Шамсия. повесть в трёх главах

АННОТАЦИЯ
Три брака, три испытания и одна жизнь женщины, которая искала не просто мужа, а право быть человеком. От ледяного безмолвия первой юности до яростного крика против несправедливости, Шамсия проходит путь трансформации. Это история о том, что родство определяется не кровью, а милосердием, и о том, как израненное сердце может стать самым теплым кровом для тех, кто потерял надежду.

ГЛАВА I. ЛЕДЯНОЕ МОЛЧАНИЕ
В маленьком ауле, где традиции были крепче камня, Шамсия выходила замуж по воле родителей. Ей было девятнадцать, и она не спорила. Родители выбрали Мустафу — тихого парня из соседнего села, сына уважаемой семьи. «Родители плохого не посоветуют», — шептались девушки на свадьбах, и Шамсия тоже покорилась. Так было заведено.
Свадьба прошла шумно и красиво: веселье, плов, подарки. Гости желали молодым счастья, а Шамсия, в свадебном одеянии, улыбалась, хотя сердце её билось тревожно. Она почти не знала Мустафу — видела пару раз издали. Но думала: стерпится — слюбится.
Началась семейная жизнь.
С первых же дней что-то пошло не так. Мустафа был молчалив, как тень. Заходил в комнату — молча. Что-то делал — молча. Выходил — молча. Ни слова привета, ни взгляда. Шамсия пыталась заговаривать: «Как день прошёл?», «Чай будешь?», «Устал, наверное?». Он отвечал коротко, односложно, или вообще не отвечал.
А однажды вечером взял своё одеяло и подушку и ушёл спать на кухню.
Шамсия осталась одна на широкой кровати. Она лежала в темноте, прижав кулак ко рту, чтобы не разрыдаться вслух. «Что не так со мной? — думала она. — Чем я ему не угодила?» Но молчала. Ни матери, ни отцу не сказала ни слова — как можно жаловаться? Надо терпеть. Ни свекрови, ни золовкам — стыдно.
Летом, в жаркие ночи, Мустафа тихо выходил во двор и спал на сеновале. Шамсия слышала, как скрипит дверь, и снова плакала в подушку.
Так прошло два года. Днём она готовила, убиралась, работала в огороде, стирала, носила воду. Всё по дому делала исправно, как положено хорошей снохе. А муж не замечал её. Словно она была пустым местом.
Это заметила свекровь. Однажды подозвала Шамсию во двор, когда никто не слышал.
— Доченька, — сказала она тихо, положив руку на плечо Шамсии, — потерпи. Стерпится — слюбится. Я сама не узнаю Мустафу — раньше он не таким был. Ты только своим родителям ничего не говори, ладно? Не надо позора. Я сама с ним поговорю. Заставлю.
Шамсия опустила глаза и промолчала. Что ей было сказать?
Наступила зима. Холод пробирал до костей. Мустафа, по привычке, взял одеяло и пошёл на кухню. Но свекровь уже ждала его там, скрестив руки.
— Иди в свою комнату! — резко сказала она.
Мустафа молча вернулся. Но в кровать не лёг — за два года он ни разу не лёг рядом с Шамсией по-настоящему. Разостлал одеяло на полу и улёгся.
Свекровь вошла следом. Шамсия вскочила с кровати, испуганная.
Мать подошла к сыну, молча забрала одеяло, вышла. Вернулась снова — и вынесла все запасные одеяла, что лежали на сундуке. Осталось только одно — на двоих.
— Иди ложись на кровать, Мустафа, — сказала она твёрдо, но в голосе дрожало. — Не заставляй меня, мать твою, говорить те вещи, которые я не должна говорить сыну.
Мустафа поднялся, сел на край кровати. Ни слова. Свекровь вышла, тихо прикрыв дверь.
Шамсия стояла посреди комнаты, не зная, куда деться. Сесть? Лечь? Мустафа сидел, глядя в пол, как всегда молчал.
Прошло минут десять. Тишина давила.
— Что ты молчишь? — наконец не выдержала Шамсия, голос дрожал.
