Бездна 8

Глава 8. Между кнайпе и шато

Лишь были б деньги,
И каждый сразу же готов признать,
Что ты мастак в любом искусстве.
Тикамацу Мондзаэмон. «Масляный ад»
 
Фройляйн шагала бодро и весело, Фридрих то и дело подмигивал, указывая взглядом на играющие под цветастой юбкой бедра, Вадик делал вид, что смущается, но сам был рад иметь перед глазами такой ориентир. Фройляйн тихонько напевала мажорную мелодию, в которой Вадик не без удивления узнал песенку из ностальгически томного детства:

Мы в город Изумрудный
Идем дорогой трудной,
Идем дорогой трудной,
Дорогой не прямой
Заветных три желания
Исполнит мудрый Гудвин
И Элли возвратится
С Тотошкою домой.

И так радостно, так легко стало Вадику от этой песни, что невольно зашагал он в такт и в ногу, гоняя вслед за фройляйн по кругу один и тот же куплет. Фридриху Вадик, не задумываясь, отвел роль мудрого Страшилы, официантку без вариантов окрестил Элли, а на себя поочередно примерял костюмы Железного Дровосека и Трусливого Льва, но все никак не мог выбрать «по размеру».
- Слышите, молодой человек? – Фридрих архаичным жестом взял Вадика под локоть. – Все Ваши метания, все Ваше рытье жизни в поисках предназначения для этой девушки, обычной официантки из бюргерского кнайпе, ну, или паба, как Вам привычнее, философически ничтожны, суета сует и всяческая суета. Простой труд на благо жаждущих точно так же может сделать человека счастливым, как какой-нибудь высокохудожественный или глубокоинтеллектуальный подвиг на благо всего человечества. Разве не встречали Вы подтвержденья тому? – Вадик после некоторого размышления был вынужден признать, что таки да – встречал. – Так поведайте, поведайте нам быстрее! – потребовал Фридрих.
- В детстве я жил с родителями, в частном доме, - начал Вадик.  - На первых порах, пока не провели канализацию, приходилось прибегать к услугам ассенизаторов. Родители переживали: думали, что в век цифровых технологий будет непросто найти представителей этой архаичной профессии, однако оказалось, что в этой отрасли жесткая конкуренция и предложение порой превышает спрос.
Вадик повествовал с чувством, с толком, с расстановкой, подбирал слова и низал их в синтаксические обороты – присутствие дамы внесло коррективы в стиль. Фройляйн оказалась благодарным слушателем – прекратила напевы, поравнялась с рассказчиком, даже взяла его под руку. Так и шли троицей – в центре возвышался Вадик, по одну сторону Фридрих, по другую «Элли Смит» - эти двое были примерно одного роста.
- За первый год загородной уединенной жизни родители познакомились с несколькими специалистами. Мне лично запомнился Михаил. Он удивил сразу, как только появился у ворот на своей машинке с голубой цистерной. «Запишите мой второй номер, - весело предложил он. – И подпишите: «Миша Говновоз». Ничего, не удивляйтесь, меня так все называют».
- Говновоз! – прыснула фройляйн. – Как можно так себя назвать?
- Что Вы! – тут же вмешался Фридрих. - Это просто чудо рыночной интуиции! Как не запомнить специалиста с таким позывным?
- Да, такой узнаваемый нейминг мгновенно вытеснил из телефонного списка всех конкурентов Михаила, Вадик рассказывал о своем детстве, поэтому пытался говорить по-взрослому. – Он ловко управлялся с трубой, довольно быстро справился с работой и уехал, помахав на прощанье рукой. При этом в процессе, далеком от лабораторной стерильности, он двигался с такой ритмичной легкостью, что со стороны казалось: человек танцует.
Вадик замолчал. Фридрих выдержал паузу, чтобы убедиться, что история подошла к концу, а потом подвел итог:
- Есть у мудрецов Востока такое утверждение: если работа радует сегодня, то ее результаты сделают тебя счастливым завтра. Думаю, Михаил Говновоз и сегодня – весьма счастливый человек. Да и тогда он был далек от грусти. Потому что, как это ни странно прозвучит, любил свою работу.
