аркадий и андрей

Столовых приборов всегда было на двое. Он всегда говорил не «я», а «мы». Те, кто знал его близко, не обращали на это внимания, считая странной, но безобидной манерой.

Аркадий не верил в Бога и ненавидел женщин. Андрей, наоборот, боялся одиночества и искал спутницу жизни. Тяжело, когда второе твоё нутро — твой главный противник. Но одна общая страсть у них была — любовь к цветам. Они обожали ботанический сад, знали о каждом растении всё, до мельчайшей детали. Можно было свихнуться от такой дотошности.

Оба были вспыльчивы и порой чересчур агрессивны. Это проявлялось в мелочах. Как-то раз человек в толпе случайно наступил Аркадию на ногу. Тот мгновенно взорвался, начал грубить и хамить. Несчастный, испугавшись, забормотал извинения, но Аркадий послал его и ушёл.

Различить, кто сейчас главный, можно было по деталям. Когда доминировал Аркадий, он снимал с шеи нательный крестик Андрея и всегда заворачивал правый рукав. На правой руке у него был шрам от медведя — странная история, которой Аркадий невероятно гордился. Однажды в зоопарке, из-за халатности работников, к клетке с медведем можно было подойти слишком близко. В толпе у барьера оказался маленький мальчик рядом с Аркадием. Медведь, раздражённый вниманием, вдруг взмахнул лапой сквозь прутья. Аркадий, сам того не понимая, выставил руку. Острый коготь прочертил глубокий разрез от запястья до локтя. Шрам заживал мучительно долго. Андрею же эта история казалась дурацкой, а хвастовство ею — нелепым.

Каждый из них втайне надеялся, что другой исчезнет навсегда. Но дни текли по одному и тому же кругу: одно тело, две войны внутри.

Как-то раз Андрей познакомился с девушкой по имени Алёна и, преодолевая внутреннее сопротивление Аркадия, пытался за ней ухаживать. Он ходил за ней, как безумный, дарил цветы из их общего сада, но все его попытки разбивались о стену равнодушия. Каждый отказ Алёны разбивал сердце Андрея и вызывал молчаливое, но злорадное удовлетворение Аркадия. «Видишь? Они все такие», — будто бы звучал внутри голос.

Однажды утром Андрей проснулся с непривычным чувством лёгкости. Тишина в голове была оглушительной. Аркадий молчал. Целый день не было ни намёка на его присутствие — ни саркастических комментариев, ни привычного напряжения в мышцах. Андрей осторожно обрадовался. Но к вечеру пришло тревожное понимание: тишина была не освобождением, а пустотой. Он почувствовал, будто его опустошили, выскоблили до прозрачности, как стеклянный графин.

Так прошла неделя. Аркадий не возвращался. Андрей подошёл к зеркалу и отшатнулся: его собственное лицо казалось ему лицом мертвеца — бледным, обескровленным, лишённым воли. Силы уходили с каждым днём. Он почти не мог ходить, есть, думать. Мир поблёк, краски сада померкли. Он, не веровавший, начал молиться, умоляя Бога вернуть его вторую, ненавистную, но неотъемлемую половину. Без Аркадия он угасал, как растение без воды.

Отчаявшись, он вспомнил ритуал. Последний шанс. Лёжа на кровати в полумраке, Андрей дрожащими пальцами снял с шеи нательный крестик и положил его на тумбочку. Затем, преодолевая слабость, он закатал правый рукав своей пижамы, обнажив бледную кожу и тот самый, ненавистный шрам. Он не молился больше. Он просто ждал, вглядываясь в потолок, вкладывая в этот жест всю оставшуюся волю — не призыв к Богу, а призыв к себе. К той тёмной, грубой, но живой части своей души.

Сначала ничего. Лишь стук собственного сердца, гулкий и одинокий в тишине комнаты. Потом — лёгкая дрожь в кончиках пальцев правой руки. Ощущение, будто в вены вливают не кровь, а густой, тёплый свинец. По телу разлилась чужая усталость, знакомая и пугающая. В висках застучало.

И тогда, в глубине сознания, едва уловимо, будто сквозь сон, прозвучал хриплый, узнаваемый шёпот:

«Ну что, Андрюша, соскучился? Совсем захирел без меня...»

На губах Андрея, помимо его воли, дрогнул уголок. Не улыбка облегчения, а гримаса горького триумфа. Он не был больше один. Война возобновлялась, жизнь возвращалась. Тяжёлая, неудобная, полная внутренних битв — но их жизнь.

Он медленно поднял правую руку, разглядывая шрам при тусклом свете уличного фонаря. Теперь он понимал. Они были не просто врагами. Они были двумя берегами одной реки, и вода между ними — их общая душа — высыхала, когда один исчезал. Можно ненавидеть противоположный берег, но без него нет русла, нет течения, нет жизни.

За окном накрапывал дождь. Андрей с трудом поднялся, подошёл к окну. Отражение в тёмном стекле было смазанным и двойным — словно два силуэта наложились друг на друга. Он больше не молился. Он просто прошептал в ночь, зная, что его услышат:

«Завтра пойдём в сад. Розы, наверное, зацвели».

И где-то внутри, в самой глубине, что-то ехидно и почти по-дружески усмехнулось в ответ. Договор был восстановлен. Хрупкое, мучительное равновесие двух одиноких душ в одном измученном теле. Они снова были целым.