— А что говорить? — ответил он глухо. — Ложись спать.
Она покорно легла, укрылась одеялом до подбородка, закрыла глаза. Дышала тихо-тихо, чтобы он не слышал. Мустафа лёг рядом — спиной к ней, оттянув половину одеяла на себя.
Так прошла вся зима. Спали в одной постели, но спиной друг к другу. Он не прикасался к ней. Ни разу. Заходили в комнату как чужие. Ни разговоров по душам, ни взглядов, ни тепла.
Однажды Шамсия увидела на столе несколько шоколадных конфет — аккуратно сложены. Рядом лежали деньги, бумажные. Она замерла. Кому он их оставил? Ей? Но он ничего не сказал. Она не прикоснулась. Раз не сказал — значит, не ей. Конфеты с деньгами пролежали несколько дней, потом исчезли.
Прошёл ещё год. Родственники начали перешёптываться: третий год в браке, а детей нет. Почему?
Свекровь призадумалась. Спят же вместе — она сама проследила. Но почему нет детей?
Из-за слухов она решила отвезти Шамсию в районную больницу на анализы. Золовка поехала сопровождать.
Шамсия прошла все анализы, сдала кровь, всё как положено. Последним был приём у гинеколога.
Когда Шамсия вышла из кабинета, врач тихо подозвала золовку.
— У вашей снохи отличные анализы, — сказала врач. — Она совершенно здорова. Я её осмотрела…
— Мы именно за этим и приехали, — перебила золовка нервно. — Вдруг что-то не так. Третий год замужем, а детей нет.
— Погодите, — врач подняла брови. — Третий год в браке?.. Так она у вас ещё девственница!
Золовка побледнела.
— Как?.. — только и выдохнула она.
Вышли из больницы молча. Всю дорогу домой — ни слова.
Как приехали, золовка сразу прошла к свекрови. Долго разговаривали за закрытой дверью. Когда вышли — лица у обеих были потерянные, будто мир рухнул.
Вскоре всё село узнало: Шамсия три года жила с мужем нетронутой. Правда раскрылась.
Кто-то донёс родителям Шамсии. Отец приехал на следующий же день. Не стал ругаться, не стал спрашивать. Просто собрал вещи дочери, посадил в машину и увёз домой.
Так закончился трёхлетний брак Шамсии. Три года она плакала ночами в подушку, терпела, работала, готовила, стирала, убиралась — и всё ради чего? Ради молчания, холодности и одиночества в собственной постели.
А когда дверь отчего дома закрылась за ней, Шамсия впервые за эти годы вдохнула полной грудью. И заплакала — уже не тайком, а открыто, в объятиях матери.

ГЛАВА II. ХОЛОД И КРИК
Шамсия вернулась в отчий дом совершенно сломленной — никакой радости, только чёрная, гнетущая пустота, разъедающая душу изнутри. Три года в первом браке выжгли в ней всё живое: она стала призраком, дрожащей тенью, которая боялась собственного дыхания. Замкнутая до боли, пугливая, как раненый зверёк, она прятала глаза от каждого встречного, выходила на улицу лишь по необходимости — и то, сгорбившись, чтобы не слышать ядовитого шепота за спиной:
«Разведёнка… Три года замужем, а нетронутая… Позор…».
Каждое слово вонзалось в сердце, как нож. Ночами она корчилась под одеялом, рыдала беззвучно, кулаком зажимая рот:
«За что, Аллах? За что мне такая страшная доля? Что я сделала не так?! Почему я должна страдать так невыносимо?!»
Сваты полезли почти сразу, как мухи на рану. В ауле не привыкли, чтобы молодая и здоровая женщина оставалась одна. Снова потянулись сваты, снова пошли разговоры, что «судьба женщины — в доме мужа».
Отец встречал их на пороге, лицо искажённое яростью и болью, голос гремел:
— Нет!!! Уходите прочь! Дайте моей дочери хоть раз вздохнуть свободно! Я видел, как она умирала там по кусочкам — её слёзы, её молчаливые крики души! Не отдам её снова в этот ад, никогда!
