизируется тем, что ни одна политическая сила не может приватизировать модель как «свой проект».

Вывод: у модели «90/10» нет мистической точки невозврата, после которой остаётся только катастрофа. Есть чёткие критерии, длительный горизонт оценки и институциональная процедура признания ошибки. Модель либо доказывает свою жизнеспособность на практике, либо честно уступает место другой конструкции — не разрушая общество, а сохраняя его капитал и опыт. Именно это отличает системный проект от утопии.

III. ВОПРОСЫ ПРАВА И ЛЕГИТИМНОСТИ


Блок III. Правовые и международные риски

Вопрос 1.11.  Сомневаюсь, что можно так резко перераспределить собственность без массовых юридических коллапсов. Международные корпорации задавят такой проект в судах. (Юридические войны и давление через международные суды).

Этот скепсис возникает у многих читателей, знакомых с реальностью глобальной экономики. Правовой мир XXI века — это сложная сеть договоров, инвестиционных соглашений, регуляторных норм и корпоративных обязательств. Любая попытка изменить структуру собственности на природные ресурсы действительно может вызвать мощную волну юридических конфликтов. Опасения, что международные корпорации и финансовые структуры «задавят» подобный проект в судах, не лишены оснований. Однако эти опасения требуют трезвого анализа: что в них реалистично, что преувеличено, и какое пространство манёвра на самом деле существует?

Прежде всего, важно подчеркнуть: модель «90/10» не предполагает национализацию в классическом смысле, то есть насильственного изъятия существующей частной собственности без процедуры компенсаций. Она также не нарушает действующие международные нормы, запрещающие экспроприацию без справедливого возмещения. Основной принцип модели — это не отобрать, а вернуть структуре собственности природный статус источника жизни, а капитализировать для частных компаний лишь сферу технологий, оборудования, логистики и услуг. То есть перераспределение касается не имущества, а правового режима ресурсов.
В любой международной юридической практике изменение правового режима (например, изменение налоговой системы, системы ренты, режима концессий или новых природоохранных норм) не считается экспроприацией, если соблюдается два условия:

изменения вводятся заранее известным, постепенным и прозрачным способом;
инвесторам предоставляются компенсационные механизмы или переходные периоды.

Эти механизмы применяли Норвегия, Боливия, Мексика, Канада, Чили и даже США — страны, в разное время радикально меняющие правила владения ресурсами. Все они выдержали юридическое давление именно благодаря тому, что действовали в рамках международного права, а не против него.

Второе важное обстоятельство: международные корпорации выигрывают суды не потому, что сильны, а потому что государства часто действуют хаотично, непрозрачно, эмоционально и без последовательной правовой стратегии. Проект «90/10», наоборот, предлагает строго юридически выверенный подход: поэтапный переход, независимый международный аудит, компенсационные схемы, добровольную конвертацию старых контрактов в новые, а главное — распределение рисков между подфондовыми структурами, что снижает вероятность корпоративных атак.

Третье: критики редко учитывают, что суды — не единственный инструмент влияния. Корпорации ценят доступ к ресурсам и стабильность. Если новая система обеспечивает большую предсказуемость, прозрачность и отсутствие коррупционных рисков, она становится даже привлекательнее старой. Мировая практика показывает: инвесторы охотнее работают там, где правила ясны и одинаковы для всех, чем там, где есть доступ «по звонку». В этом смысле модель «90/10» предлагает именно тот набор условий, который уменьшает неопределённость, а значит — снижает юридические конфликты.

Конечно, нельзя отрицать риски. Любое крупное перераспределение собственности неизбежно вызывает напряжение. Но юридический коллапс — это сценарий хаотичной, неподготовленной реформы. Модель «90/10» же предполагает противоположное: поэтапность, компенсации, открытые стандарты оценки, международное наблюдение и встроенные механизмы адаптации контрактов. Это снижает остроту конфликта и переводит его из зоны конфронтации в зону переговоров.
Более того, мировой опыт показывает, что даже нефтегазовые гиганты не готовы терять доступ к стратегическим ресурсам из-за судебных баталий — в большинстве случаев они предпочитают адаптироваться. Международные корпорации охотнее соглашаются на новый режим, если он гарантирует им стабильность доходов. А модель «90/10» предлагает именно такой формат: компании продолжают получать прибыль от технологий и услуг, а ресурсы — остаются в руках народа.

Главный вывод таков: страх юридического коллапса понятен, но он преодолим. Риски имеются, но не являются фатальными. Судебное давление возможно, но ему можно противостоять юридически грамотной стратегией. Модель «90/10» не ломает правовые нормы — она использует их. Она не противоречит международным обязательствам — она выстраивает реформу так, чтобы соответствовать им. И самое главное: она делает то, что неизбежно в XXI веке — переводит ресурсную экономику от модели феодального владения к модели гражданского суверенитета, сохраняя инвестиционную привлекательность и снижая конфликтность перехода.

Вопрос 1.12. Соответствует ли модель «90/10» международному праву и действующим инвестиционным соглашениям, и не создаёт ли она риск международных исков и арбитражей? (этот вопрос логично объединять с главой о праве)

Этот вопрос принципиален, потому что именно через международное право чаще всего оспариваются любые попытки изменить режим владения ресурсами. Скепсис здесь рационален: страны уже не раз сталкивались с многомиллиардными исками в международных арбитражах после реформ в сырьевых секторах. Поэтому модель «90/10» изначально проектируется так, чтобы действовать внутри международно-правового поля, а не вопреки ему.

Первый базовый принцип — суверенное право государства на природные ресурсы. Международное право прямо признаёт, что природные ресурсы принадлежат государству и народу страны. Это закреплено в:

резолюциях Генеральной Ассамблеи ООН о постоянном суверенитете над природными ресурсами;
международной практике концессий и лицензий;
прецедентах инвестиционного арбитража.
Модель «90/10» не вводит нового принципа, а реализует уже признанный: ресурсы — общественное достояние, а не частная собственность корпораций.

Второй принцип — отсутствие экспроприации.
Ключевым риском международных исков является экспроприация частной собственности без компенсации. В модели «90/10»:

не изымаются частные активы;
не аннулируются действующие контракты;
не конфискуются инвестиции;
не нарушаются лицензии.



Меняется режим распределения ренты, а не право собственности на корпоративные активы. Это юридически принципиальное различие, которое признаётся арбитражами.

Третий принцип — компенсационный и переходный механизм. Даже при пересмотре условий доступа к ресурсам модель предусматривает:

переходные периоды;
компенсационные механизмы;
долгосрочные лицензии;
предсказуемые правила роялти и налогообложения.


Такая практика полностью соответствует стандартам справедливого и равного режима (FET) в инвестиционном праве.
Четвёртый принцип — равенство инвесторов и недискриминация.
 Модель «90/10» не выделяет «национальных чемпионов» и не дискриминирует иностранные компании. Правила владения рентой и участия в ресурсных проектах:

едины для всех;
не зависят от страны происхождения капитала;
применяются прозрачно.


Это существенно снижает риск исков по линии двусторонних инвестиционных соглашений.

Пятый принцип — встроенная правовая защита от арбитражных рисков.


В архитектуру модели входят:

юридические стресс-тесты до внедрения реформ;
оценка совместимости с действующими BIT и многосторонними соглашениями;
адаптация формулировок под международные стандарты;
страхование арбитражных рисков.
 

Это превращает международное право из угрозы в инструмент устойчивости.
Шестой принцип — международная практика аналогичных моделей. Суверенные фонды, государственные лицензии и общественное владение рентой давно существуют и признаны: Норвегия; ОАЭ; Кувейт; Канада; Аляска (Permanent Fund).


Ни одна из этих моделей не была признана нарушающей международное право лишь по факту общественного владения ресурсами или дивидендов гражданам.
Важно обозначить предел: если модель внедряется резко, без переходного периода, с ретроактивным пересмотром контрактов и политической риторикой, риск арбитражей возрастает. Но это не свойство модели «90/10», а ошибка реализации.

Вывод: модель «90/10» совместима с международным правом и инвестиционными соглашениями, поскольку не нарушает принципов защиты инвестиций, не осуществляет экспроприаций и действует в рамках признанного суверенного права на природные ресурсы. Юридические риски возможны только при непрофессиональном внедрении, а не по самой логике модели.

Вопрос 1.13. Защита модели от отката и приватизации (этот вопрос логично объединять с главой о праве) Как модель «90/10» защищена от отката и повторной приватизации общественной ренты?

Этот вопрос логически завершает рационально-критический блок. История показывает: даже успешные реформы нередко откатываются спустя 10–20 лет, когда меняется политическая конъюнктура, стирается память о причинах реформ и усиливаются группы, заинтересованные в возврате приватизированного контроля. Поэтому защита от отката — не второстепенный элемент модели «90/10», а условие её выживания во времени.
Первый уровень защиты — конституционная необратимость базового принципа. В модели «90/10» в Конституции закрепляется не конкретный механизм, а фундаментальный принцип: природная и инфраструктурная рента принадлежит народу и не может быть отчуждена в частную собственность. Это аналогично запрету рабства или отмене всеобщего избирательного права — изменить можно формы, но не сам принцип. Любая попытка приватизации ренты автоматически становится неконституционной.

Второй уровень — разделение собственности и управления. Откаты чаще всего происходят там, где власть одновременно: владеет активами, управляет ими,
 распределяет доходы.


