Глава 7

Вадим вошёл в купе, не раздеваясь лёг на полку, закрыл глаза. Лёгкая усталость сладко растекалась по всему телу.

Минут десять никак не мог уснуть, прислушиваясь к стуку поезда и своим ощущениям, и, устав, как в забытье, уснул.

А проснулся, когда громко зашипело купейное радио, выплёскивая бравурные марши.

Он тяжело разлепил веки, сонно взглянул на подаренные комбатом часы — они высвечивали шесть часов утра. Вадим удивился: он проспал чуть меньше суток, а казалось, только смежил веки. Он соскочил, быстро привёл себя в порядок и вышел с чемоданчиком в тамбур.

До Целинограда оставалось не более полутора часов езды, а может, и того меньше, но он всё равно вышел, чтобы потом, не суетясь, выйти первым на перрон, и ещё до одури хотелось курить.

Где-то на востоке ещё только занималась заря, а здесь, за окном, стоял серый рассвет, и вдали медленно плыли мерцающие огни посёлков. Вадим курил, вглядываясь в серое окно вагона, и душа переполнялась радостным предчувствием встречи, и тут же ярко вспомнил о Люси.

… Здесь, дома, она позволила ему очень многое, этим самым ввергая своё тело в изнурительное страдание, равно как и наоборот, не завершая до конца плотского наслаждения… Вадим снял с неё всё, кроме трусиков, беспрерывно лаская и целуя твёрдые соски девичьей груди. Сам в одних плавках, притиснул Люсино тело к маленькому деревянному диванчику на кухне, настойчиво массировал Люсину зону риска своим возбуждением…

Сейчас, ощущая под ним сладкую тяжесть его тяжёлого дыхания, она задыхалась от его мужского бесстыдства и раз за разом ощущала в себе впервые приятные волны восторга. Порой было так невмоготу, что она была готова ощутить всю полноту вершины сладострастия…

Шёпот ласковых слов расслаблял целомудренность девичьего тела, она устала сопротивляться голосу разума и сдерживать порывы природных инстинктов к запретному плоду, и когда уже казалось, что вот-вот не устоять, Вадим устало отвалился от Люси, с горячим влажным телом, вжавшись в спинку дивана, опустошённо выдохнул:

— Какая ты сладкая…

Люся стыдливо поднялась и, хоть было темно, накинула халатик.

— Ты куда? — спросил Вадим.

— В душ, — и стыдливо добавила: — Ты всю меня измочил… — И тихо растворилась в темноте.

Утром Люся проводила Вадима на вокзал. Лёгкие тени бессонной ночи легли у неё под глазами, и блестели припухшие губы…

Любовь Михайловна, видать, тоже не спавшая эту ночь и, вероятнее всего, слышавшая лёгкую возню на кухне, возможно, с замиранием сердца прислушивалась к тихому шёпоту, переживая за дочь. Она тоже поднялась ни свет ни заря и, выйдя на кухню, поздоровавшись, подозрительно посмотрела на Люсю, неодобрительно покачала головой.

Люся обняла мать, счастливая, ласкалась к ней, успокаивала:

— Это совсем не то, о чём ты подумала.

Любовь Михайловна улыбнулась, поцеловала Люсю и, погрозив Вадиму пальцем, с лёгкостью засуетилась у газовой плиты.

Прощаясь с Вадимом, шутливо произнесла:

— Сабарман! — И слегка шлёпнула его по затылку.

— Ой бай! Сен казакша белесын ба?

— Не поняла…

— Вы что, понимаете по-казахски?

— Нет.

— Но вы только что обозвали меня разбойником, мучителем.

— У нас на Алтае так говорят, и я понимаю значение этого слова, вот и сказала.

— А я ещё раз убеждаюсь в правоте истории, что тюрки во главе с Аттилой спустились с Алтайских гор и заселили половину земного царства. Помните? Великое переселение народов. — Она с улыбкой кивнула в ответ, и Вадим, протянув руку Любови Михайловне, сказал:

— Спасибо за гостеприимство, и передайте Антону Павловичу, раз он спит, большой рахмет — спасибо! И до свидания, до следующего!

… На вокзале они долго стояли у вагона, пока проводник не предупредил:

— Прощайтесь, отъезжаем.

Вадим приобнял Люсю, последний раз поцеловал в мокрые глаза, ласково шепнул:

— Жди меня, и я вернусь, только очень жди!..

Она молча кивнула и смотрела на него широко открытыми, в слезах глазами. Прыгая в вагон, Вадим взглянул на уплывающую от состава Люсю, подумал: «Хорошая девушка, женюсь». Поезд отходил, а Люся медленно таяла в утренней ночи, и как только силуэт её исчез, резанула по сердцу мысль: «А Вика?..»

На протяжении последних полутора лет Вадим заставлял себя не думать о случайностях, способных разлучить его с Викой. Он хотел верить в верность её любви к нему, но нехорошие предчувствия не давали ему покоя.