Мать сидела рядом, руки дрожали, когда гладила Шамсию по волосам, слёзы катились по щекам:
— Потерпи ещё чуть-чуть, моя родная, моя страдалица… Время всё залечивает, всё пройдёт…
Но в ауле время не лечит — оно душит железными традициями. Шамсия чувствовала себя невыносимым грузом для семьи, ненужной обузой. А для таких, как она — разведённых молодых — выбор был жестоким приговором: только вдовцы, только мужчины постарше, которым нужна была хозяйка, а не женщина.
И вот однажды вечером, за дастарханом, отец не выдержал — вздохнул так тяжело, будто весь мир на плечах:
— Шамсия, доченька моя бедная… Пришли сваты от Абдуллы. Вдовец, дом, хозяйство… Старше тебя сильно, да… Но жизнь не стоит на месте. Надо… надо устраивать судьбу.
Шамсия замерла, сердце разорвалось от ужаса и отчаяния. Слёзы хлынули, но она кивнула, голос еле слышный:
— Как скажете, отец… Я… согласна.
Мать зарыдала в голос, уткнулась лицом в платок, тело сотрясалось:
— Прости нас, доченька!!! Прости, что не можем защитить тебя лучше! Прости!!!
Свадьба прошла тихо, без улыбок — просто холодная формальность в морозный зимний день. Шамсия вошла в чужой дом с небольшим приданым, прижав к груди узелок как последнее спасение, и с крохотной, отчаянной надеждой, которая кричала внутри:
«Может, хоть здесь… хоть капля тепла… хоть кто-то увидит меня, живую…»
Но дом встретил её безжалостным, пронизывающим холодом — и стен, и сердец.
Абдулла боялся темноты до безумия, до истерики. Едва солнце садилось — он впадал в панику, голос срывался на визг:
— Шамсия!!! Занавески все!!! Окна!!! Двери на засов!!! Быстро, быстро, или я с ума сойду!!!
Она металась по дому, руки леденели, слёзы жгли глаза, закрывала всё наглухо, пока он корчился в углу, дрожа всем телом.
Нищета была душной. Муки — на донышке, масла — ни капли, хлеба — крохи. Зимой печки нечем топить: ни угля, ни дров. Холод стоял адский — иней на стенах, дыхание превращалось в лёд. Больная золовка спала с ними в одной комнате — втроём на узкой, скрипучей кровати. Шамсия жалась к холодной стене, зубы стучали, слёзы текли по щекам, и она терпела, терпела из последних сил.
Абдулла был жесток и холоден, как этот мороз. Никакой нежности, никакого тепла — только грубость. Когда хотел — подходил молча, брал своё резко, без слов, без взгляда, причиняя боль.
Через месяц две сестры пошли навестить Шамсию.
В комнате было так холодно, что недопитый чай на донышке пиалы мгновенно покрывался тонким слоем льда.
Младшая сестра разрыдалась:
— Сестра!!! Как ты здесь?! Это же смерть медленная!!!
Старшая обняла её, голос дрожал от ярости и жалости:
— Мы не можем смотреть! Всё отцу расскажем! Так нельзя, ты же таешь на глазах!!!
Шамсия только плакала, не в силах слова вымолвить.
Сёстры ушли в слезах. Вечером рассказали отцу — с криками, с рыданиями.
Наутро отец примчался. Разгрузил продукты, уголь. А в укромном углу сунул Шамсие деньги, руки дрожали, глаза мокрые:
— Спрячь, дочка…
На самый чёрный день.
Шамсия рыдала, целовала его руки. Спрятала деньги — и впервые почувствовала крохотный лучик надежды.
Через месяц вернулся сын Абдуллыс другой страны. Увидел еду, тепло. Спросил Шамсию:
— Откуда всё? А мои деньги отцу?
— Не знаю… Не видела, — прошептала она, слёзы навернулись.
Сын пошёл к отцу — крик, скандал.
— Занял!!! — заорал Абдулла.
Сын в ярости:
— Я дал Вам денег чтобы Вы все купили! А продукты и уголь привез ее отец!