Модель «90/10» разрывает эту связку. Государство не владеет фондом, не управляет им и не распоряжается его доходами. Даже при смене политического режима отсутствует субъект, который мог бы «приватизировать» фонд через административное решение.

Третий уровень — юридическая фрагментация активов.  Фонд не существует как единый объект, который можно продать, заложить или передать. Его активы:
 распределены по подфондам; оформлены через различные правовые юрисдикции; включают лицензии, доли, инфраструктурные права, а не «единый пакет». Это делает приватизацию технически сложной и экономически нецелесообразной.

Четвёртый уровень — прямое гражданское право собственности. Каждый гражданин имеет юридически зафиксированную долю в общественном капитале, неотчуждаемую и непередаваемую. Приватизация фонда в этом случае означала бы одновременную экспроприацию миллионов индивидуальных прав, что невозможно ни юридически, ни политически без тотального слома правопорядка.

Пятый уровень — международная правовая фиксация. Часть активов фонда размещается в международных юрисдикциях с защитой от произвольного изъятия. Это создаёт внешний якорь: даже если внутри страны возникает политический соблазн отката, он сталкивается с международно-правовыми барьерами и потерей доверия, капитала и доступа к рынкам.

Шестой уровень — экономическая невыгодность отката. По мере роста фонда он становится: источником стабильного дохода для населения;  опорой макроэкономической устойчивости; кредитным якорем страны; страховкой от кризисов. Попытка приватизации в такой момент приводит к немедленному падению рынков, росту рисков и социальной реакции. Откат перестаёт быть «возвратом к старой модели» и становится экономическим саморазрушением.

Седьмой уровень — процедурная защита от «тихого» демонтажа. Модель защищена не только от резких шагов, но и от постепенного размывания: запрет на изменение формулы распределения без конституционной процедуры; жёсткие требования к кворуму и многоступенчатому согласию; публичные «триггеры тревоги» при попытках изменить ключевые параметры; обязательная международная и гражданская экспертиза.


Это делает невозможным незаметный демонтаж модели «по частям».
Важно обозначить предел честно. Если общество сознательно решит отказаться от принципа общественной ренты и готово пойти на масштабное разрушение правовых институтов, никакая модель не устоит. Но в рамках правового государства модель «90/10» делает откат чрезвычайно дорогим, заметным и политически токсичным.

Вывод: модель «90/10» защищена от отката и приватизации не обещаниями и не моральными призывами, а архитектурой необратимости. Она превращает общественную ренту из временного политического решения в устойчивый институт, отказ от которого требует не обычной смены власти, а сознательного демонтажа правового порядка.


IV. ВОПРОСЫ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ЭФФЕКТИВНОСТИ

Блок IV. Макроэкономика и стимулы роста
Система выживает — но растёт ли экономика?


Вопрос 1.14.  В тексте много правильных слов о справедливости, но недостаточно математических моделей. Нужны расчёты, прогнозы, сценарии, иначе всё выглядит как красивая теория без прикладного аппарата (Отсутствие расчётов, сценариев, моделей и прогнозов.)

Это возражение принадлежит к числу самых рациональных. Оно исходит от внимательных читателей, которые разделяют ценности модели «90/10», но хотят видеть под ними фундамент, измеримый формулами, графиками, сценариями и количественными выводами. Возражение справедливо — философия должна быть подкреплена математикой, иначе она остаётся моральной интуицией, а не экономической конструкцией. Однако важно понять, что отсутствие длинных математических выкладок в тексте — не свидетельство отсутствия математического аппарата в самой модели. Напротив, модель «90/10» предполагает аналитическую структуру, которую можно и нужно разворачивать в цифрах.
Прежде всего, расчёты уже встроены в базовые параметры модели. Сама формула деления 90/10 — это не метафора, а экономическая пропорция, проверенная моделированием на примере стран с разным уровнем дохода, природной обеспеченности и демографии. В основу берётся принцип: 30% прибыли Фонда распределяются гражданам, 70% — инвестируются. Это не случайная цифра, а оптимальный уровень деления между краткосрочным потреблением и долгосрочным накоплением, аналогичный структурам крупнейших суверенных фондов мира — норвежского GPFG, эмиратского ADIA, кувейтского KIA. Их успех демонстрирует, что именно такая пропорция позволяет фонду расти быстрее инфляции и волатильности мировых рынков.
Однако критики справедливо просят большего: математических сценариев, прогностических моделей, расчётных симуляций. И это возможно. Модель «90/10» допускает строгий количественный анализ в четырёх измерениях: в динамике фонда, в структуре дивидендов, в зависимости экономики от мировых курсов и в моделировании человеческого капитала. Все эти аспекты можно рассчитать с высокой точностью, используя инструменты макроэкономического прогнозирования, теории портфеля Марковица, модели межвременного выбора (Ramsey–Cass–Koopmans), одновременные уравнения, системы дифференциального роста.
Например, для страны с населением 30 миллионов человек и ресурсной базой в 1 трлн долларов, при средней норме ренты 8–10% и консервативной доходности портфеля в 5% годовых, капитализация фонда через 25 лет превращается в сумму, превышающую ВВП страны. Это не догадка — это эффект сложного процента, проверенный в десятках реальных систем. Аналогичный расчёт применим к народной ренте: при распределении 30% чистой прибыли дивиденд формируется в диапазоне 1000–1500 долларов на человека в год. Это сумма, которая, с одной стороны, создаёт ощутимую поддержку гражданам, а с другой — не провоцирует иждивенчества и не разрушает мотивацию к труду, сохраняя баланс между стимулом и ответственностью.
Но математические модели — это не самоцель. Они — инструмент демонстрации того, что модель 90/10 может работать при разных сценариях: при падении цен на энергоресурсы, при росте инфляции, при демографических изменениях, при глобальных кризисах. Главное же заключается в том, что модель опирается не на один источник дохода (как традиционные сырьевые экономики), а на диверсифицированный портфель, который позволяет сглаживать риски и снижать зависимость от циклов. То, что критик воспринимает как «красивую теорию», на деле является адаптируемой системой межвременного оптимального управления.
Почему же в книге нет длинных математических формул? По той причине, что книга — это манифест, обращённый к широкому кругу граждан, а не узкоспециализированный эконометрический отчёт. Однако отсутствие формул в тексте не означает их отсутствия в реальной модели. Математика здесь не камуфляж, а фундамент: за каждым принципом — расчёт, за каждым расчётом — проверяемый сценарий, за каждым сценарием — воспроизводимая модель. Философия «90/10» сильна не только этикой, но и числовой логикой; не только моралью, но и математикой. И те, кто требует чисел, правы — и эти числа будут представлены в техническом приложении, в эконометрической модели и в расчётных симуляциях, которые разрабатываются как следующая часть проекта.
Скепсис о «красивой теории без математики» исчезает, когда читатель понимает: модель «90/10» — это мост между моралью и математикой, между справедливостью и оптимизацией, между человеческим достоинством и строгими экономическими алгоритмами. Она красива не потому, что поэтична, а потому что сочетает ясную этику с точными цифрами. Именно в этом синтезе — её сила.


Вопрос 1.15. Резкое перераспределение доходов может подорвать мотивацию бизнеса и сократить инновации (Снижение мотивации бизнеса и инноваций).


Это одно из наиболее популярных возражений, выдвигаемых экономистами либеральной школы. Оно опирается на идею, что инновации рождаются там, где существует высокий уровень финансовой мотивации, а крупный капитал служит главным источником риска, инвестиций и технологического прогресса. Согласно этому аргументу, любая попытка перераспределить доходы от ресурсов в пользу общества может привести к снижению предпринимательского энтузиазма, ослаблению частной инициативы и, как следствие, к падению темпов инноваций.
Однако это возражение основывается на важном, но ограниченном наблюдении: оно описывает только ту экономическую модель, где природные ресурсы и капитал — одно и то же. Модель «90/10» предлагает принципиально иной подход, который отделяет источники жизни (90%) от плодов творчества и предпринимательства (10%). Поэтому вопрос мотивации бизнеса требует более глубокого рассмотрения.

1. Инновации не зависят от владения природными ресурсами

История технологического прогресса показывает, что большинство инноваций создавалось не там, где ресурсы были приватизированы крупными корпорациями, а там, где действовали:

свободные университеты,
государственные исследовательские программы,
малые и средние компании,
предприниматели-одиночки,
национальные лаборатории.

Интернет, GPS, биотехнологии, новые материалы, электроника — всё это появилось не как результат приватизации недр, а как результат талантов, научных школ, конкуренции технологий и благоприятной инновационной среды.
Модель «90/10» как раз разделяет сферы влияния: ресурсы — недра, вода, энергия, земля — общественные; технологии, изобретения, оборудование, инновационные предприятия — частные.
Именно во второй сфере рождается творчество, риск и изобретательность.

2. Инновации растут там, где высоки не только прибыли, но и условия
Мотивация бизнеса зависит не только от возможности присвоить прибыль, но и от:

качества инфраструктуры;
уровня образования;
стабильности финансовой системы;
прозрачности налогов;
низких коррупционных издержек;
доступа к талантам;
предсказуемых правил игры;
доступности финансирования.

Модель «90/10» как раз устраняет те препятствия, которые в большинстве стран тормозят инновации: коррупцию, монополизацию ресурсов, непрозрачность контрактов, олигополистическую структуру рынков,
зависимость инноваций от политических патронатов.
В результате частным компаниям становится легче входить в конкуренцию и создавать новые технологии.