Затем Фридрих возвел очи горе и воздел руки к небу (или что там было в личной Вадикиной бездне вместо неба?) и воззвал к отсутствующей (или невидимой) аудитории:
- Эй, вы, сидящие по офисам с кривыми рожами! Вы, кто перекладывает бумажки справа налево с таким видом, словно делаете одолжение самой Вселенной! Вы, кто ропщет на работу и работодателя, на зарплату и продолжительность рабочего дня! Вы, кто переоценивает важность и сложность своего труда! Не пробовали за смешные деньги часами вкушать аромат чужого говна, и, обнимая, как родного, перепачканный нечистотами раструб, с достоинством и ответственностью откачивать содержимое выгребных ям? Нет? А зря. Может, пару дней такой трудовой повинности научили бы вас любить свою работу, ценить своих клиентов - пациентов, посетителей, покупателей - и быть благодарными судьбе за возможность трудиться на благо общества. Потому что, радуясь своим делам сегодня, вы будете завтра счастливы плодами их.
Вадик счел необходимым отблагодарить оратора аплодисментами, фройляйн с азартом поддержала.
- Что ж, Вы намекаете, что я мог бы обрести счастье за рулем ассенизаторской цистерны? – спросил Вадик, когда отхлопались и отсмеялись. – Боюсь, такое «призвание» не позволило бы мне обеспечить должный уровень комфорта для моей спутницы.
- Я не против! – заявила Элли.
- Я не про Вас, - сказал Вадик, и фройляйн надула губки.
- Между богатством и счастьем не стоит ставить знак равенства, - сказал Фридрих. – Богатые тоже плачут, а бедные тоже бывают счастливы. Без людей с невысоким уровнем достатка общество утратит жизнеспособность.
- Позвольте с Вами не согласиться! – возразил Вадик и принялся перетряхивать память в поисках достойных аргументов, но не успел найти ни одного, кроме какого-то не обстоятельного лозунга: «Всеобщее благоденствие – цель общественного прогресса», но и его не успел озвучить.
-  Вы читали Мандевиля? – спросил Фридрих. Вадик признался, что не читал, фройляйн тоже отрицательно затрясла светлыми локонами. – А зря, - продолжил Фридрих. – Англосакс, жил в конце XVII - начале XVIII века. Обстоятельный, толковый автор. С трезвым умом и тонким чувством юмора. В «Опыте о благотворительности и благотворительных школах» он отмечает, что залог успеха богатой страны в большом количестве бедняков.
- Парадокс, - пожал плечами Вадик.
- Логика такая, - Фридрих был готов к возражениям, - если можно нанять работника за пенни, то страна будет процветать. А дорогая прислуга, дорогой черный труд, напротив, балуют народ, ведут к праздности и сибаритству. Поэтому не нужно бедняков учить читать-писать. Лишние знания ни к чему тем, кто должен работать грузчиком, извозчиком или посыльным.
- Или говновозом, - вставила фройляйн понравившееся ей слово и смущенно захихикала.
- Пожалуй, - согласился Фридрих. – Хотя, как писал Мелвилл, в душе каждого повара живет поэт. Повар, конечно же, на другом конце пищеварительной цепочки, но принцип понятен: среди дворников философа встретишь не реже, чем среди бородачей с учеными степенями. Вернемся к лишним знаниям. Они совсем уж не обязательны для крестьян. Обладающий «лишними» знаниями чернорабочий потребует неоправданно большую оплату за неквалифицированный труд. Поэтому хорошее образование должны получать лишь те дети, родители которых в состоянии платить за них высокую цену. А благотворительность и бесплатные школы – это социальное зло. Кстати, Герман Гессе писал приблизительно о том же в «Игре в бисер»: интеллектуальность и неразрывно связанная с нею духовность – удел социальных элит.
- Ваш Мандевиль либо шутит, - буркнул Вадик, - либо в голове у него сумбур. Бедность – зло. Неравенство – это социальная болезнь.