А вот Люся на какое-то время прервала его тягостные мысли. Вадим жадно курил, глядя в окно мчавшегося поезда сквозь широкую степь сумеречного утра. Вспомнился институт и первая встреча с Викой.

Он знал, учась на втором курсе, что к ним пришла девушка пятнадцати лет, экстерном сдавшая на аттестат зрелости и поступившая на агрономический факультет сельскохозяйственного института.

О ней много говорили и писали, а газеты просто пестрели заголовками передовиц, смакуя подробности. Вадим прочёл раз газету, второй, третий раз читать не стал, а только с иронией заметил:

— Умеют у нас из мухи слона строить. Будут теперь долдонить, пока не набьют оскомину, противно! Скулы сводит! Молодое дарование, упорство к знаниям! А чего мусолить? Ну закончила восьмиклассница десятилетку. Успешно поступила в институт — молодец! Учись дальше, грызи гранит, ломай зубы! Так нет, заскулили все в один голос, учиться не дают, в каждой дыре затычка. Тьфу!

Сказал и забыл. Ему было не до этого — занятия на факультете, зачёты, плюс военный факультет, а попросту — военка. Ещё секция самбо, тренировки, соревнования, а тут ещё навесили участие в художественной самодеятельности. Знал бы, что так получится, не выпячивался бы с гитарой.

Но, как говорится, взялся за гуж — не говори, что не дюж, тяни! Он и тянул. Вику в институте не встречал, а может, и встречал — девчат в вузе как блох в старой кошме! Да и не искал встречи.

Он был пока далёк от амурных похождений. Правда, было пару раз, под хмельную голову, зажал одну сокурсницу, вторую в тёмном углу — не понравилось: дышат как-то… Да ну их!

Парни из группы, те, кто видел Вику, говорили:

— А ничего девчонка, красивая! Не дашь, что пятнадцати лет, выглядит на уровне наших куколок, даже лучше!

— Кончайте трепаться! У кого есть конспект по машиностроению? — недовольно прервал лёгкий трёп парней Вадим. — У меня зачёт завтра!

Но парни не реагировали, один из них даже намекнул:

— Ходит на волейбол.

— Ну и что?

— Можно увидеть в спортзале, в разрезе…

— А чего на неё смотреть? Вы дадите конспект или нет!

— Вот чокнутый! Совсем свихнулся от занятий, на, держи, академик!

Знакомство с Викой у Вадима произошло зимой, в феврале месяце. Первые минуты были ошеломляющие для обоих, но эта невероятная встреча неожиданно сблизила их и почти сразу вспыхнула неведомая любовь. Да такая, что расставания и ожидания новых встреч превращались в томительную пытку. Их встречи длились недолго, им мешали пьянеть и восхищаться первыми чарующими открытиями. Их встречи передёргивали, искажали, оскорбляя молодые сердца — некрасиво, гадко, размазав по факультетам…

Вадим жадно курил, сменяя сигарету за сигаретой. Серый рассвет настигал поезд пурпурным свечением горизонта. С детства родная степь искрилась блёстками росы на пожелтевшем ковыле.

А вдали, ползущей дымкой, стелился туман. С нежным восторгом, с необъяснимым волнением смотрел Вадим на этот широкий и тихий мир. У него даже защемило сердце от всплеска поднимающегося солнца, которое своими яркими руками ласково обнимало эту красивую степь, этот мир, в котором он родился.

Какая нега, какая прелесть в этом степном море! Вадим с волнующим трепетом вглядывался в её очертания — скоро его дом, его улица, его двор, и вновь всколыхнулись кошмарные воспоминания:

Травля молодых не прекращалась, а достигла самой наивысшей точки. Можно было бы смириться и перевестись в другой вуз — а с какой стати?! Ради маразма и спокойствия зам-пом-хама в юбке — нет. И Вадим бросил институт.

Дома были все в шоке. Не объясняя причин, уехал в район, работал шофёром, жил в общежитии. Перед самым призывом в армию вернулся, и встречи с Викой возобновились.

И сейчас он не верил, что Вика могла его забыть, не верил и всё тут! Хоть и сжималось сердце от тоски по письмам от Вики, но паскудная мысль с упорным постоянством точила мозг, что корнем зла могла быть только Анна Михайловна и спровадить куда-нибудь Вику…

Но писать-то можно отовсюду! А Вика молчала. Тогда что?.. Вадим тряхнул головой, как бы отбрасывая тяжёлые мысли, затушил сигарету, опять уставился в окно.

… После разлуки они ещё теснее сблизились, чувствуя скорое расставание, а времени оставалось до отчаяния мало. Это было не время, а яркие куски мгновений во времени. Они были незабываемыми, и время расставания пришло. Вика проводила Вадима в армию. Она приехала в военкомат и всегда находилась рядом. Даже в автобус, увозивший призывников на вокзал, втиснулась наглым образом, не отпуская его рук.