3. Зона «10%» — это не ограничение, а усиление частной инициативы

Сфера частной собственности в модели «90/10» — это всё, что может создать человек: стартапы, IT-компании, архитектура, промышленность,
фермерские хозяйства, креативные индустрии, биомедицинские технологии, маркетплейсы, культурные продукты.
Эта зона не только не сокращается, но и укрепляется, поскольку освобождается от влияния ресурсных монополий и коррупционного давления. Когда структура собственности честна, прозрачна и предсказуема — инновации ускоряются.

4. Общая рента — не враг бизнеса, а стимул к внутреннему рынку

Народная рента создаёт устойчивый спрос внутри страны. Это не «даровые деньги», а капитал, который: повышает потребление, создаёт новые рынки, позволяет людям открывать свой бизнес, стимулирует технологический сектор.
Экономики с высоким внутренним спросом всегда более инновационны: США, Китай, Германия. Модель «90/10» создаёт мощную среду для предпринимательства — миллионы платёжеспособных граждан, защищённых от бедности.

5. Модель 90/10 переводит инновации из «сырьевого» сектора в технологический

В странах, где природные ресурсы приватизированы, талант уходит туда, где легче заработать: в нефть, газ, стройку, торговлю сырьём. Это и есть «ресурсное проклятие»: инновации не развиваются, потому что сырьевой сектор поглощает всю энергию и капитал.
Модель «90/10» закрывает этот канал: природные ресурсы больше не являются зоной сверхприбыли.

Где тогда искать прибыль?

— в науке,
— в IT,
— в новых материалах,
— в медицине,
— в дизайнерских индустриях,
— в создании продуктов.

То есть капитал и таланты переориентируются из сырьевого сектора в технологический.

6. Реальная угроза инновациям — это не перераспределение ренты, а монопольная структура экономики

Монополии тормозят инновации гораздо сильнее, чем перераспределение доходов, — об этом писали: Шумпетер, Хайек, Чемберлин, Робинсон, Маршалл.
Когда доступ к ресурсам контролирует узкая группа элит, инновации подавляются:

малые компании не могут войти на рынок,
стартапы не могут конкурировать,
большие корпорации выдавливают всех остальных,
энергия предпринимательства уходит в серые зоны.

Модель «90/10» разрушает монополию на природные ресурсы — а значит, открывает экономику для инноваций.

Вывод: модель «90/10» не снижает мотивацию бизнеса — она меняет её природу. Она убирает ложную мотивацию — желание обогащаться за счёт природной ренты. И создаёт настоящую мотивацию — создавать новые продукты, технологии, компании, идеи. Это не удар по инновациям. Это освобождение инноваций от ресурсного феодализма.


Вопрос 1.16. Каким образом будет обеспечена профессиональная компетентность управления Национальным Ресурсным Фондом? Кто и как отбирает менеджеров, и чем это принципиально отличается от нынешних госкомпаний? (Компетентность управления фондом.)

Этот вопрос — один из самых болезненных и обоснованных. Практика показывает, что даже хорошие институциональные идеи разрушаются на уровне исполнения, когда управление передаётся людям, назначенным по принципу лояльности, а не компетентности. Скепсис в отношении любых «национальных фондов» во многом рождается именно из опыта госкомпаний, где профессионализм подменён политическим контролем. Поэтому модель «90/10» начинает не с денег, а с архитектуры отбора и ответственности управленцев.

Первое принципиальное отличие — менеджеры фонда не являются государственными чиновниками. Они не входят в систему государственной службы, не подчиняются министерствам и не продвигаются по бюрократической вертикали. Это устраняет главный источник деградации госкомпаний — зависимость карьеры управленца от политической лояльности.

Второе отличие — многоуровневая система отбора, разделяющая компетенцию и контроль. Отбор управленцев осуществляется в несколько этапов:

профессиональный скрининг независимыми кадровыми агентствами и отраслевыми ассоциациями;
 оценка компетенций по международным стандартам управления активами, рисками и инвестициями;
 проверка репутации, конфликтов интересов и предыдущих управленческих решений;
 утверждение через гражданские наблюдательные советы, не обладающие правом назначения «своих», а только правом вето.

Таким образом, граждане не выбирают менеджеров, но защищают систему от неприемлемых кандидатур.

Третье отличие — разделение стратегического и операционного управления. Ключевая ошибка госкомпаний — концентрация стратегии и исполнения в одних руках. В модели «90/10»:

стратегия задаётся долгосрочными правилами и мандатами фонда;
операционное управление осуществляется профессиональными командами;
стратегические рамки не меняются менеджерами;
менеджеры отвечают за исполнение, а не за формулирование политических целей.

 Это превращает управление фондом из политической должности в техническую профессию.

Четвёртое отличие — контрактная, а не статусная модель управления.
Менеджеры работают по жёстким контрактам с заранее определёнными KPI:

 реальная доходность с учётом риска;
 соблюдение диверсификации;
 управление издержками;
 качество риск-менеджмента;
 соблюдение прозрачности.

Контракт автоматически расторгается при систематическом отклонении от показателей, без политических процедур и «ручного управления».

Пятое отличие — асимметричная ответственность. В госкомпаниях ответственность размыта: убытки социализируются, ошибки списываются. В модели «90/10»:

финансовые и репутационные санкции персонализированы;
премии привязаны к долгосрочному результату, а не к краткосрочной прибыли;
запрещены бонусы за рискованные стратегии;
введён механизм отложенной ответственности, когда последствия решений оцениваются спустя годы.

 Это формирует поведение профессионала, а не временщика.

Шестое отличие — постоянный внешний контроль профессионального уровня.  Компетентность не считается раз и навсегда подтверждённой. Управляющие проходят:

 регулярные независимые аудиты;
 международные сравнительные оценки;
 стресс-тестирование решений;
 публичную отчётность перед гражданскими советами.

Таким образом, управление фондом находится под непрерывной профессиональной проверкой, а не под защитой должностного статуса.
Скептик может заметить: «Все эти процедуры существуют и сейчас — но не работают». Разница в том, что в модели «90/10» управление не встроено в политическую иерархию, а значит контроль не является фикцией. Нельзя «договориться» с тем, кто не зависит от тебя карьерно.

Вывод: профессиональная компетентность в модели «90/10» обеспечивается не верой в хороших людей, а институциональной конструкцией, где отбор, ответственность и контроль разорваны между собой и не могут быть приватизированы одной группой. Именно это принципиально отличает Национальный Ресурсный Фонд от привычных госкомпаний, даже внешне похожих на него.


Вопрос 1.17. Как будет измеряться эффективность модели? Какие конкретные макроэкономические показатели через 5, 10, 20 лет должны подтвердить, что система работает лучше альтернатив? (Метрики эффективности и KPI модели.)

Этот вопрос принципиален, потому что без измеримых критериев любая модель превращается в идеологию. Модель «90/10» изначально предполагает, что её эффективность должна быть проверяема по данным, а не по намерениям. Более того, она соглашается на сравнение с альтернативами — в том числе с традиционной сырьевой экономикой, либеральной приватизацией и классическим государственным капитализмом.
Важно сразу обозначить: у модели нет одного «магического» показателя. Её эффект проявляется как совокупность изменений в устойчивости, структуре и распределении экономики. Поэтому метрики разделяются по горизонтам времени и по уровням воздействия.

I. Горизонт 5 лет: институциональная и макроэкономическая стабилизация

На первом этапе модель не обязана демонстрировать резкий рост. Её задача — снизить уязвимость и создать базовую устойчивость. Ключевые показатели:

Стабильность бюджета / Снижение зависимости бюджета от конъюнктуры сырьевых цен; рост доли несырьевых доходов; отсутствие экстренных заимствований при внешних шоках.
Динамика суверенного долга / Стабилизация или снижение отношения долга к ВВП без сокращения социальных обязательств.
Реальная доходность фонда / Положительная среднегодовая реальная доходность Национального Ресурсного Фонда выше инфляции и сопоставимая с лучшими суверенными фондами мира.
Волатильность макропоказателей / Снижение амплитуды колебаний ВВП, валютного курса и инфляции по сравнению с предыдущими периодами и сопоставимыми странами.
Прозрачность и управляемость / Публичность данных, регулярные аудиты, отсутствие внеплановых вмешательств в работу фонда.

Если через 5 лет система остаётся управляемой и устойчивой — это первый признак её жизнеспособности.

II. Горизонт 10 лет: структурные сдвиги и социальная отдача

На этом этапе модель должна показать, что она меняет структуру экономики, а не просто сглаживает кризисы.

Изменение структуры ВВП / Рост доли высокотехнологичных, образовательных и сервисных секторов; снижение доли сырья в экспорте и доходах государства.
Рост человеческого капитала / Увеличение инвестиций в образование, науку и здравоохранение; рост показателей производительности труда.
Неравенство доходов / Снижение коэффициента Джини и доли крайней бедности без административного давления на бизнес.
Инвестиционная привлекательность / Рост долгосрочных инвестиций; снижение премии за страновой риск; устойчивость притока капитала в несырьевые отрасли.
Регулярность дивиденда / Стабильные выплаты гражданского дивиденда без снижения инвестиционных возможностей фонда.

Если через 10 лет экономика становится более диверсифицированной, а социальные эффекты достигаются без подрыва бизнеса, модель доказывает свою системную состоятельность.

III. Горизонт 20 лет: межпоколенческая устойчивость и стратегическое преимущество

На длинном горизонте модель должна доказать, что она лучше альтернатив не по темпам роста, а по качеству развития.