- Карл Маркс высоко ценил труды Мандевиля, называл философа человеком честным и порядочным, активно использовал его идеи, цитировал в «Капитале» и письмах, положил их, наряду с идеями других авторов, в основу своего учения, - сказал Фридрих с таким пафосом, словно Вадик должен был тут же проникнуться авторитетным мнением. - Это учение впоследствии реализовали в двух социальных экспериментах: первый - социализм в СССР, а второй - национал-социализм в Германии. Национал-социализм был отработан по максимуму, результаты наблюдений записаны в талмуды заокеанских ученых, после чего система исчерпала себя и была временно нейтрализована при помощи другой подопытной системы – советского социализма. Но в любой момент может быть запущена снова, при необходимости.
- Ну вот, началась политэкономия, - расстроилась фройляйн.
Вадик заметил, что короткий немецкий дирндль каким-то невообразимым образом стал длинным, ниже колен, расклешенным книзу платьем в бело-синюю клетку, а женские ножки теперь украшали забавные серебряные туфельки. Каблучки весело стучали по желтым кирпичикам, которыми была вымощена дорога. Теперь немецкая фройляйн превратилась в канзасскую девчонку Элли Смит, далеко шагнувшую за пресловутый «возраст согласия». Нет, Вадик знал, что изначально девочку звали Дороти, но был знаком только с ее младшей литературной сестрой – Элли.
- Знаете, молодой человек, зачем Элли совершила свое паломничество в Изумрудный город? – неожиданно спросил Фридрих (видимо, он проследил за направлением взгляда своего подопечного).
- Она хотела вернуться домой, - Вадик пожал плечами, уж слишком был простым вопрос.
- Разве? – Фридрих вздернул бровь. – Если помните, злая волшебница Гингема хотела уничтожить мир, подняла ураган, который подхватил домик Элли, перенес его в Волшебную страну, обрушил дом прямо на голову Гингеме и раздавил ее, словно яичную скорлупу. Такова неизбежная судьба всех возмутителей мирового спокойствия. От раздавленной Гингемы в наследство девочке достались серебряные башмачки. Стоило стукнуть трижды каблуками и озвучить желание, как оно тут же сбывалось. Элли так и поступила. Но вначале совершила долгий путь в Изумрудный город, полный опасностей и приключений.
- Она же не знала, что так можно было, - беззаботно кинула через плечо фройляйн Элли.
- О, незнание тут совершенно ни при чем, - сказал Фридрих. – Автор все знает с самого начала и априори не закладывает незнание в сюжетные действия персонажа. 
- Так зачем? – спросил Вадик.
- По той же причине, молодой человек, по которой Вы ныне совершаете свой путь по здешним местам в сопровождении Вашего покорного слуги, – Фридрих церемонно поклонился.
- И служанки! – весело добавила фройляйн.
Фридрих рассмеялся от души, а потом со словами «Однако я закончу», продолжил:
 - Педантичные немцы строго придерживались экспериментального расписания - следовали плану разработчиков национал-социалистического социального эксперимента, что вылилось в голодное десятилетие Веймарской республики. Нация гениальных мыслителей, мистиков, филологов уровня Гауфа, Шиллера, Гете, Гейне, Томаса Манна оборвалась на Ремарке и Борхерте, - Фридрих говорил с нескрываемой болью.
- Я не так ловко ориентируюсь в хронологии, - признался Вадик.
- У вас тогда был Серебряный век, у немцев - «потерянное поколение», - пояснил Фридрих. – Так вот, история немецкой нации кувыркнулась тогда в так называемый культурный «час ноль». У вас в это время был расцвет социалистического реализма с налетом романтики больших строек, - улыбнулся Фридрих, по улыбке было совершенно непонятно, как именно относится он к соцреализму. - Немецкая литература отрыгнула Зюскиндом, обмельчала и практически почила в бозе. Теперь вы знаете немцев как дотошных инженеров-машиностроителей, чьи таланты уже давно под корень выкуплены заокеанским капиталом.
- Скучно! – бросила Элии с укором и снова замурлыкала песенку про Изумрудный город.
