Синяя крыша

Война шла уже так давно, что стала серой повседневностью, как чистка зубов или утренний кофе. В ней не было абсолютно ничего примечательного, одна усталая злость на соседей, что всё никак не хотят сдаться и принять мир.

Нины на родине давно уже не было, настолько, что из её русского пропала мягкая «ч» и стали съедаться в непредсказуемом порядке гласные, когда она принималась натужно разговаривать на ставшем чужим первом языке.
 
Эта перемена случилась настолько естественно, что она бы её и не заметила, если бы не удивлённый взгляд пограничника на её твёрдое «Что?» в ответ на вопрос «Цель поездки?». Она и правда растерялась: с каких пор граждан спрашивают о цели поездки в свою страну?

Так растерялась, что после повторного вопроса на её «что» ответила «туризм», комично хлопнув чёрными глазами.

Пограничника, впрочем, такой ответ устроил, и он размашисто шлёпнул печать о въезде поперёк сорок второй страницы её заграничного паспорта.

— Нина, дорогая! — у раздвижных стеклянных аэропортовых дверей её уже ждала Ирка, одна из последних ниточек к родине, что тянулась откуда-то с детсадовской скамьи.
Тонкая, кучерявая, с яркими глазами цвета, как у Нины, широко посаженными на фарфоровом лице, Ирка угловато обняла подругу, которую не видела уж лет дцать не через экран телефона.

— Ирка! Всё хорошеешь!

Заспешили к шоколадной иркиной машине, что её муж какими-то волшебными путями привёз из Японии.

Ирка дёргано вырулила на МКАД, одной рукой закуривая, второй переключая передачи:
— Там в бардачке тебе сюрприз,— оголила она в широкой улыбке белые зубы.

Нина выудила из бардачка блестящую коробочку с известным русским многонедельным вейпом, обещающим неповторимые ощущения от сочетания вкусов манго, арбуза, черники, малины и мяты, щедро сдобренных солевым никотином.

Она тут же выпустила огромное ароматное облако в свистящую щёлку пассажирского окна и принялась расслабленно разглядывать бесконечные пики деревьев и зеленющую кромку леса вдоль шуршащей под колёсами глади трассы.

Ирка жила в огромной многоэтажке, коршуном нависающей над усеявшими район панельками, с бесконечным лабиринтом коридоров и блоков, лифтов и подземных гаражных пространств. Пока они поднимались на тридцать шестой этаж, Нина абсолютно точно забыла, где они припарковались и как этот дом, в котором народа живёт больше, чем во всём её ставшем родным зарубежном посёлке, покинуть без помощи Ирки.

Ночью Нина постоянно просыпалась: то от грохота сработавшего ПВО, то от вспышки очередного взрыва где-то в отдалении. Иркино дыхание даже не прерывалось: ей бы, пожалуй, сложнее было уснуть в абсолютной тишине. И только иркин спаниэль понимающе вздыхал со своей лежанки в углу.

В Москве Нина планировала пробыть два дня до своего поезда в Казань: за последние дцать лет случайно рванул не один самолёт, поэтому граждане необъятной незаметно окончательно пересели на поезда.

Утром, когда воздух уже перегрелся, Нина, беспрестанно сверяясь с «Я-картой», нашла дорогу до автобусной остановки, откуда ей предстояло за сорок минут добраться до метро, а уже на нём — в центр.

— Эх, доро-оги, пыль да тра-ава,— донеслось до неё раскатистое из-под остановочного козырька даже раньше, чем она этот синий козырёк увидела.

На деревянных полосочках скамейки сидел безногий вонючий остаток человека, закатывая полупрозрачные от выпивки глаза время от времени, и упирающийся сгорбленной спиной в плакат с бравым бойцом «Будь настоящим мужчиной, запишись на СВО».

Нина удивлённо обнаружила, что на него никто не смотрит, и орден «За заслуги перед отечеством», багровеющий на впалой груди, заметила только она. Неловкое отвращение и к герою, и к отечеству, пропустившему его через эту мясорубку, подступило к горлу, и Нина спешно отвернулась, вдыхая никотиновые пары, чтобы сочетание манго и льда как-то перебило презрение к родине.

— Едете, или курить дальше будете?— донёсся до неё звонкий голос.

Оказывается, к остановке уже несколько минут как подъехал электробус, и ждали только её.

— О-простите,— зачем-то не совсем по-русски сказала она, запрыгивая внутрь.