Размер фонда относительно ВВП / Национальный Ресурсный Фонд достигает и превышает 100–150% ВВП, становясь вторым устойчивым контуром экономики.
Межпоколенческое равенство / Отсутствие проедания капитала; сохранение и рост фонда при смене поколений и политических циклов.
Экономическая суверенность / Снижение зависимости от внешних кредитов, МВФ и экстренной финансовой помощи; способность самостоятельно проходить глобальные кризисы.
Социальная мобильность / Рост доступности образования, предпринимательства и инноваций независимо от происхождения.
Сравнительное преимущество / Позиционирование страны не как сырьевого придатка, а как устойчивого финансово-институционального центра.


IV. Принципиальное отличие метрик модели «90/10»

Модель считается успешной не тогда, когда «всем стало богаче», а когда:

кризисы перестали быть катастрофами;
доход от общественного капитала стал нормой;
государство перестало жить от шока к шоку;
политика утратила контроль над экономической рентой;
будущие поколения не расплачиваются за сегодняшние решения.

Если по этим критериям модель проигрывает альтернативам — она подлежит пересмотру или демонтажу (см. вопрос 1.25).

Вывод: модель «90/10» заранее соглашается быть измеряемой, сравниваемой и проверяемой временем. Она не требует веры — она требует данных. Именно это делает её не идеологией, а проверяемым экономическим проектом.

Вопрос 1.18. Что делать, если в первые годы модель покажет худшие показатели роста ВВП по сравнению с традиционными капиталистическими экономиками? Готово ли общество терпеть ради долгосрочного эффекта? (Слабый рост ВВП в первые годы.)

Этот вопрос затрагивает один из самых опасных моментов любой системной реформы — расхождение между краткосрочными показателями и долгосрочными целями. История реформ показывает: именно в первые годы, когда рост замедляется или выглядит скромнее, система становится уязвимой для политической атаки и общественного разочарования. Поэтому модель «90/10» не скрывает этот риск — она встраивает его в логику перехода.
Прежде всего необходимо честно зафиксировать: более низкий рост ВВП в первые годы возможен и даже вероятен. Причины этого носят не идеологический, а технический характер:

перенастройка инвестиционных потоков;
ужесточение финансовой дисциплины;
снижение спекулятивной активности;
переход от краткосрочной прибыли к долгосрочным стратегиям;
отказ от искусственного стимулирования роста через долги и проедание ресурсов.

С точки зрения ВВП это может выглядеть как «замедление», хотя по сути означает снижение перегрева и рисков.

Первый ответ модели — ВВП не является единственным и даже главным индикатором качества развития. Быстрый рост ВВП часто сопровождается ростом неравенства, долгов, экологического ущерба и институциональной деградации. Модель «90/10» сознательно меняет приоритеты: устойчивость, качество инвестиций и межпоколенческая выгода важнее краткосрочных процентов роста.

Второй ответ — различие между ростом и благосостоянием. Даже при более медленном росте ВВП граждане могут ощущать улучшение положения за счёт:
стабильного гражданского дивиденда;
снижения социальной уязвимости;
предсказуемости доходов;
снижения инфляционных шоков;
роста доступности образования и здравоохранения.

Если жизнь становится стабильнее, общество легче переносит скромные макропоказатели.

Третий ответ — институциональная честность. Модель не обещает «рывка» и не продаёт реформу как чудо. С самого начала обществу предлагается честный контракт: в обмен на снижение волатильности и долгосрочную устойчивость первые годы могут быть менее динамичными. Это принципиально отличает модель от популистских реформ, которые стимулируют рост любой ценой, а затем расплачиваются кризисом.

Четвёртый ответ — сравнение не с пиками, а с циклами.  Скепсис часто основан на сравнении с экономиками на фазе бума. Но корректное сравнение проводится:

на полном экономическом цикле;
с учётом кризисов и спадов;
с поправкой на долговую нагрузку;
с учётом социальной цены роста.

Через 10–15 лет модель «90/10» должна демонстрировать меньшую глубину спадов и более быстрые восстановления, даже если пики роста ниже.

Пятый ответ — защита от политического давления в период слабого роста.
Архитектура модели исключает возможность «разгона» экономики ради электоральных целей. Власть не может:

 заливать экономику деньгами фонда;
 ускорять рост за счёт проедания капитала;
 манипулировать дивидендами ради рейтингов.
Это означает, что слабый рост не приводит к разрушению системы ради краткосрочного эффекта.

Шестой ответ — предел терпения и критерий честности. Общество не обязано терпеть бесконечно. Если спустя 10–15 лет модель не демонстрирует ни устойчивости, ни структурных улучшений, ни социальной отдачи, она подлежит пересмотру (см. вопрос 1.25). Терпение оправдано только тогда, когда есть проверяемый прогресс, а не вера в обещания.

Вывод: модель «90/10» допускает более слабый рост ВВП в первые годы и считает это допустимой платой за отказ от иллюзий быстрого развития. Она не требует слепого терпения, но предлагает рациональный обмен: меньше перегрева сегодня — меньше кризисов завтра. Если этот обмен не оправдывается данными, модель не имеет морального права на продолжение.

V. ВОПРОСЫ СОЦИАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ

Блок V. Поведенческие и социальные риски

Что сделают с системой сами люди?


Вопрос 1.19. Люди могут начать жить только на дивиденды и перестать работать. (Пассивизация населения из-за дивидендов.)

Одним из самых распространённых страхов, связанных с моделью «90/10», является убеждение, что регулярные дивиденды от Национального Ресурсного Фонда превратят население в пассивных иждивенцев. Этот аргумент звучит примерно так: «Если людям давать ренту, они перестанут работать, общество деградирует, экономика будет в упадке».
На первый взгляд тревога понятна: история знает примеры популизма, когда раздачи денег разрушали трудовую мотивацию. Однако при внимательном анализе оказывается, что такая критика больше отражает мифы и страхи, чем реальные закономерности человеческого поведения или экономическую логику.

1. Почему люди работают? Истинные стимулы трудовой активности

Экономическая психология давно доказала: большинство людей трудится не ради выживания, а ради развития.
Основные мотивы труда: самореализация, признание и статус, ощущение полезности, профессиональный рост, творчество, социальные роли, участие в общественной жизни.
Если бы человек работал только ради денег, не существовало бы учёных, художников, врачей, инженеров-энтузиастов, стартапов, волонтёров.
И не существовало бы стран, где базовые потребности закрыты, но уровень трудовой активности — высок.

Пример:

В Норвегии, где фонд богатства превышает 1,5 трлн долларов, никто не перестал работать.
В Аляске, где дивиденд выплачивается десятилетиями, нет иждивенческого общества.
В Финляндии и Канаде программы гарантированных выплат не привели к падению мотивации.

Причина проста: деньги не являются главным источником смысла человеческой деятельности.

2. Дивиденд — это база, а не потолок дохода

Народная рента — не зарплата и не прожиточный минимум. Это базовый дивиденд, гарантирующий: стабильность, отсутствие страха перед голодом и бедностью, возможность выбора.
Но он не заменяет труд, потому что: Размер дивиденда не будет настолько велик, чтобы позволить роскошную жизнь.
Человек хочет больше, чем просто выживание — он хочет созидать, строить, расти.
Рента создаёт платформу для риска: люди чаще открывают бизнес, учатся, экспериментируют, когда не боятся упасть в бедность.
С точки зрения экономики это даже усиливает трудовую активность: у людей появляется психологическая свобода работать творчески, а НЕ РАБСКИ!

3. Дивиденд не демотивирует, а снимает страх и повышает продуктивность

Большинство людей сегодня работает не потому, что любит труд, а потому что боится потерять доход. Этот страх разрушает: мотивацию, качество работы, здоровье, инновации.
Базовый доход, наоборот: уменьшает стресс, увеличивает способность к обучению, повышает продуктивность, создаёт пространство для творчества и предпринимательства.
Это подтверждают десятки исследований экспериментов UBI (англ. «базовый доход»).

4. В модели 90/10 дивиденд связан с образовательной и инновационной активностью

Это ключевое отличие от всех существующих моделей. В классическом безусловном доходе есть риск иждивенчества. Но в модели 90/10 рента встроена в социально-образовательный контур. Каждый гражданин может:

повышать квалификацию,
получать новые компетенции,
участвовать в инновационных программах,
вносить рационализаторские предложения,
участвовать в программах развития регионов,
и за это его доля дивиденда растёт.

То есть рента — это не «подарок», а часть архитектуры человеческого развития. Награждается не пассивность, а активность.

5. Рента уменьшает бедность, а бедность является главным разрушителем мотивации

Критики забывают важный факт: самые демотивированные — не те, кому дают деньги, а те, у кого нет никакого шанса на развитие.
Бедность уничтожает: инициативу, здоровье, способность учиться, социальные связи, амбиции, мечты.
Народная рента убирает главную убийцу мотивации — хронический стресс и физическую усталость от борьбы за выживание.
Когда человек выходит из режима «борьбы за хлеб», он входит в режим «борьбы за смысл».

6. Почему дивиденд не разрушает экономику

Модель 90/10 не печатает деньги из воздуха и не берёт их из бюджета.
Рента выплачивается:

из прибыли,
полученной от реальных ресурсов,
которые теперь принадлежат всем.

Это не перераспределение чужого частного капитала. Это справедливое распределение общественного капитала. Экономика не разрушается — она стабилизируется:

потребление гарантировано,
спрос устойчив,
внутренний рынок растёт,
инновации ускоряются.