- Рассказ мой близится к финалу, - пообещал Фридрих. - В целом Бернард Мандевиль прав: разогретая потребительским спросом экономика обесценивает деньги, в результате чего труд дорожает и теряет в качестве, общество, пораженное вирусом праздности и лени, деградирует в толерантное ко всему аморфное стадо. Образование – это преодоление, труд, напряжение. Думать – это святая обязанность интеллектуальной элиты. Все попытки нивелировать образовательный процесс, облегчить его за счет «снижения градиента», за счет выхолащивания гносеологического компонента, за счет упразднения субъективного фактора оценки – например, превращение экзаменов в тесты - приводят к тому, что мы видим сейчас в старушке Европе: инертные, пассивные, изнеженные «старожилы» сдают позиции, уступая свое исконное жизненное пространство «свежей крови» - бодрым, энергичным представителям восточной культуры и\или негроидной расы.
- Другими словами, богатство – это плохо? – Вадик покачал головой. – Не убедили.
- К богатству нужно быть готовым, - назидательно сказал Фридрих.
- Я готов! – выпалил Вадик с юной самонадеянностью, на что Фридрих только улыбнулся.
- Быть готовым, что значит иметь право, - дополнил Фридрих. - Прежде любой сопливый мальчишка из дворовой прислуги за чисткой рыбьей чешуи воображал, как он шикует на барских перинах. Мечтал без какой-либо надежды на воплощение мечты. Так некоторые сегодня грезят о благоустроенном острове в Тихом океане, куда на яхтах бесперебойно подвозят эскортниц и бухло.
- Эскортниц не гарантирую, - Элли пригладила по талии клетчатое платье, - а за бухлом мы можем вернуться в кнайпе.
- Немецкая пивная, - напомнил Фридрих, заметив вопрошающий взгляд Вадика. – Ах, милая красавица! Тут нельзя возвращаться, такова специфика этих мест. Мы движемся только вперед. Не правда ли, молодой человек?
- Или падаем вниз, - Вадик пожал плечами, а Фридрих издал пару одобрительных смешков.
- Мечты мальчишки были добрыми, созерцательными, - продолжил Фридрих. - Никогда бы он всерьез не помыслил о том, чтобы занять барское место. Потому что между мальчишкой и барином – пропасть.
- Ох не слышат Вас феминистки, демократы, либералы и прочие борцы за справедливость, - вздохнул Вадик.
- Таких здесь нет, - Фридрих сделал вид, что озирается и ищет «таких» вокруг. – А то быстро закидали бы эту пропасть (и меня заодно) гневными трюизмами о социальном равенстве, продвижении по способностям, свободе выбора и доступности возможностей. Прямо скажем, все это ересь несусветная и сплошное лицемерие. Даже в социалистических обществах ни о каком равенстве речи быть не может, а уж при капитализме пропасть углубилась в разы, а берега ее расползлись от горизонта до горизонта.
- Пропасть превратилась в бездну, - сказал Вадик.
- И произошел еще один значимый сдвиг: изменилось отношение к неравному положению. Прежде социальное неравенство было обусловлено естественным порядком вещей: происхождением, воспитанием, различными функциями социальных слоев, вековыми традициями. Теперь получить доступ к материальному изобилию можно исключительно путем внезапного обогащения.
- В лотерею выиграть? – вмешалась Элли. – Или в казино?
- Не смешите, - отмахнулся Фридрих. – Быстро и радикально изменить социальный статус можно лишь подлостью, лизоблюдством, предательством, беспринципностью, преступными действиями. Те, кто выбились, считают себя элитой и смотрят вниз с презрением. А снизу отвечают им вполне себе справедливой ненавистью.
- Верхи презирают, низы ненавидят, - заключил Вадик.
- Никакой заботы сверху, никакого уважения снизу, - подхватил Фридрих. - То, что прежде было естественным, а потому принималось как должное, теперь извращено всевозможными липовыми «социальными лифтами», и потому постоянно подпитывает в обществе глухой ропот негодования. Вы хотите возразить, молодой человек?
- Я верю в «социальный лифт», надеюсь на него. Мы же не в Древней Индии живем, где все по кастам от рождения.