В метро было привычно душно, как и дцать лет назад, когда Нина ещё считала себя полноценной гражданкой государства. Чем ближе к центру, тем реже из динамиков вагона доносилось что-то патриотическое, а после пересечения Садового кольца и вовсе заиграло что-то бодрое на английском.

Она вышла на Маяковской, и долго рассматривала гряду белых светильников, пока эскалатор бесконечно полз вверх. Почему-то в голову пришло воспоминание о двадцатилетней Нине, поднимающейся по этому же эскалатору в свою первую взрослую столичную поездку, чтобы потом писать на стене подъезда булгаковского музея своё сокровенное желание.

Толкнула тяжёлую дверь и прищурилась от яркого весеннего солнца. В лицо ударила московская жара, а спешащие по своим делам люди будто бы застыли где-то в прошлом, не замечая эха войны.

Почему-то тоже решила на миг притвориться, что просто долго отсутствовала. Привычно свернула от метро налево, мимо театра, нехорошей квартиры, вечного азербайджанского продуктового магазина, и опять налево, к любимой Малой Бронной и Патриаршим.

Шум Садового быстро скрылся за спиной серой сталинки, а деревья обняли приятной прохладой, стоило Нине ступить на мелкую каменную крошку тропинки, обрамляющей пруды.

Она присела на лавочку с вейпом в одной руке и бумажным стаканчиком капучино в другой и принялась наблюдать в ожидании.

Мимо дефилировали молодые мамы в брендовых очках, юные подружки в неприлично открытых для буднего дня платьях, иногда шуршали пожилые интеллигенты с собачками на кожаных поводках, откуда-то слева доносилась живая музыка. Всё как раньше.

— Давно ждёшь?— рядом брякнулся бородатый мужчина, всё ещё напоминающий ангелочка, и обстоятельно расцеловал Нину в щёки.

— Кирилл!— просияла та.— Я так соскучилась!

«Ч» вылетело твёрдо, и Кирилл с улыбкой покосился на заморскую приятельницу:

— Это у вас там так говорят? Я последний раз такой звук от своей бабушки в деревне слышал, лет дцать назад.

Нина улыбнулась:

— Говорят. А я как попугай повторяю.

— Что ты вообще, надолго? Вроде бы говорила, что не приедешь, пока не кончится.

— Отец умер.

— Прости, не знал, мои соболезнования.

— Ничего. Дела надо уладить, с наследством разобраться. Да говорят, какое-то он письмо срочное оставил, которое никак, кроме как лично, не получить и не прочитать. Будто бы я ему должна хотя бы это, понимаешь?

Кирилл кивнул, закуривая папиросу:

— Понимаю.

Нина с Кириллом когда-то вместе планировали, как переберутся из провинции в столицу, потом перебрались и поддерживали друг друга, в процессе опровергая теорию о невозможности дружбы между женщиной и мужчиной, а потом хоть и разбрелись по разным уголкам земного шара, уверенно вцепились каждый в свой конец ниточки. И вот наконец встретились.

Гуляли по раскалённой Московии, много курили и с улыбками рассматривали вырезанные в строительных баннерах глаза, оставленные безымянным художником.

— А тут вообще ПВО не слышно,— заметила Нина ближе к вечеру, когда ноги принесли их в яркие извилистые улочки Китай-Города.

— В центре Московии СВО не существует,— иронично прищурил Кирилл ярко-синие как крыша утренней остановки глаза. 

— А ты не боишься?

— А чего бояться? Прописка у меня на родине, живу тут, попробуй найди! Да и если найдут, то и чёрт бы с ними, побегаю. Так-то жизнь нормальная, всё есть, и работа, и заведения, и развлечения.

— А что войну спонсируешь, не думаешь?

— А чего думать? Я человек маленький, просто жизнь живу, что я могу сделать? Пойдём лучше в мой любимый бар, с ребятами познакомлю! Они такие коктейли придумали из джинов зарубежных…Улёт!

И они пошли в подвальный бар, в азиатском стиле, с персоналом в кимоно и размякшей от выпитого московской интеллигенцией.

— А видели, новые способы параллельного импорта придумали? Теперь такие эксклюзивные вещи ввозим,— с порога спросил Кирилла шустроглазый товарищ, на бейджике которого было написано «Юра».

— Ещё нет,— потёр руки Кирилл,— давайте пробовать! Я и гостью заморскую привёл!

Юра кивнул Нине и юркнул за барную стойку, чтобы через пару минут поставить перед друзьями по бокалу, наполненному чем-то алкогольно-эксклюзивным.