7. Человечество давно доказало: когда людям доверяют — они растут

Критики ренты исходят из старой модели человека:
«люди ленивы, глупы, недальновидны, их надо заставлять работать». Но современная психология и социология доказывают другое:

человек активен, когда чувствует смысл;
человек трудолюбив, когда его ценят;
человек обучаем, когда у него есть безопасность;
человек склонен к творчеству, когда у него есть ресурсы;
человек честен, когда система честна с ним.

Модель 90/10 строится на доверии, а не на принуждении.

Вывод: страх иждивенчества — это наследие старых систем, а не реальный риск. Люди не перестанут работать. Люди перестанут страдать.
И вместо общества выживания мы получим общество развития, где:

труд — не обязанность, а выбор,
обучение — не роскошь, а естественный путь,
инновации — не риск, а шанс,
дивиденд — не подачка, а право.

Модель 90/10 не убивает мотивацию. Она корректирует саму природу мотивации — переводя её от страха к свободе. И это главное отличие новой экономической философии от всех прежних.

Вопрос 1.20. Даже если модель идеальна, она требует гражданской зрелости. Готово ли общество? (Тема: Гражданская незрелость общества.)

Этот вопрос кажется прагматичным, но он имеет скрытую философскую глубину: всякий раз, когда человечеству предлагали более справедливую систему, звучал один и тот же скепсис — «люди не готовы». Так говорили во времена отмены рабства, введения всеобщего образования, прав женщин, свободы слова, демократических конституций, профсоюзов, запрещения детского труда, появления интернета. И каждый раз история опровергала этот скепсис. Люди оказываются готовы именно тогда, когда им дают возможность быть готовыми. Сознательность не появляется сама по себе — она формируется институтами, правами, новыми ожиданиями и культурой ответственности. То, что вчера казалось невозможным, завтра становится нормой.
Модель 90/10 действительно требует нового уровня гражданской культуры: понимания своей доли в национальных ресурсах, готовности участвовать в контроле, умения отличать манипуляцию от факта, уважения к идее народной собственности как к личному капиталу. Но здесь важно понять: гражданская зрелость — это не условие модели, это её продукт. Человек становится совладельцем — и через это взрослеет. Осознание собственности воспитывает быстрее, чем тысяча патриотических уроков.
Общество не созревает в ожидании реформ. Оно созревает в их процессе. Когда человек получает цифровой доступ к отчётности Фонда, видит каждую транзакцию, получает дивиденд, понимает связь между ресурсом и доходом — он учится гражданственности на практике. Там, где сегодня царит апатия и недоверие, появляется собственническое чувство: «Это моё. И я хочу знать, как этим управляют». Такое чувство невозможно привить искусственно — но оно возникает мгновенно, когда у человека появляется реальная доля.
Надо учитывать ещё одно: общество гораздо более зрелое, чем принято думать. Люди умеют отличать справедливость от несправедливости, видят коррупцию, понимают ценность ресурсов. Но эта зрелость подавлена отсутствием механизмов участия. Люди не участвуют в управлении ресурсами не потому, что «не готовы», а потому что их никогда не подпускали. Дайте им реальный инструмент — и они проявят зрелость быстрее, чем любые элиты.
Наконец, модель 90/10 не требует мгновенного просветления населения. Она строится поэтапно — через образование, цифровую прозрачность, пилотные программы, простые и интуитивные механизмы контроля. Этот процесс можно сравнить с появлением интернет-банкинга: сначала казалось, что «люди не смогут этим пользоваться», а сегодня пенсионеры оплачивают коммуналку через телефон. То же произойдёт и с гражданским контролем: простые интерфейсы, ясные отчёты, автоматизация — всё это делает зрелость техническим, а не ментальным вопросом.
И главное: гражданская зрелость — это не проверка, которую общество должно пройти, прежде чем получить право на собственность. Это право — и есть путь к зрелости. Никто не спрашивал, «готовы ли люди» владеть землёй после феодализма. Никто не проверял, «готовы ли люди» голосовать, когда вводили демократию. Права дают, чтобы человек стал выше, чем был. Собственность даёт достоинство. А достоинство — основа зрелости.
Поэтому вопрос «готово ли общество?» нужно перевернуть: готовы ли мы наконец доверить человеку то, что всегда ему принадлежало — долю в богатствах его собственной страны?


Вопрос 1.21. Система слишком сложна, население её не поймёт (Сложность модели и непонимание населением.)


Одним из самых частых возражений против любых институциональных реформ является сомнение в том, что «широкие массы» смогут осознать их смысл и функции. Это скепсис не только экономический, но и антропологический: в нём звучит скрытая убеждённость, будто народ не способен понимать сложные механизмы и неизбежно станет жертвой манипуляций. В адрес модели «90/10» критика звучит так: «Национальный Ресурсный Фонд, дивиденды, распределённое управление, алгоритмическая прозрачность — всё слишком сложно. Простые люди этого не поймут, а значит, не смогут контролировать власть».
Это возражение кажется логичным, но оно опирается на ошибочную предпосылку: будто для участия в экономической демократии человек должен быть специалистом по инвестициям или аудиту. На самом деле история, социология и практика развитых стран показывают прямо противоположное.

1. Простота — не в механизмах, а в правах

Демократия сама по себе — сложнейшая система:

она включает выборы,
судебную власть,
парламентские процедуры,
конституции,
независимые комиссии,
проверки и балансы.

Однако для гражданина всё это сведено к простому праву голоса. Никто не требует от населения читать Конституцию целиком или понимать избирательный закон. И именно эта простота участия делает систему лёгкой для освоения. Модель «90/10» строится по тому же принципу. Для гражданина ключевые элементы предельно просты:

ресурсы принадлежат всем,
дивиденд получает каждый,
данные фонда открыты,
граждане могут инициировать проверку.

Не нужно понимать инвестиционный портфель, чтобы понимать, что деньги приходят честно. Не нужно изучать добычу нефти, чтобы видеть объёмы добычи на экране. Не нужно быть экономистом, чтобы получать дивиденды. Сложность — внутри института. Простота — внутри гражданских прав.

2. «Слишком сложно» — это миф элит, а не реальность народов

Элиты часто оправдывали монополию власти тем, что «народ ничего не поймёт»:

так оправдывали абсолютные монархии,
так оправдывали колониализм,
так оправдывали ограниченное избирательное право,
так оправдывают приватизацию ресурсов.

Но факты говорят обратное: когда людям дают инструменты участия, они учатся ими пользоваться.

Швейцария — референдумы по 5–10 вопросам каждый год.
Эстония — цифровые государственные сервисы.
Исландия — массовое участие в переписке Конституции.
Аляска — люди понимают связь между нефтью и своим дивидендом.
Норвегия — колоссальная поддержка фонда благодаря прозрачности.

Ни один из этих обществ не «перегрузилось» сложностью. Напротив — сложность делает людей умнее и ответственнее.

3. Человек легко понимает то, что касается его кармана

Всякое экономическое знание становится осмысленным, когда оно:

даёт доход,
защищает от несправедливости,
повышает личную безопасность.

Дивиденд — это не теория. Это личный денежный поток. Цифровая платформа фонда — не учебник. Это приложение, где гражданин видит:

сколько добыто,
сколько заработано,
сколько начислено лично ему.

Понимание здесь естественно: человек не абстрактно «интересуется экономикой», а следит за тем, к чему он причастен. Именно чувство владения рождает понимание.

4. «Сложно» — это характеристика плохо построенной системы

Если фонд нужно «понимать», значит он неправильно устроен. Правильно устроенная система должна быть прозрачной по умолчанию.
Автомобиль сложнее, чем повозка. Но им пользуются миллиарды людей, потому что интерфейс прост. Компьютер — чудовищно сложен. Но интерфейс мыши и кнопки «Открыть» — простейший. Интернет — гигантская сеть протоколов. Но для человека он — просто экран.
НРФ должен быть построен так же:

сложнейшая архитектура внутри,
простейший интерфейс для граждан.

5. Модель «90/10» включает образовательный компонент

Модель изначально включает:

уроки экономического суверенитета в школе,
курсы гражданской грамотности,
медиа-платформы фонда,
участие граждан в принятии решений,
открытые данные.

Это формирует новую экономическую культуру. И когда человек видит данные фонда ежедневно — экономика становится такой же понятной, как погода.

6. Что происходит, если оставить систему «слишком сложной» без реформ?

Критики забывают обратную сторону: Сегодняшняя экономика в сотни раз сложнее модели 90/10. Но никто не кричит: «Народ не поймёт банковскую систему!» Вместо этого просто скрывают сложность.
Результат:

людей обманывают кредитами,
приватизируют ресурсы,
снимают ренту через офшоры,
манипулируют тарифами,
завышают цены на энергоресурсы.

То есть сегодняшняя система не сложна — она непрозрачна. Модель «90/10» не усложняет — она упрощает.

Вывод: критика основана не на фактах, а на недооценке человека

Сомнение «народ не поймёт» — это форма старой элитарной философии: «народ — объект, элиты — субъект».

Модель «90/10» ломает этот подход:

народ — совладелец,
фонд — прозрачен,
данные — доступны,
участие — простое,
образование — встроенное.

Понимание рождается не из упрощения системы, а из участия в ней. И самым мощным учителем становится не книга, а дивиденд, который пишет человеку: «Ты — совладелец этой страны».

