Веберн

15 сентября 1945 года.
Маленький городок в Тироле, в чьих горах, казалось, само время решило, наконец, обрести покой.
Композитор скрывался здесь, в доме своего зятя. Не как беглец, как человек, уставший от десятилетий неприятия, голода и потерь.
Его музыка сжата до одного вздоха. Три ноты, две ноты, пауза, тишина, и, растворение.

Его ученики, его друзья — Шёнберг, Берг — знали, что в этих молниеносных, по своей чистоте фразах, заключена будущая истина европейской музыки. Это был строжайший, математически выверенный порядок, выстроенный прямо посреди мирового беспорядка.

В этот вечер, в доме царила нервная радость. Дочь, зять, дети...
На столе — единственная драгоценность: несколько настоящих сигар, дар, подобный посланию из другой, мирной жизни. В воздухе стояло напряжённое ожидание мира.
Композитор, человек чрезвычайно нервный, чувствительный, но при этом рыцарски-благородный в своих принципах, не выдержал. Его грудь требовала свежего воздуха, а душа — уединения для причастия этой маленькой радостью.

Веберн вышел на крыльцо в комендантский час. Он, австриец, носитель великой культуры, человек, который всю жизнь писал музыку для оркестра, не мог представить себе враждебность ночного воздуха. Он присел, достал сигару — знак надежды.
Чиркнул спичкой.

И вот здесь разыгрался ужасный, нелепый диссонанс, истинная трагедия!
В это же время, повар американской оккупационной части, пьяный, нервный, привыкший видеть в каждой тени врага, дежурил неподалёку. Этот солдат, невежественный человек, не различал разницы между артиллерийским огнём и огоньком спички, зажжённой для искусства.

Три выстрела. Три коротких удара судьбы, звука, пронзившего тишину.
Эта сцена послевоенного абсурда.
Гений, который сражался с хаосом, выстраивая строжайший порядок нот, пал от руки случайных трёх пуль, выпущенных в темноту.
Убийство не на поле боя, а во дворе дома, где композитор хотел насладиться сигарой, привезённой из Америки, чью культуру он предвосхитил своей додекафонией.

Когда Веберн, смертельно раненный, упал, он успел прошептать жене слова, которые стали последней нотой его великой симфонии жизни: "Меня застрелили."

Смерть композитора, чьи партитуры весили несколько граммов, но чья значимость простиралась на столетия вперёд, прошла незамеченной.
Повар был оправдан, мир продолжал вращаться. Ни одного торжественного марша, ни одной скорбной оды не было написано тогда. Лишь тишина, тяжёлая, как гранит.

Истинный герой не может быть побеждён. Те, кто убил его тело, не убили его дух. Музыка Веберна не просто звуки. Это дух, нерушимая крепость, построенная из чистых интервалов и вечной тишины.

Его смерть — обвинительный акт против невежества и случайности, которые так часто обрывают величайшие свершения.
Его жизнь, воплощённая в музыке, осталась победой. Он вышел из грохота войны, чтобы написать тишину, и эта тишина стала будущим.
Он умер, но его музыка продолжает жить, утверждая красоту и порядок посреди вечного, бессмысленного хаоса.