Храм Христа Спасителя и бесплатные объятья

«Просто обнять человека не сложно…»
 
    Уму непостижимо, как странно и замысловато работает порой наше подсознание. Бывает, что  событий вчерашнего дня не вспомнишь, а то вдруг из немыслимых      глубин   всплывут  обрывки такого далёкого прошлого,  которое,  казалось, навсегда изгладилось из памяти и кануло в лету. С годами к тебе всё чаще наведываются эти тени прошлого. Иные вспоминаешь с участливой улыбкой или незлобивым вздохом. А случаются и  такие, которые  многопудовым грузом ложатся на сердце, преследуют неотвязно и докучливо,  как  зловонная грязь на ребристой подошве башмака или как длинный волос на зубной щётке. Но  есть и отрадные воспоминания, которые вынимаешь из заветной шкатулки памяти, чтобы найти в них  утешение для души. Впрочем, чаще случается некая непредсказуемая смесь, мешанина из беспорядочного крошева воспоминаний.
      Одно из таких многослойных воспоминаний переносит меня на несколько лет назад в погожий августовский день, когда Москва была непривычно безлюдной по причине детских каникул и разъехавшихся отпускников. Мы сговорились с моей давней подругой встретиться на «Кропоткинской», в милом кафе, притулившимся  позади наземного вестибюля.
     Как всегда, по выходе из метро «Кропоткинская»,  взгляд неизменно устремляется к величественной, белокаменной громаде Храма Христа Спасителя,  который благочинно возносится над серой обыденностью асфальтовых мостовых.  Невольно, словно в калейдоскопе, мелькают картины давней истории, причудливые метаморфозы этого уголка города в скоротечном и суетном времени.
– А знаешь, - сказала я, поздоровавшись  и усаживаясь за столиком рядом с подругой, -  недавно прочитала, что идея создания храма-памятника в честь  победы над врагом и в память о погибших, впервые родилась у Александра I ещё зимой 1812 года, сразу  после  изгнания наполеоновских войск из России.
- То-есть, ещё до полного разгрома Наполеона и вступления русских войск  Париж?
- Да. Уже тогда была твёрдая уверенность в победе. Причём поначалу этот храм-памятник задумали возвести на самом высоком месте Москвы, на Воробьевых горах. Но после смерти Александра  I   «из-за ненадёжности почвы на Воробьёвых горах» император Николай I решил перенести строительство храма поближе к Кремлю, на берег Москвы-реки. Тамошние старые постройки выкупили и снесли. Когда же  приступили к разбору и переносу строений стоявшего там издавна Алексеевского женского монастыря, старая игуменья, прокляла строителей и предрекла: «Сему месту быть пусту».
- А место потом и действительно  оказалось «проклятым».
- Впрочем, и к строительству храма на этом «проклятом» месте приступили  почти 20 лет спустя, только в 1832 году. И вот что интересно. Для доставки несметных тонн строительного камня между реками Сестра и Истра тогда прорыли канал, а на его месте потом образовалось целое водохранилище.  Это - озеро Сенеж, что  неподалёку от Солнечногорска.
- А строили храм долго?
- Почти 44 года. Архитектором был    Константин Тон, а вот росписи выполняли  Василий Суриков, Иван Крамской,  Василий  Верещагин и другие    мастера Императорской Академии художеств.  Храм возносился в небеса  более чем на 100 метров, и  был в ту пору  самым высоким и просторным сооружением в Москве. После  освящения его стали именовать Кафедральным собором во имя Христа Спасителя. В тот день, 7 июня 1883  года, торжественная процессия крестным ходом прошла из храма Христа Спасителя в Успенский собор Кремля и обратно, под колокольный звон всех московских церквей и даже  завершилась праздничным салютом.
- А после революции 1917 года его сразу снесли?
- Религиозные службы в храме запретили сразу. Но там некоторое время ютились какие-то братства и обновленцы-раскольники. А в 1922 году  Сергей Миронович Киров предложил возвести на месте храма грандиозный Дворец Советов. По замыслу архитектора  Бориса Иофана, возглавие  гигантского сооружения,  вздымающегося на 495 метров ввысь,  должна была венчать стометровая статуя  Владимира Ленина. Тем самым,  это самое высокое здание в мире должно было стать  символом  победы социализма на земле.