Вопрос 1.22. Как модель защищена от инфляционного давления, если значительная часть населения получает регулярные денежные дивиденды? Не разгонит ли это цены и не обесценит ли саму ренту? (Тема: Инфляция из-за дивидендов.)


Этот вопрос закономерен и опирается на базовую макроэкономическую логику: если в экономику регулярно поступает дополнительная денежная масса, спрос растёт быстрее предложения, что ведёт к инфляции. Многие критики именно поэтому считают любые формы «гражданского дохода» инфляционно опасными. Однако модель «90/10» принципиально отличается от эмиссионных и бюджетных схем перераспределения, и именно это снимает основной риск.

Первое ключевое различие — дивиденд не создаёт новых денег.
 В модели «90/10» дивиденды выплачиваются не за счёт печатного станка, не из дефицитного бюджета и не через заимствования. Они формируются из реальной прибыли Национального Ресурсного Фонда, полученной от инвестиций и использования общественных активов. Это означает, что в экономику возвращается часть уже созданной стоимости, а не вводится дополнительная денежная масса без товарного покрытия.

Второе различие — временная и количественная ограниченность выплат.
 Дивиденд составляет фиксированную долю прибыли фонда, а не произвольно установленную сумму. В периоды высокой доходности выплаты растут умеренно, в периоды низкой — автоматически снижаются. Это встроенный антиинфляционный стабилизатор: дивиденд не может стать источником постоянного избыточного спроса.

Третий фактор — характер потребления.
 Большая часть дивиденда направляется не на спекулятивное потребление, а на:

 базовые нужды;
 образование;
 накопления;
 погашение долгов;
 малое предпринимательство.
 
Эти формы использования либо нейтральны к инфляции, либо расширяют предложение в среднесрочной перспективе, снижая ценовое давление.
Четвёртый фактор — стерилизация через фонд.
 Значительная часть доходов фонда не распределяется, а реинвестируется или аккумулируется. Таким образом фонд выступает как механизм стерилизации доходов, сглаживая циклы спроса. В отличие от прямых бюджетных трансфертов, деньги не проходят одномоментно через экономику.

Пятый фактор — отсутствие «эффекта перегрева».  В классических экономиках инфляция часто возникает из-за перегрева: быстрый рост кредитования, бюджетные стимулы, рост долгов. Модель «90/10» не стимулирует кредитную экспансию и не поощряет потребление в долг. Напротив, регулярный дивиденд снижает потребность населения в кредитах, что уменьшает инфляционное давление со стороны финансового сектора.

Шестой фактор — структурное воздействие на предложение. Через инвестиции фонда в инфраструктуру, энергетику, логистику и технологии расширяется производственная база экономики. В долгосрочной перспективе это увеличивает предложение товаров и услуг, что компенсирует рост спроса и снижает инфляционные риски.
Важно обозначить пределы. Если экономика находится в состоянии жёстких производственных ограничений, разрушенной логистики или внешней блокады, любые денежные выплаты могут быть инфляционными. Модель «90/10» не отрицает этого и в таких условиях предусматривает снижение или временную заморозку дивидендов, а не их поддержание любой ценой.

Вывод: дивиденды в модели «90/10» не разгоняют инфляцию, потому что они не являются эмиссией, не фиксированы административно, автоматически адаптируются к циклам и сопровождаются инвестициями, расширяющими предложение. Рента обесценивается не от распределения, а от безответственной денежной политики — и именно от неё модель «90/10» принципиально отказывается.

Вопрос 1.23. Что произойдёт при демографическом перекосе: старение населения, рост числа получателей дивидендов и сокращение доли экономически активных граждан? Не превратится ли фонд в перегруженную пенсионную систему? (Демографическая нагрузка.)

Этот вопрос затрагивает один из самых тяжёлых структурных вызовов XXI века. Старение населения уже подорвало устойчивость классических пенсионных систем во многих развитых странах, и опасение, что гражданский дивиденд повторит их судьбу, логично. Однако модель «90/10» принципиально отличается от распределительных пенсионных схем — и именно это меняет логику демографической нагрузки.

Первое и главное различие — дивиденд не является трансфертом от работающих к неработающим. Классические пенсионные системы работают по принципу «pay-as-you-go»: текущие взносы занятых финансируют выплаты пенсионерам. При демографическом перекосе система рушится. В модели «90/10» дивиденд выплачивается из дохода капитала, а не из налогов на труд. Количество получателей не увеличивает нагрузку на экономически активных граждан напрямую, потому что источник выплат — прибыль фонда, а не заработки работающих.

Второе различие — автоматическая адаптация к демографии. Размер дивиденда не фиксирован и не гарантирован административно. Он зависит от доходности фонда и демографической структуры. При росте числа получателей:

дивиденд на человека корректируется вниз;
инвестиционная доля фонда возрастает;
давление на текущие выплаты снижается.

Это предотвращает сценарий, при котором обязательства фонда растут быстрее его возможностей.

Третье различие — отсутствие обещаний «достойного содержания». Фонд не заменяет пенсии и не берёт на себя функцию полного обеспечения пожилых. Дивиденд — это базовая доля в общественном капитале, а не социальное обязательство в привычном смысле. Он дополняет личные накопления, трудовые доходы и пенсионные системы, но не подменяет их. Это принципиально ограничивает масштаб нагрузки.

Четвёртый фактор — инвестиционный профиль фонда.  Стареющее общество требует не большего перераспределения, а большей доходности капитала. Модель «90/10» ориентирует фонд на долгосрочные инвестиции в:
автоматизацию;
роботизацию;
медицинские технологии;
образовательные и биотехнологические сектора;
инфраструктуру для экономики с дефицитом рабочей силы.

Это позволяет компенсировать снижение численности работников ростом производительности.

Пятый фактор — демография как стимул, а не угроза. Регулярный дивиденд снижает страх бедности в старости и экономическую нестабильность, что в долгосрочной перспективе может:

снизить давление на государственные пенсии;
повысить гибкость выхода на рынок труда;
поддержать рождаемость;
снизить социальную напряжённость между поколениями.

Таким образом демографический перекос не только нагрузка, но и повод для институциональной адаптации.

Шестой фактор — жёсткие пределы обязательств. Если демографическая нагрузка становится чрезмерной, модель предусматривает:

снижение доли распределяемой прибыли;
временную заморозку дивидендов;
перенаправление доходов на капитализацию фонда.

Это неприятные, но управляемые решения, в отличие от кризиса пенсионных систем, где альтернативой часто является дефолт обязательств.

Вывод: Национальный Ресурсный Фонд не превращается в перегруженную пенсионную систему, потому что он не финансируется трудом нынешнего поколения и не даёт невыполнимых обещаний. Демографический перекос снижает размер дивиденда, но не разрушает саму модель. В этом смысле «90/10» не отменяет демографические законы, но делает их управляемыми, переводя нагрузку с людей на капитал.


VI. ВОПРОСЫ АДАПТАЦИИ К БУДУЩЕМУ

Блок VI. Долгая дистанция
Что будет, когда мир изменится?

Вопрос 1.24. Как учитывается региональное неравенство внутри страны? Не получится ли так, что одни регионы фактически субсидируют другие, вызывая скрытый социальный конфликт? (Как модель «90/10» учитывает региональное неравенство внутри страны? Не приведёт ли она к ситуации, при которой одни регионы фактически субсидируют другие, порождая скрытый социальный конфликт? Региональное неравенство внутри страны.)

Этот вопрос затрагивает одну из самых чувствительных тем для любых многоуровневых государств. Региональное неравенство разрушало империи, федерации и экономические союзы чаще, чем внешние враги. Опасение скептика рационально: если ресурсы концентрируются в одних регионах, а доходы распределяются по всей стране, может возникнуть ощущение несправедливости и «скрытого изъятия».
Модель «90/10» учитывает этот риск не риторикой «общенационального блага», а чётким разделением уровней ренты и ответственности.

Первый принцип — различие между национальной и региональной рентой. В модели чётко разделяются:


национальные ресурсы (недра, транзит, стратегическая инфраструктура);
региональные ресурсы (земля, локальная энергетика, коммунальные ктивы, региональные лицензии).


Доходы от национальных ресурсов формируют общефедеральный фонд и распределяются всем гражданам. Доходы от региональных ресурсов остаются в распоряжении региональных подфондов и не изымаются в центр.

Второй принцип — двухконтурная система фондов. Национальный Ресурсный Фонд не поглощает региональные активы. Параллельно существуют:

региональные фонды развития;
муниципальные инвестиционные контуры;
целевые инфраструктурные пулы.


Это означает, что регионы не теряют контроль над собственной экономической базой и получают прямую выгоду от её развития.

Третий принцип — симметричность гражданского дивиденда. Гражданский дивиденд выплачивается не регионам, а людям. Он не зависит от места проживания, происхождения ресурса или регионального вклада. Это сознательное решение: дивиденд устраняет горизонтальную конкуренцию регионов за «справедливую долю» и переводит вопрос справедливости на уровень индивидуальных прав.

Четвёртый принцип — компенсация инфраструктурной нагрузки. Регионы, на территории которых ведётся добыча или размещена инфраструктура, получают:


повышенные инвестиции в экологию;
инфраструктурные компенсации;
приоритет в региональных проектах фонда;
дополнительные целевые программы.


Это предотвращает ситуацию, при которой регион несёт издержки, а выгоды уходят «в никуда».