Он хорошо помнил последние минуты расставания, их никогда не забыть. Когда призывникам дали время проститься с родными, Вадим бросился к отцу. Весь перрон был в свете фонарей, и в этом свете он увидел близко мать, и сердце защемило — всё, игра закончилась, началась реальность, когда-то он их ещё увидит…

Отец впервые пожал ему, как мужику, руку, потрепал по загривку, жадно поцеловал, будто прощаясь. «Вот оно, — подумал Вадим, — вот когда это было. Он прощался с сыном, со мной, сам не ведая этого, а я…» — Вадим подавился набежавшим комком слёз и как бы услышал голос отца: «Служи, сынок, бог даст, свидимся…»

Никогда отец не верил в бога, и в доме о нём не поминали, а здесь помянул. Пока Вадим прощался с отцом, мама всё время утирала платком глаза, повторяла: «Ты там потеплее одевайся, хорошо ешь, не простывай, слушай командиров…» — Вадим поцеловал мать, торопливо соглашаясь с напутствием, и бросился к Вике. Она крепко обвила его руками, повисая на плечах, и сразу же прозвучала команда:

— По вагонам!!!

Вика, стиснув Вадима, плакала навзрыд, причитая:

— Вадик, милый, любимый Вадик, как же это — три года? Родной, мне так больно! Ведь не увижу я тебя, не прижму!

Вадим никак не мог расцепить её руки на своей шее. Целуя и рыдая, она держала его мёртвой хваткой. Отчаянно, по-бабьи, стонала:

— Не пущу-у! Не хочу-у! Не надо-о!..

А вокруг стоял шум-гам, суета, топот и шарканье сотен ног и протяжные голосовые команды, дублирующие посадку вдоль вагонов:

— По вагонам!!! Быстрее! Марш-марш!

Вадим никак не мог освободиться и снова прижимал к себе Вику, целовал, ласково говорил:

— Что ты, радость моя… Я вернусь, я обязательно вернусь, и мы увидимся. Отпусти, мне пора, Вика, слышишь? Пора!

Из вагонов уже кричали, улюлюкали, свистели, смеялись весёлым молодым смехом, кто-то подбадривая, кто-то завидуя, а Вика не отпускала. Была как в шоке и всё повторяла:

— Нет-нет, не увижу! Не уходи. Как мне больно, Вадик, не встречу! Не уходи!

— Вика, пусти! — уже с раздражением воскликнул Вадим и отчаянно прижал её к себе. — Ты пиши, и всё будет хорошо!

— Я приеду, я к тебе приеду!

— Ладно-ладно! Всё. Мне пора!

Сзади подошла мать Вадима и положила руки на плечи Вики, ласково произнесла:

— Не плачь, дочка, не на войну же ты его провожаешь, на службу. Он вернётся, и мы его вместе встретим.

Вика чуть расслабила объятья, и Вадим разжал сцепленные руки, бросился к вагону плавно отходившего поезда — прыгнул на подножку. Мимо плыл вокзал, перрон с толпой кричащих и махавших в последнем напутствии, и в этом сплошном гуле повис отчаянный, до ужаса леденящий девичий крик:

— Вадим!!!

Вадим обернулся и сквозь массу голов увидел протянутые в отчаянной мольбе к нему Викины руки. А за ней — мать, а дальше — отца…

А теперь? Всё кануло в Лету, одни лишь воспоминания, как тяжкий сон: нет мамы, нет папы, одна бабушка Галя-Моя, да добрый друг Сенька. Только он теперь и встретит его, да бабушка, ожидаючи дома…

Дверь громко щёлкнула, Вадим вздрогнул. В тамбур вошла проводница, Вадим пропустил её к двери.

Она открыла её — ворвался тугой свежий ветер, сразу стало светлей и прохладней.

Первые лучи солнца заплясали на открытой двери, поезд добивал последние километры пути. Проводница с лязгом отбросила плиту подножек, протёрла тряпицей поручни и, взглянув на Вадима, встала с флажком у проёма двери. Мимо замелькали первые постройки Целинограда.

Поезд сбрасывал скорость, шурша наждачным шорохом, замедляя ход. Мелькнул переезд с опущенным шлагбаумом, с вереницей машин.

Поплыли первые постройки, склады, промелькнуло несколько вагонов на соседнем пути, деревья, и вот уже под вагоном поплыла бетонированная площадка перрона, киоски и первые люди, встречающие пассажирский состав.

И Вадим увидел Сеньку, тот беспокойно шарил глазами по окнам проплывающих вагонов.

— Ну здравствуй, Целиноград, обдуваемый всеми ветрами! — выдохнул в голос Вадим. — Я вернулся!

Проводница обернулась, посмотрела на него смеющимся взглядом, спросила:

— Давно не был?

— И не спрашивай.

— Насовсем или в гости?

— Навсегда, сестрёнка, навсегда!