Глава 9

Бабушка не смогла подняться со стула, чуть приподнявшись, тяжело села, обмякнув телом.

— Моя! — бросился Вадим к ней и замер, уткнувшись в колени.

Сейчас он ощущал в себе такое состояние, что одну жизнь уже прожил, а вторая, не начавшись, перелистывала листы прошлого в коленях бабушки.

А бабушка Галя гладила его по голове, и тихие слёзы радости стекали по её щекам и падали на голову Вадима, на её старческие руки, покрученные непосильным трудом, а губы, дрожа, шептали:

— Сиротинушка ты мой маленький, хороший мой, ласковый…

Сенька сидел на краю дивана, курил.

В приземистом зале, так казалось, большом и просторном, ничего лишнего и каждая вещь на своём месте.

Он был рад за обеих сразу, за их долгожданную встречу, глядел, и сердце у самого радостно колыхалось в груди.

А Вадим, прижимаясь к коленям бабушки, вдыхал запах родного очага: свежевымытых полов, лёгкий аромат горького емшана, долетавший с улицы сквозь открытую дверь; крики детворы, далёкие гудки машин и запах дыма, низко стелющегося вдоль улицы. Он дома!

Даже не верится. Всё как всегда, как много-много лет назад, а папы с мамой нет. Нет и никогда их здесь не будет… Да нет же! Вот они, он слышит их голоса, их лёгкое движение… Но это шевельнулась бабушка, а их нет и не будет. Как же так? Почему? Зачем?..

А в памяти всплывают события — одно ярче других: он маленький, с любопытством смотрит на большой круглый, как колесо, обруч от бочки, наступил ногой, обруч резко поднялся и ударил в переносицу — боль, кровь и ни грамма слёз, шоковое состояние. Мама хватает его на руки, испуганно вносит в дом, бабушка прижигает рану йодом, сильно жжёт, и он плачет.

А вот взрослее. Вокруг, на зданиях, приспущенные флаги с траурными длинными лентами, и слёзы, море взрослых слёз.

— Почему они плачут, папа?

— Умер вождь, сынок.

— А он кто?

— Сталин. Генералиссимус.

— Значит, и мне надо поплакать?

— Тебе? — папа улыбается. — Тебе нет, не обязательно.

— Но я всё же поплачу.

Папа пожимает плечами, ведёт его за руку, молчит. Эта картина обрывается, наплывает новая: он школьник, за какую-то провинность поставлен папой в угол, на колени.

— Извинишься, — говорит отец, — выйдешь.

Он не извиняется, знает, что без вины виноватый. Стоял, и слёзы обиды текли по щекам. И тогда дедушка, отца отец, сказал:

— Что ж так над мальцом изгаляться? Чай не головёшка бессловесная, человек! — И сам вывел внука из угла.

Как летит время! Сухой жар глаз выдаёт памятные события, они роятся и поочерёдно ложатся друг на друга… Фойе института и трепетное девичье тело в истосковавшемся поцелуе.

Он с Викой, и радость встречи отметает всё постороннее, ненужное, отрицательно влияющее на психику.

Или вот он с ней у себя дома, впервые привёл девушку. Мама и бабушка хлопочут, суетятся возле неё, умилённо вздыхают. Отец как гром с треском ворвался с шумом, с шорохом лопнувших молний — и замер. Зашелестел мелкий дождь, его голос: «Хороша! Тишина будет».

Сцепленные руки, слёзы навзрыд, отрыв, прыжок на подножку, стук колёс набирающего ход поезда и душераздирающий в вышине девичий крик: — «Вадим!!!»

Взрывы, запах тротила, духота, пыль и пот, стук пулемёта, скрежет траков и мат Сеньки — «Люк закрой!»

Боль в плече, тошнота и кровь — выстрел — огонь! И письма, письма, письма, как голуби, улетают без ответа…

Жаркое тело, сладкие губы и стон умоляющих слов: — «Не уезжай, останься…» И как обухом по голове: — «Замужем она, замужем!»

Лучше бы всё это повторялось вновь и вновь, только бы папа и мама были вместе, рядом. Но их уже нет, одна бабушка Галя, Моя! Вадим приподнял от колен голову, тихо сказал:

— Моя, а ты мамой пахнешь.

Бабушка улыбнулась сквозь слёзы, опять погладила Вадима, пригнулась, поцеловала Вадима в лоб:

— Поднимайся, хороший, пора с приездом позавтракать.

Вадим, поднимаясь, вытер бабушкины слёзы, согласно кивнул и только теперь, как и Сенька, оглядел комнату. Бабушка тяжело поднялась и, обращаясь к Сеньке, проговорила:

— Помоги-ка мне накрыть стол.

Сенька с готовностью подхватился.