- Но не сложилось.
- Само обсуждение невиданной в мире постройки затянулось на года. Наконец, в   ходе  сталинской реконструкции Москвы, в 1931 году было принято решение расчистить площадку, а «храм ликвидировать и снести». Очевидцы рассказывали, что  5 декабря 1931 года от прогремевших двух мощных взрывов содрогнулись близстоящие здания, а взрывная волна прокатилась по  нескольким кварталам. Разбор завалов и фрагментов храма Христа Спасителя длился почти полтора года. Мраморные плиты из храма использовали при строительстве метро, на станциях «Театральная», «Охотный ряд» и «Кропоткинская». А вот на станции «Новокузнецкая» до сих пор стоят уцелевшие от той поры храмовые скамейки. Часть старинных табличек с именами героев Отечественной войны, украшавших здание, будто бы, использовали для ступеней лестницы в Третьяковской галерее.
- А потом началась Великая Отечественная война. 
- Ещё до войны, в 1935 году успели приступить к рытью котлована для будущего дворца. На бетонное кольцо фундамента уложили 280 мощных стальных плит. Но во время войны стройка, естественно, остановилась, часть металлических конструкций Дворца пошла на изготовление  противотанковых ежей  для  обороны столицы. А после войны  идея возведения Дворца Советов как-то сама собой  затухла.
- Тут же потом бассейн был!
- Да. Взамен помпезного дворца  Советов, на месте вырытого котлована в 1960 году соорудили   открытый плавательный  бассейн «Москва», который работал круглый год  аж  до 1994 года. Мы же с тобой часто туда ходили.
- Особенно приятно там было плавать зимой в снегопад, когда тело нежилось в тёплой воде, а на лицо падали лёгкие снежинки.
- Однако идея возрождения храма Христа Спасителя продолжала жить. Помнишь, создавались инициативные группы, собирались отовсюду дары и взносы.  Всё курировал лично Юрий Лужков, тогдашний мэр Москвы.  В 1999 году на все эти  государственные средства и частные пожертвования и был восстановлен новый храм Христа Спасителя.
- Это, скорее, хорошая, но  условная, внешняя копия первоначального, исторического первообраза.  Здесь работами руководили уже современные мастера: скульптор Зураб Церетели и   архитектор Михаил Посохин. В общем, теперь  храм Христа Спасителя - самый большой собор Русской православной церкви, и он может вмещать до 10 тысяч человек.
-  А знаешь, что осталось от грандиозного проекта Дворца Советов? Это так называемая   «правительственная» бензозаправка  на улице Волхонка да станция метро "Кропоткинская".  Изначально станция  должна была носить название «Дворец Советов»  и служить своеобразным подземным  вестибюлем  будущего  Дворца.      Это одна из самых старых станций московского метро. Она входила в цепочку 13 станций первой Сокольнической линии, открытой ещё до войны, 15 мая 1935 года.
- А вот вестибюль станции был сооружен на месте снесенного в 1933 году храма Сошествия Святого Духа, помнится, XIV века. Интересно, что в проекте станции неожиданно использовали элементы  архитектуры Древнего Египта.  Подземный зал освещается масляными плошками, скрытыми в навершии колонн, которые поднимаются вверх, словно стебли лотоса. А вот свое теперешнее  название - «Кропоткинская» станция получила лишь в 1957 году.