- Кастовая система не создает противоречий в обществе, - возразил Фридрих, - наоборот, сглаживает их. А в новой системе координат социальная напряженность выгодна, она, словно долгоиграющий атомный реактор, дает энергию войнам, революциям, терроризму, синдикатной преступности. В процессе этих социальных потрясений происходит перераспределение ресурсов, уничтожение пассионарных слоев или манипуляции энергией пассионарности, укрепление фундамента простенькой, но эффективной конструкции: ад должен быть в меру благоустроен и находиться внизу, рай должен быть безгранично изобилен и находиться вверху. Тех, кто особо мерзок в аду, подпускают чуть ближе к раю – в чистилище. Туда же попадают те, кто жестко провинился в раю.
- Вы говорите так, словно оправдываете социальное неравенство, - сказал Вадик жестко. – Словно холопам жилось при барах весело-вольготно. Некрасова все читали.
- Некрасова читали, - согласился Фридрих. – И Гончарова, и Гоголя, и Салтыкова-Щедрина, и прочих. Барин из прошлого мог быть излишне жесток, ленив, глуп, но он был барином, то есть от рождения был наделен дворянским титулом, наследным имуществом, определенными полномочиями по отношению к простолюдинам, но и определенными обязанностями по отношению к государству и обществу. Он имел моральное, историческое и естественное право быть барином.
- Был бы ты барином, - потянулась фройляйн Элли, - я была бы твоей дворовой девкой. Тискал бы меня по сеням да сеновалам?
- О как, - опешил Вадик.
- Материализация чувственных идей, - подмигнул Фридрих. – Боюсь разочаровать Вас, милая девушка, но барином Вадиму никак не стать. Да и нет больше такого социального класса. Барин из настоящего, в лучшем случае, «поднялся» на торговле или производстве, и тогда он купец или мануфактурщик, то есть «барствует», пока имеет средства. Разорившись, купцы и мануфактурщики вновь вливаются в ряды простого люда. Барин же остается барином вне зависимости от наличия или отсутствия капитала, «барство» - это его субстанциональное, врожденное, а не приобретенное качество.
- А кого же тогда называют элитой общества? – засомневался Вадик.
- Элита нынешних «бар» и вовсе обрела свой статус в процессе разворовывания государственного имущества, - пояснил Фридрих, - или «всверлившись в трубу», то есть получив доступ к державным ресурсам, или путем преступной торговли (наркотики, нелегальное оружие, завышенные тендеры, люди), или на искусственно созданном спросе (сетевой фастфуд, современное квазиискусство, фармакология на искусственных эпидемиях и так далее), или в продажной политике – через искусственные социальные конфликты, революции, междоусобицы. Такой «социальный лифт» не является естественным и вызывает в народных массах, в «низах», закономерные вопросы.
- Почему они, а не мы, - усмехнулся Вадик.
- В том-то и беда, что поменяй местами ваши нынешние верхи и низы, ничего бы не поменялось по содержанию, - заверил Фридрих. - Когда твой «барин» - человек с душой и мыслями раба, обуянный жаждой наживы, злобный, беспринципный, лживый, жестокий, глупый, высокомерный, ты не будешь воспринимать разверзнутую меж вами социальную пропасть как нечто естественное. Теперь, как и прежде, сопливый мальчишка за кассой ресторана быстрого питания воображает себя на барских перинах, но мысли эти более не добрые и мечтательные, а злые и завистливые. Этот мальчишка уже готов лить в кроссовки коллег фритюрное масло, чтобы стать работником месяца и пробиться в топ-менеджеры.
- Вы плохо думаете о современной молодежи, - пристыдил Вадик.
- Думаете Вы, молодой человек, я лишь озвучиваю, - оправдался Фридрих. - Нынче каждый не мечтает стать барином, а желает быть барином, потому что система внушила, что каждый имеет право на «барство». Барин – хранитель культурного кода нации. Какие книжки он читает, какую музыку слушает, каких женщин любит, - Фридрих указал на веселую спутницу, -  какие цели перед собой ставит, какие люди служат ему, а какие окружают его «на равных», какие разговоры ведут в его доме – все это определяет общий цивилизационный уровень его народа. Какие «баре», такие и «холопы» - непреложный закон, наглядные подтверждения которому демонстрирует нам день сегодняшний.