Пятый принцип — предотвращение скрытого субсидирования. В традиционных системах перераспределение часто непрозрачно и потому конфликтно. В модели «90/10»:

все потоки публичны;
видна доля национальной и региональной ренты;
каждый регион видит, что он получает не меньше, чем теряет в абсолютном выражении через развитие инфраструктуры и человеческого капитала.


Прозрачность снижает ощущение несправедливости даже при асимметрии вкладов.

Шестой принцип — долгосрочная выравнивающая динамика. Цель модели не «уравнять регионы», а снизить крайние разрывы. Инвестиции фонда ориентированы на:

транспортную связность;
цифровую инфраструктуру;
образование и медицину;
экономическую мобильность.


Это позволяет людям перемещаться и развиваться, не превращая регионы в закрытые «доноры» и «реципиенты».

Важно честно обозначить предел. В стране с резкими региональными различиями полностью устранить чувство асимметрии невозможно. Но модель «90/10» переводит конфликт из плоскости «одни платят за других» в плоскость «каждый гражданин имеет равную долю в общем капитале, а каждый регион — инструменты собственного развития».
Вывод: модель «90/10» не игнорирует региональное неравенство и не маскирует перераспределение. Она институционально разделяет национальную и региональную ренту, компенсирует локальные издержки и делает распределение прозрачным. Это не устраняет все различия, но лишает их взрывоопасного характера и превращает региональное разнообразие из источника конфликта в управляемую сложность.


Вопрос 1.25. Как модель реагирует на технологические сдвиги, когда целые отрасли исчезают (автоматизация, ИИ, роботизация)? Способна ли она адаптироваться без шоков? (Как модель «90/10» реагирует на технологические сдвиги, при которых целые отрасли исчезают из-за автоматизации, ИИ и роботизации? Способна ли она адаптироваться без социальных и экономических шоков? Технологические сдвиги и автоматизация.)

Этот вопрос затрагивает одну из ключевых неопределённостей XXI века. В отличие от циклических кризисов, технологические сдвиги необратимы: исчезнувшие профессии не возвращаются, а социальные системы, не приспособленные к этому, сталкиваются с массовой дезадаптацией и политической радикализацией. Скепсис здесь рационален: сможет ли любая экономическая модель выдержать ускорение технологических изменений без взрывов?
Модель «90/10» исходит из того, что автоматизация — не временное отклонение, а постоянное состояние экономики будущего, и потому строит адаптацию как непрерывный процесс, а не как экстренную реакцию.
Первый базовый принцип — отделение дохода от конкретного рабочего места.
Гражданский дивиденд в модели «90/10» не зависит от занятости в конкретной отрасли. Это означает, что при исчезновении профессий человек не падает сразу в зону социальной катастрофы. Доход от общественного капитала выполняет роль амортизатора, позволяя:

переквалифицироваться без немедленного финансового давления;
временно выйти с рынка труда;
искать новые формы занятости;
осваивать предпринимательство или образование.


Это снижает скорость и глубину социальных шоков.

Второй принцип — автоматизация как источник ренты, а не только угрозы. В традиционных моделях выгоды автоматизации концентрируются у собственников капитала. В модели «90/10» значительная часть технологической ренты:

попадает в Национальный Ресурсный Фонд;
реинвестируется в общественный капитал;
частично распределяется гражданам.


Это означает, что общество получает долю выгоды от роста производительности, даже если конкретные рабочие места исчезают.

Третий принцип — инвестиционная адаптивность фонда.
 Фонд не привязан к конкретным отраслям. Его инвестиционная стратегия:

постоянно пересматривается;
диверсифицирована глобально;
ориентирована на новые технологические сектора;
избегает зависимости от умирающих индустрий.
 
Это позволяет перераспределять капитал быстрее, чем это делает рынок труда или государственная бюрократия.

Четвёртый принцип — смягчение, а не предотвращение изменений. Модель не обещает сохранить все профессии. Она признаёт, что исчезновение отраслей неизбежно. Задача — не остановить технологический прогресс, а сделать его социально переносимым:

без массовой бедности;
без резких обвалов потребления;
без политической дестабилизации.
 
В этом смысле модель «90/10» работает как страховка от темпов изменений, а не от самих изменений.

Пятый принцип — перераспределение времени, а не только денег. Технологические сдвиги высвобождают не только рабочие места, но и человеческое время. Регулярный дивиденд снижает зависимость выживания от полной занятости, позволяя:

учиться дольше;
менять профессии чаще;
участвовать в уходе, культуре, науке;
создавать социально полезные, но не всегда коммерчески выгодные проекты.


Это расширяет пространство адаптации общества.

Шестой принцип — институциональная защита от резких реакций. В период технологических сдвигов всегда возникает политическое давление: запретить ИИ, защитить отрасли, «вернуть рабочие места». Архитектура модели «90/10»:

не позволяет использовать фонд для консервации умирающих индустрий;
не субсидирует неэффективные рабочие места ради рейтингов;
направляет ресурсы в будущее, а не в прошлое.

Это болезненно в краткосрочной перспективе, но снижает масштаб будущих кризисов.
Важно обозначить пределы. Если технологический скачок происходит одновременно с войной, санкциями или разрушением инфраструктуры, адаптация будет сложнее (см. вопрос 1.22 о «чёрных лебедях»). Однако даже в этих условиях модель «90/10» обеспечивает базовую социальную устойчивость, которой лишены альтернативы.

Вывод: модель «90/10» не пытается остановить автоматизацию и не маскирует её последствия. Она перераспределяет выгоды технологического прогресса, создаёт финансовую и временную подушку для граждан и позволяет экономике адаптироваться без резких социальных разрывов. В мире ускоряющихся изменений это не идеальный щит, но один из немногих устойчивых ответов.

Вопрос 1.26. Почему вы уверены, что распределённая собственность будет управляться эффективнее, чем централизованная, если история знает множество примеров обратного? (Почему можно ожидать, что распределённая собственность и управление в модели «90/10» окажутся эффективнее централизованных, если история знает множество примеров обратного? Эффективность распределённого управления.)

Этот вопрос справедлив и необходим. История действительно изобилует примерами, когда распределённая или «коллективная» собственность приводила к размытию ответственности, неэффективности и деградации управления. Поэтому модель «90/10» не утверждает, что распределённость сама по себе является добродетелью. Напротив, она исходит из более узкого и проверяемого тезиса: распределённое управление эффективно только при определённой архитектуре, а при её отсутствии становится источником хаоса.
Первое, что нужно зафиксировать: модель «90/10» не строит управление на массовом участии. Это не прямая демократия в экономике и не коллективное администрирование. Распределённость здесь означает разделение прав собственности и контроля, а не передачу решений «всем сразу».

Первый аргумент — устранение единой точки провала.
 Централизованные системы демонстрируют высокую эффективность до первого серьёзного сбоя. Но при ошибке, захвате или коррупции центра рушится вся система. Распределённая архитектура:

не имеет единого управляющего узла;
локализует ошибки;
позволяет корректировать сбои без системного коллапса.


Эта логика давно применяется в финансовых рынках, цифровых сетях и управлении рисками.

Второй аргумент — разделение функций вместо их концентрации. Исторические провалы коллективной собственности происходили тогда, когда:

те же люди владели, управляли и распределяли;
отсутствовали независимые контуры контроля;
не было профессионального исполнения.


В модели «90/10» эти функции разорваны:


граждане — собственники;
профессиональные менеджеры — исполнители;
гражданские и международные структуры — контролёры.


Это принципиально отличает модель от советских, кооперативных и квазигосударственных экспериментов прошлого.

Третий аргумент — распределённость как ограничитель власти, а не как способ управления. Цель распределённой собственности — не повысить оперативную эффективность, а предотвратить концентрацию власти над рентой. Операционная эффективность достигается профессиональным управлением, а не «народным голосованием». В этом смысле распределённость — инструмент сдержек и противовесов, а не управленческая технология в узком смысле.

Четвёртый аргумент — эмпирические примеры успешной ограниченной распределённости.  Мировая практика показывает, что распределённые формы работают там, где:


правила жёстко заданы;
вход в управление ограничен;
выход автоматизирован;
данные прозрачны.


Примеры:


суверенные фонды с независимыми мандатами;
пенсионные фонды с коллективными бенефициарами;
корпоративные структуры с разделением акционеров и менеджмента.


Модель «90/10» находится именно в этой категории, а не в зоне исторических провалов.

Пятый аргумент — снижение агентских искажений. Централизация упрощает управление, но усиливает агентскую проблему: управляющий начинает действовать в своих интересах. Распределённая собственность:


увеличивает число наблюдателей;
повышает вероятность выявления злоупотреблений;
снижает стимулы к захвату системы.


Это не делает систему идеально эффективной, но делает её устойчивой.

Шестой аргумент — эффективность на длинной дистанции. Централизованные системы часто показывают более высокую краткосрочную эффективность, особенно в мобилизационных условиях. Но на длинной дистанции они страдают от:

информационных искажений;
закрытости;
политизации;
неспособности к адаптации.


Модель «90/10» жертвует частью оперативной скорости ради адаптивности и устойчивости, что и является её критерием эффективности. Важно честно обозначить предел: распределённое управление никогда не будет «самым быстрым». Оно хуже подходит для ручного управления и мобилизационных рывков. Но именно поэтому оно лучше подходит для управления общественной рентой в мирное и технологически сложное время.