- А ведь мне эта станция метро памятна ещё с довоенных лет. Тут неподалёку  был детский сад, куда меня мама отдавала на целый день, а сама шла на работу в соседний полуподвал. Там был склад разных тканей, привозимых в Москву со всех сторон необъятной страны. Мама и после войны там некоторое время работала. Потом она окончила Курсы кройки и шитья (были тогда такие полезные заведения) и стала портнихой. Работала в театральном ателье и всех нас обшивала.   А на том  складе  (представляешь, я это как сейчас, вживую помню) на деревянных полках в два этажа хранились огромные тюки тканей,  упакованные в небелёную тонкую холстину, напоминающую плотную марлю. После распаковки этот материал сдавали, а повреждённые куски шли на выброс. Но начальник склада, немолодой, седовласый дядя Сережа со сталинскими усами, позволял маме  забирать обрезки этих холстов домой. Жили мы тогда загородом, на станции Лосиноостровская, от которой надо было ещё остановку проехать на маленькой трёхвагонной электричке, идущей до Института путей сообщения. Для своих сотрудников ТАСС выстроил там два двухэтажных деревянных дома. Естественно, без удобств.  Жили в этих домах  журналисты,  фотографы, и корреспонденты, а также  шофёры, как мой отец. Были тут русские, евреи и татары, но среди детей вопрос национальности никогда не возникал и не обсуждался. В глубине двора, в левом углу, в бараке жили дворники. А в правом углу, в деревянной будке помещались «удобства» на два очка. Рядом стояли сараи, где обитатели наших домов хранили дрова.  (А некоторые, как моя бабушка, донская казачка, не умеющая бездельничать, держала там то козу, то поросёнка). Летом, в условленный выходной день к нам во двор приезжала нагруженная брёвнами огромная машина. Поднималась суета, и дрова делили по семьям в зависимости от количества членов семьи. Мы с детства знали, что выбирать надо  березовые, они лучше горят и дают больше тепла. А я любила сосновые  за их волшебный, тёмный и тёплый запах таинственного хвойного бора  и прозрачные капли смолы, похожие на медовые слёзы. Дрова дружно, целыми семьями, со всеми детьми, сразу же принимались пилить, колоть и укладывать в сараи, чтобы успеть дотемна.
      Из этого сарая во дворе мама приносила несколько охапок дров, когда затевалось купание или стирка. Мы, дети, (нас было трое да соседских четверо) очень любили смотреть, как разводили огонь в огромной, сложенной из кирпичей печи, которая занимала чуть ли не треть общей кухни. Поверх печи лежала толстенная чугунная плита с несколькими конфорками, которые перекрывались находящими друг на друга тремя чугунными кольцами разного диаметра. У каждой хозяйки была своя конфорка, поближе к её кухонному столу.
- Вы и готовили на этой плите? Мы-то жили в большом доме, недалеко от  центра. Там тоже была коммуналка на 7 семей, но было центральное отопление и одна ванная комната на всех. Я ею брезговала. А вот на чём мы готовили, не помню. Я маленькая была, готовила мама.
- Готовили хозяйки на примусах или керосинках, каждая на своём. За керосином мы ходили в специальные лавки, и приносили его домой в  бутылках.  Но если надо было нагреть воду в большой кастрюле, то с  конфорки снимали центральную заглушку и одно кольцо – соответственно диаметру дна  кастрюли. Когда же нагревали огромный 3-4 ведерный бак для кипячения белья или купания, то отверстие открывали целиком. Жаркие языки пламени из полыхающей огнём  печи лизали дно бака и даже пробивались наверх, нагревая бак и кухню и освещая её таинственными, волшебными бликами. Вот в таком баке мама по нескольку часов выпаривала с содой принесенную с работы  кипу бросовых упаковочных холстов цвета светлой глины, нередко со следами грязи и ржавчины. До сих пор у меня словно судорогой сводит живот, когда представляю, как она снимала этот неподъёмный  бак с довольно высокой  плиты. Все эти тряпки надо было еще отстирать в корыте, которое ставили на две табуретки рядом с плитой. Для этого надо было вынести во двор в ведрах грязную воду и принести из колонки свежей. Отстиранные тряпки или белье  полоскали в ледяной воде под колонкой. И опять сердце сжимается, когда вспоминаю красные от холода мамины руки. Белье вывешивали на просушку во дворе. До сих пор явственно помню кристально чистый запах этого каляного, наспех сложенного белья, принесённого с мороза. Стирку и купание на кухне проводили по договоренности с соседями, так чтобы не мешать друг другу. Когда купали в корыте или в ванне детей, обычно открытую дверь  на кухню затворяли, чтобы тепло не выходило.
    Однако, почему я про те упаковочные тряпки заговорила. Да потому что мамочка моя, рукодельница, из этих отстиранных и выглаженных тряпок шила нам постельное бельё, ночные рубашки, да ещё занавески на нашу огромную в 14м2 террасу, которая летом служила дополнительной комнатой и спальней.