Утром немного болела голова, и Ирка со смехом поставила перед Ниной стакан вонючего огуречного рассола. Впрочем, он оказался очень действенным, поэтому из категории вонючего быстро перетёк в категорию отменного.

Сегодня вечером отходил её поезд, но днём они с Иркой должны были ещё увидеться с Диной, закадычной подружкой Нины с барной скамьи.

Дина была той самой стрекозой, что лето красное пропела, оглянуться не успела, но ничего плохого после не произошло, и так каждый раз. С раскосыми зелёными глазами и нарочито выделяющимися на лице острыми татарскими скулами, Дина громко говорила и страстно обнимала и целовала своих друзей и любовников при каждом возможном моменте.

Нине это казалось до боли южным и уютным, а вот Ирка дёргалась и старалась при возможности увильнуть от лишней тактильности как истинная славянка.

Встретиться договорились в Царицыно, бескрайнем парке-резиденции некогда существовавшей императрицы.

Сейчас, правда, то тут, то там развезвались георгиевские ленты и шуршали на ветру патриотические баннеры, призывающие к чистоте расы и искоренению нацизма. Противоречия кроме Нины никто в этом не видел.

Дина, с аппетитом вонзая пластиковую вилку в хрустящую вафлю с начинкой из мороженого и фруктов, заметила, провожая взглядом смуглого дворника в оранжевой робе:

— Ненавижу блин чурок!

Нина поперхнулась очередной чашкой кофе, но промолчала: ей ещё уехать надо, не хватало чтобы какой мимопроходящий благочестивый гражданин написал на неё донос за антигосударственные высказывания.

***

Поезд убаюкивающе стучал колёсами, плавно унося Нину от столичной ярмарки тщеславия и перманентной тошноты. Хотелось уже скорее вернуться домой, и где-то внутри даже обида на отца поднималась. Чего он ей что-то оставил? У него же вторая семья была, дочь ещё одна, которую Нина и не видела ни разу, знала только, что та лет на пятнадцать младше. Но почему-то вот понадобилась именно она.

— Чай будете брать?— в раздвижных дверях купе появилась широкобёдрая проводница.

— Давайте, с лимоном, если можно,— кивнула Нина, чтобы потом пару часов гладить до боли уютные завитки железного подстаканника с надписью «РЖД» поперёк пуза.

На остановке Муром-1 в купе ввалилась пропахшая пирожками соседка, тут же разложившая на узком столике и выпечку, и курицу в фольге, и огурец с варёным яичком из пластикового контейнера.

— Как звать?— по-хозяйски зыркнула она на Нину, подталкивая к ней лоток с едой.
 
— Нина.

— А я Светлана Павловна, к сыну вот еду, передачку везу. Герой он у меня: нацистов уже который год мочит, а на самом ни царапинки!

Нина натужно улыбнулась.

Женщина разделась до цветастого ситцевого халата, бесформенной кучей сложив на краю полки свой масляный тулуп и продолжила:

— Слышала, детка, что там-то творится? Власть у диктатора, нацист на нацисте, воруют, друг на друга доносы пишут, тьфу! У нас вот, вадимвадимыч, солнышко, дай бог здоровья, в порядке всё держит, да им дуракам помочь пытается, а они всё не принимают помощь и не принимают!

— А вам не кажется, что в чужие страны вторгаться нельзя?

— Что это! Не мы бы их, так они бы нас! Да и нацисты! Мне сын такое рассказывает! Из первых рук, где ещё правда правдивее будет!

— Он у вас сам пошёл?

— А как же! И платят триста тыщ, мы в жизни таких денег в Муроме не видели, и медали дают, уважают, и дело правильное делает!

— Это какое?

— Как какое? Ты совсем, что ли, милочка, с дуба рухнула?

Нина промолчала, тогда Светлана Павловна, шумно отпив то ли чая, то ли бормотухи из термоса, продолжила, чуть смягчившись:

— Он у меня в очистительных войсках. Самое благородное делает: превращает нацистов в нормальных, а если не получается, то устраняет во имя чистоты расы!
 
Нина подавилась то ли фразой соседки, то ли кусочком лимона и решила почитать подаренную Диной книгу «Синее небо: признание и откровение». От разговоров с незнакомцами подташнивало.


Казань. Некогда белокаменная, чистая, уютная, сейчас — встретившая огромным граффити «Бомбоубежище» с указательной жирной чёрной стрелкой на стене многоэтажки. Небо было дымно-серым, в воздухе пахло порохом.