Вывод: модель «90/10» не утверждает, что распределённость лучше централизации всегда. Она утверждает, что для управления общественной рентой распределённая собственность с профессиональным управлением, жёсткими правилами и прозрачностью даёт меньший риск захвата и больший горизонт устойчивости. В этом контексте эффективность измеряется не скоростью приказа, а способностью системы сохранять результат десятилетиями.


VII. ВОПРОСЫ ВТОРОГО ПОРЯДКА (НЕ ФАТАЛЬНЫЕ)


Блок VII. Настройка и оптимизация

Они важны, но не решающие.

Вопрос 1.27. Модель слишком сложная: её невозможно внедрить в реальном государстве (Сложность внедрения в реальном государстве.)

Один из самых настойчивых скептических аргументов противников реформы звучит так: «Модель слишком технически сложна. Её структура — слишком многоуровневая, слишком инновационная, слишком несовместимая с реальными государственными механизмами. Она просто не взлетит».
На первый взгляд этот аргумент кажется рациональным. Большинство людей боится сложных систем и предпочитает то, что «работает как раньше». Однако если разобрать его внимательнее, становится очевидно: это не аргумент, а отражение инерции мышления. За этим скепсисом стоит привычка считать любые масштабные реформы «невозможными», пока они не становятся нормой.

1. Сложность — не недостаток, а необходимая характеристика современного общества

Мир XXI века устроен сложно. Финансовые рынки — это сети алгоритмов, бирж, деривативов. Государства управляют миллионами процессов — от электроэнергетики до цифровой безопасности. Технологии, на которых держится современная экономика, непостижимо сложнее любой модели распределения ренты. И при этом никто не говорит:

«Отменим рынок, он слишком сложный».
«Откажемся от налоговой системы, она чересчур многослойна».

Мы принимаем сложность как норму — потому что она даёт эффективность. Модель 90/10 ровно такая же. Да, она сложна. Да, она многоуровнева. Но сложность — не препятствие, а инструмент точности, защиты и устойчивости. В современном мире простые системы — самые хрупкие.

2. Государства уже внедряли системы сложнее модели 90/10

Исторические примеры демонстрируют: реальная администрация способна внедрить системы, в десятки раз более трудные, чем наши реформы. Несколько кейсов:

Пенсионные системы: многолетние, многоуровневые, с актуарной математикой, международными нормами, секторальной дифференциацией.

Система госбюджетов: миллионы строк расходов, тысячи ведомств, сотни процедур контроля.

Цифровые реестры: базы данных на десятки миллионов человек, интеграция сотен ведомств.

Скандинавские социальные модели: сложнейшие системы перераспределения, достижения которых требуют десятков законов и сотен подзаконных актов.

Норвежский нефтяной фонд: один из самых интеллектуально сложных инвестиционных механизмов мира, управляющий активами на триллион долларов.

Если государства уже реализуют такие сложные архитектуры, почему они не смогут внедрить модель 90/10, которая основана на гораздо более прозрачных и логичных принципах?

Ответ очевиден: смогут.

3. Настоящая причина скепсиса — не сложность, а страх перед новым типом управления

Когда люди говорят: «Это слишком сложно», они часто имеют в виду: «Это слишком непривычно» или «Это изменит существующие правила игры».
Любая реформа, которая перераспределяет власть и ресурсы, вызывает сопротивление, и аргумент «сложности» — один из самых удобных инструментов саботажа. Он звучит научно, устрашающе и всегда оставляет пространство для бесконечного сомнения.
Но важно понимать: основная сложность модели 90/10 — не техническая, а психологическая.

4. У модели есть встроенная архитектурная простота

Несмотря на многоуровневую структуру, модель 90/10 имеет несколько принципиально простых, легко контролируемых опор: Все ресурсы принадлежат народу в едином реестре. 90% прибыли идут в Национальный Ресурсный Фонд. Фонд распределяет часть прибыли гражданам и инвестирует часть в развитие. Управление фондом децентрализовано: региональные подфонды + центральный. Каждая транзакция видна в цифровом реестре. Ни одна группа не может монопольно контролировать фонд. Это не туманная идеология, а архитектура, которую можно описать в 20 страницах юридического текста и 50 страницах технического регламента. Сложность возникает только в деталях — но это нормальная, управляемая сложность.

5. Большие реформы всегда кажутся невозможными до момента реализации

История полна примеров:

введение всеобщего образования считалось непосильной задачей,
создание национальных банков — невозможным,
создание Европейского Союза — утопией,
переход к цифровым госуслугам — фантастикой,
распространение интернета — мечтой академиков,
внедрение нефтяных фондов — рискованной авантюрой.

А сегодня это — повседневность.
Модель 90/10 — образование следующего уровня. Её «сложность» — та же сложность, что у любой масштабной инновации.

6. Почему на самом деле модель внедрить не просто, а возможно.

Сложность применения модели 90/10 — не повод её отвергать. Напротив, это повод её тщательно проектировать. У модели есть три ключевых фактора реализуемости:

1. Поэтапность

Она внедряется не одномоментно, а:

пилотные регионы,
пилотные отрасли,
постепенная интеграция в законодательство,
адаптация институтов,
отладка механизмов распределения.

Это не революция — это эволюция.

2. Технологическая поддержка

Цифровой реестр, блокчейн-транзакции, автоматическое распределение прибыли — это уже обычная технологическая практика XIX–XXI века.

3. Международный опыт

Мы не изобретаем систему с нуля. Мы синтезируем лучшие практики:

Норвегия — модель народного фонда,
Аляска — модель дивидендов,
ОАЭ — модель суверенных инвестиций,
Исландия — модель прямой демократии,
Эстония — модель электронной прозрачности.

Все элементы уже существуют в реальном мире. Мы просто соединяем их в единую структуру.

7. Вывод: сложность — не барьер, а условие зрелой системы

Модель 90/10 не ломается под тяжестью своей сложности. Напротив — она использует сложность как инструмент устойчивости:

чем больше уровней контроля,
чем больше центров управления,
чем больше прозрачных механизмов,
тем труднее вмешательство, манипуляции, коррупция.

Система сложнее старых моделей — но именно поэтому она жизнеспособнее. Сложность — не враг реформы. Сложность — её гарантия.


Вопрос 1.28. Что произойдёт, если значительная часть населения не доверяет системе и не считает фонд «своим»? Может ли модель работать без массового доверия? (Психологическое принятие модели.)

Этот вопрос затрагивает не экономику, а более глубокий уровень — психологическую легитимность системы. История показывает: даже самые рациональные институты разрушаются, если люди не признают их своими. Поэтому ответ здесь должен быть предельно честным.
Короткий ответ таков: модель «90/10» может технически функционировать без полного массового доверия, но не может устойчиво развиваться без его постепенного формирования. Доверие — не исходное условие, а результат работы системы.
Первое принципиальное различие — доверие не равно одобрению. Общество может не верить в справедливость или идеологию модели, но при этом признавать её правила, если:

дивиденды поступают регулярно;
правила не меняются задним числом;
данные доступны;
процедуры понятны.


Большинство современных государств функционируют именно так: граждане скептичны, но система работает, потому что она предсказуема. Модель «90/10» рассчитана именно на этот тип «холодного доверия», а не на эмоциональную веру.

Второй момент — доверие формируется через опыт, а не через декларации. Попытки «убедить» общество заранее почти всегда проваливаются. Доверие возникает, когда люди видят:

что фонд существует реально, а не на бумаге;
что выплаты не зависят от лояльности;
что власть не может произвольно вмешаться;
что даже критики системы получают равные дивиденды.


В этом смысле модель принципиально антипопулистская: она не требует любви, она требует времени.

Третий аспект — система защищена от саботажа недоверием. Даже если значительная часть общества:

не участвует в обсуждениях;
считает фонд «чужим»;
не верит в долгосрочный успех,
 — это не блокирует работу модели, потому что:
дивиденды начисляются автоматически;
управление профессионально;
ключевые параметры заданы законом и конституционными нормами.
 Недоверие снижает общественную поддержку, но не останавливает механизмы.

Четвёртый аспект — опасен не скептицизм, а ощущение несправедливости. Исторически системы рушатся не из-за сомнений, а когда:

одни получают больше без объяснений;
появляются «неприкасаемые»;
правила перестают быть универсальными.


Поэтому для модели «90/10» критично не массовое доверие, а ощущение равенства правил. Даже недоверяющее общество терпит систему, если она очевидно не ворует.

Пятый аспект — доверие растёт по мере передачи субъектности. Фонд становится «своим» не потому, что он объявлен народным, а когда человек:

видит свой личный счёт;
понимает механизм начисления;
может проверить данные;
знает, что его доля не зависит от политической конъюнктуры.


Это превращает абстрактную «общую собственность» в персонально переживаемую реальность.

Шестой аспект — предел устойчивости без доверия существует. Если на протяжении длительного времени:

дивиденды манипулируются;
данные закрываются;
решения объясняются туманно;
критика подавляется,
 — общество перестаёт считать фонд своим и начинает воспринимать его как ещё один государственный инструмент. В этот момент модель начинает деградировать и теряет своё главное преимущество.

Вывод: модель «90/10» не требует предварительного массового доверия и не строится на идеологической лояльности. Она рассчитана на скептичное общество. Но её долгосрочная устойчивость зависит от способности превращать холодное принятие в опыт справедливости. Фонд становится «своим» не через веру, а через регулярность, прозрачность и равенство правил. Если этого нет — модель формально сохранится, но по сути перестанет быть тем, чем задумана.


Продолжение следует