- Конечно, тогда мы и мечтать не могли о стиральных машинах. Но потом как быстро всё стало изменяться! Вместо черных бумажных кругов радиоточек появились телевизоры. А сейчас уже   всё преображается словно со скоростью звука, не уследишь. Мало того, что про телефонные будки напрочь забыли, так теперь и сами телефоны совершенствуются  чуть ли не каждый  день. Могли ли мы тогда подумать, что можно будет запросто писать и разговаривать с  человеком практически в любой точке мира. Или общаться по видеосвязи?!  Мы уже подчас и не замечаем всех этих благ, воспринимаем как данность. А за этим такая работа башковитых учёных, такие придумки, которые и в фантастических романах не сыщешь!!! Я уж не говорю о чудесах интернета. Когда по одной строке Алиса тебе находит то, за чем прежде надо было ехать в библиотеку, копаться в словарях да  каталогах…
   Погрузившись в воспоминания, мы тихонько побрели по  Гоголевскому бульвару.   В тот день там было немноголюдно. Привычная суета замерла в  предвкушении скорого вечера с горящими огнями, с толпой, которая словно от биения подземного сердца  толчками  выплескивалась из вестибюля метро через равные интервалы. 
- Представляешь, вот здесь когда-то  проходила моя  мама, держа меня на руках. Видишь слева лестницу. По ней она спускалась, торопливо пересекала улицу и бежала  вон туда, во двор, где стоял детский садик и старый,  наполовину уходящий в землю склад, который использовался и как бомбоубежище. Мама моя всегда торопилась. Ведь у неё на дорогу в один конец уходило часа полтора. А ещё надо продуктов купить. У нас в Лосинке только три убогие палатки были, куда нас посылали за хлебом. Я от неё - торопыга, хотя нужды в спешке никакой нет.  Теперь от склада и детсада не осталось  и следа. Я ходила смотреть. Никакого напоминания! Но  почему-то именно здесь, на Гоголевском бульваре  я вспоминаю, как меня тут мама  на руках носила.    Я, знаешь,  даже  закрываю глаза и словно воскрешаю это мамино тёплое, оберегающее объятие.
- Что за мистика?!
    С этими словами моя подруга, оставив мою руку, направилась к скамейке, где  сидели трое мальчишек лет по 14-15. Один из них держал в руках картон с надписью «Бесплатные объятья».   Мальчишки улыбались, негромко    переговариваясь. Вдруг один из них встал и с приветливой,  детски почтительной и извиняющейся  улыбкой распахнул руки. Моя подруга, также улыбаясь, обняла его и присела на скамейку.
- А почему «бесплатные»? – спросила я, подходя  к скамейке.
  Мальчик  растерянно пожал плечами. 
- Да мы как-то не думали, - забормотали они смущенно. - Просто хотели пошутить, посмотреть, кто на это клюнет. Ну, и вообще, что это не продается, а даром даётся.
- А ну-ка давайте подумаем, какими могут быть объятия, - сказала моя подруга, «включая учительницу», коей она проработала много лет.
- Можно просто «добрые», например, - сказала я.
- Так какими могут быть объятия? Кто больше придумает? Итак, добрые,   бескорыстные..
- Сердечные, душевные, милосердные, доброжелательные, сострадательные, внимательные, добросердечные, человечные, отзывчивые, ласковые, великодушные, добродушные, благородные,   мягкосердечные, теплые,   – загалдели мальчики, перебивая друг друга и… заглядывая в интернет. 
   
- Вот-вот. Ладно. До свидания и не забывайте о дивных свойствах нашего богатого  русского языка…
- Самого прекрасного, выразительного, живого, образного…- продолжали они вычитывать из интернета.
- А главное, не стесняйтесь добрых порывов и простых объятий в  нашем  довольно несовершенном, равнодушном, эгоистичном…   
-… продажном, своекорыстном, алчном, торгашеском, сребролюбивом, расчётливом, жадном….- подхватили, мальчишки.
     Мы встали и попрощались с мальчиками, обнявшись на прощание  тепло и светло.