Интернет работать отказывался, а на телефон каждые пару минут бряцали сообщения-предупреждения о возможной атаке.

Нина испуганно оглянулась, и снова заметила, что эта странность бросилась в глаза только ей. Для других она была не более чем ставшей привычной за дцать лет реальностью.

У выхода из здания вокзала — стойки для вызова такси, как когда-то давно, и через час она уже сидела на заднем сидении машины с шашечками, которая и привезёт её на малую родину.

За рулём — черноглазый Алымбек, посчитавший своей обязанностью рассказать Нине что-то о своей жизни.

—...но вообще, конечно, я понимаю их, да и не сержусь, что дроны по нам пускают. А что ещё делать? Если б ко мне домой пришли да моего сына убили, я бы тоже мстить пошёл.

Нина удивлённо вслушалась:

— А не боитесь такое вслух говорить?

— А чего бояться, я людей хорошо читаю. По вам вижу, что не нравится вам то, что видите, да и не живёте тут. Акцент интересный.

— Вы наблюдательны.

Алымбек хмыкнул:

— А чего тут, покатайся в такси двадцать лет. Вы не подумайте, я б и сам уехал, да куда? В Кыргызстане семья, работы нет, тут хоть что-то, даже сейчас, и на жизнь хватает, и выслать. А человек, он, знаете, ко всему привыкает. Вот я, например. По утрам с собакой гуляю когда, уже знаю точно где на маршруте прятаться от дронов, да по звуку их сразу узнаю. Знаете, как огромная стрекоза, только страшная.

— Часто летают?

— А у нас в паре десятков километров от ЖК нефтехранилище, так что, сами понимаете, стратегический объект. Его защищают, а вот нас не особо, кому мы нужны.

— Страшные вещи говорите.

— Какие времена, такие и вещи.


Четыре часа и приехали. Родной регион сразу дал о себе знать ухабами на дороге и обгоревшими остовами оставленных жителями деревенских домов, рассыпанных то тут, то там вдоль трассы.

Нина приоткрыла окно, чтобы понюхать старый дом. Горько, пыльно, безнадёжно. Закрыла.

Остановилась в гостинице «Венец», снова на тридцать шестом этаже, откуда можно было смотреть на неизменно прекрасную Волгу и курить.

Утром после завтрака в на удивление всё ещё функционирующей кофейне юности Нина поехала к нотариусу, что выдал ей ключи от папиного Запорожца и плотный молочный конверт.


Круглый батон-трамвай привёз её прямо к отцовскому гаражу на краю обрыва. Серый, угловатый, ничем не примечательный.

Повозилась с навесным замком из прошлого столетия и вошла внутрь, втянув носом металлическую пыль.

Щёлкнул выключатель, и коробка наполнилась лимонным светом. Посреди стоял, сверкая, как новенький, папин белый Запорожец.

Нина вставила тонкий ключ в скважину под серебряной ручкой, повернула, и с лёгким щелчком открыла дверь.

Села на мягкое бордовое дермантиновое простроченное кресло, тотчас принявшее форму её тела, как лучшие современные немецкие автомобили. В зеркале заднего вида зацепила уютный колючий ковёр, на котором ни одно лето потела пятой точкой, пока они ехали  с отцом и бабушкой на речку или в деревню. Погладила пыльный ворс, почувствовала что-то приятное.

Закурила, предварительно крутанув ручку, чтобы открыть окно. С каким-то умиротворённым отсутствием мыслей впервые за всю поездку сидела, поглаживая тонкий руль с хромированной серединкой. Открыла бардачок, из которого вывалилась кассета и ключи. Ключи положила на соседнее сиденье, кассету — в магнитолу. Гараж заполнили звуки Металлики. Нина улыбнулась, как-то по-детски счастливо, словно ей снова семь, а папа — всё ещё лучший папа на свете.

Осторожно распечатала конверт и принялась читать выведенные от руки папины круглые учительские буквы:

«Дорогая Нина!
Я умер. Ничего в этом неожиданного нет, все люди смертны, но я сразу хочу извиниться за то, что вытащил тебя сюда из безопасности ради того, чтобы это читать. То, что случилось с Россией — большое горе и тяжёлая болезнь, которой, увы, заразились все вокруг. Одна ты сохранила чистое сознание, уехав, поэтому мои знания должны стать твоими. Это важно. Все эти годы я вёл летопись войны, хронику перемен в обществе, разобрал, в чём причина и как это исправить. Все материалы в деревне, адрес на обороте. Машина на ходу. У тебя всё получится. Удачи. Целую, папа.»

Нина удивлённо моргнула, но потом воодушевлённо решила, что хуже всё равно не будет, и завела Запорожец, вбив адрес в навигаторе телефона. И правда на ходу. Теперь — в путь, спасать Россию от наваждения!


В деревне было хорошо. Зелено, немного пыльно, но уютно. Нине даже показалось, что она опять где-то в Европе, правда, дороги не успели заасфальтировать.
Она с удивлением вспомнила дом с ярко-синей крышей и подъезд, припарковалась прямо под окнами, и пошла по какому-то наитию в ближайший «Магнит» за провизией.
 
С входа ей улыбнулась продавщица:

— Добрый день, красавица!

— Здравствуйте.

На кассе она же внимательно вгляделась в Нину:

— А ты случаем не антонова дочка?

— Случаем я,— улыбнулась та.

— Тогда слушай: отец просил передать, что истина в боге, и что ванильная «Доброкола» — самая похожая на настоящую.

— Спасибо!

Доброкола и правда оказалась вкусной и до слёз отдающей газами в нос, прямо как в детстве.

Нина выпила целую жестянку, пока курила в сквере напротив «Магнита» на покрытой голубой облупившейся местами краской высокой лавке.

Ей даже показалось, что рядом хрустит зелёным яблоком отец. Этого, конечно, не было.

В доме было как-то жутко уютно, и Нина отложила спасение России до утра, выделив вечер на прослушивание папиной любимой музыки на довоенном музыкальном центре, что стоял у стены на тумбочке, и распитие заботливо оставленной в серванте бутылочки Киндзмараули.

На следующее утро проснулась рано, посмотрела на то, как сквозь тюль в комнату забираются первые солнечные лучи, и пошла в местную церковь, думая о той шараде, что ей задала продавщица вчера.

Церковь, белая, с золотым крестом на скромном куполе, скромно ютилась между слегка покосившимися деревенскими домами. Двери были распахнуты, и от церковных внутренностей несло прохладой. Нина вошла, окинув взглядом пустое помещение. В божьем доме почему-то никого не было.

— В наше время никто к истине уже и не тянется,— раздался откуда-то сверху низкий мужской голос.

Нина подняла глаза и заметила священника, в типичной чёрной одежде, парящего где-то под потолком.

— Это вы как это там?— покрутила пальцем Нина.

— Сейчас спущусь.— и правда спустился, шурша чёрной полой.

— А где все? Сегодня же воскресенье.— уточнила Нина.

— А никто в бога больше не верит, верят в президента,— улыбнулся священник.

— А вы?

— А я раб божий, не государев. К тому же, вы видели когда-то летающих чиновников?

— Нет.

— А священника видели!

Спорить с этим тезисом совершенно не хотелось, поэтому Нина спросила как-то просто и прямо:

— А истина-то в чём?

— В боге, милочка, чего непонятного?

Непонятным было совершенно всё, поэтому Нине пришлось вернуться в квартиру, чтобы сесть за папин дубовый рабочий стол и приняться выдвигать ящик за ящиком, чтобы найти записи.

Пока выдвигала, немного устала, поэтому решила сделать перерыв на котлетки из морозилки, которые, возможно, сам отец и слепил, да на бокальчик Киндзмараули.

***

Уже дцать лет шла война, и ещё дцать после этого как Нина принялась искать в записях отца решение русского вопроса. А может, и не Нина вовсе, а Кирилл. А если не он, то, может, Ирка или Дина.

Вера отказывалась безоговорочно спасать, каждое утро предлагая к созерцанию парящего в воздухе священника, после обеда разбивающего очередную порцию чёрных коробок с гулкой пропагандой внутри острым серебряным крестом.

Ещё и этот нескончаемый Киндзмараули.

Когда ходит за ним, иногда видит ярко-синюю крышу остановки, и тогда что-то будто бы чувствует, но быстро забывает, затягиваясь очередным вейпом, может, клубничным, а может, апельсиновым. И так каждый раз кружит по колесу Сансары. И будто бы должен выпасть сектор «приз», но не сейчас.

Отцовские записи всё никак не складываются ни во что толковое. Сплошные загадки.

Этим зимним утром ритуал сохранился. Остановка каким-то неожиданно-ярким синим пятном притянула внимание и тело застыло на месте. Замёрзший взгляд упал на лазурь крыши.

В голове заискрило.