Но ничего не изменилось.
А потом — тот день.
Абдулла перерыл шкаф, нашёл деньги. Купил на них еду и ворвался, как зверь:
— Твои заначки!!! Зачем прятала от мужа?! Воровка!!! Скрытная!!! Почему мне не отдала, а?! Позор на мой дом!!!
Крик, оскорбления, слюна — всё смешалось в ураган.
Шамсия стояла, слёзы лились рекой, но внутри взорвалось: «ХВАТИТ!!!»
Она молча собрала вещи. Вышла.
Он орал вслед:
— Куда?! Вернись!!!
Но она ушла — в снег, в ветер, в свободу.
Дома мать кинулась к ней, рыдая:
— Доченька моя!!!
Шамсия рухнула на колени, завыла в голос, вся боль вырвалась наружу:
— Мама!!! Не могу больше!!! За что мне это?! Первый — ледяное молчание три года… Второй — голод, мороз, крики, унижения!!! Я человек или мусор?! Почему я должна так страдать?!
Мать рыдала, обнимая:
— Прости!!! Прости нас, родная!!!
Шамсия отстранилась, глаза горели сквозь слёзы — силой, впервые настоящей силой:
— Нет!!! Больше НИКОГДА замужества!!! Никогда, слышите?! Лучше одна, лучше умру — но не это!!!
Отец молчал, слёзы на глазах. Мать прижала к сердцу и только слёзы катились из глаз.
И той ночью Шамсия уснула без слёз — измождённая, но наконец-то свободная. Душа впервые вздохнула.

ГЛАВА III. СЕРДЦЕ, СТАВШЕЕ ДОМОМ
Шамсия стояла у окна, глядя на закатное солнце. Два прошлых брака казались ей тяжелым, липким сном, от которого она едва очнулась в родительском доме. Когда пришел сват от вдовца Хакима, она лишь горько усмехнулась:
«Четверо детей? Господи, да я едва себя собрала по кусочкам, куда мне чужих?»
Но брат, сев рядом, тихо произнес:
— Хаким — человек чести, сестра. Его дети осиротели, их дом пуст без тепла. Подумай. Одиночество — плохой спутник для такой души, как твоя.
Шамсия вошла в дом Хакима тихой тенью. Ее встретили четыре пары глаз. Маленькая Самира, трехлетняя кроха, смотрела с надеждой, а старшие — Саид, Рустам и семнадцатилетняя Биназир — с ледяным холодом.
— Ты нам не мать, — бросила Биназир в первый же вечер, едва отец вышел из комнаты. — И не надейся занять её место. Мы тебя не звали.
— Я и не претендую на её место, Биназир, — тихо ответила Шамсия, поправляя платок. — Я просто хочу, чтобы в этом доме пахло хлебом, а не горем.
Дни превратились в битву за право быть полезной. Шамсия молча сносила дерзость мальчиков, находила их разбросанные вещи, зашивала рубашки и каждое утро собирала завтраки. Но Биназир была неумолима.
Однажды во дворе вспыхнул скандал.
— Саид, сынок, помоги, пожалуйста, — попросила Шамсия, указывая на тяжелый мешок картошки. — Тяжело мне.
Саид уже сделал шаг навстречу, но Биназир, возникшая как вихрь, оттолкнула брата:
— Не смей! У неё что, руки отсохли? Пусть сама таскает, раз пришла сюда хозяйничать! Иди в дом!
— Биназир, за что ты так со мной? — голос Шамсии дрогнул. — Я ведь слова тебе плохого не сказала.
— За то, что ты здесь! Я папе скажу, что ты бьешь нас, когда его нет! — выкрикнула девушка и убежала.
Вечером Хаким вошел в комнату жены темнее тучи.
— Ты подняла руку на Саида? — спросил он, и в голосе его была боль.
Шамсия посмотрела ему в глаза:
— Ты знаешь меня, Хаким. Твоя дочь ранена потерей матери, и её гнев понятен. Но я не трогала мальчика. Я просто просила о помощи.
Хаким долго молчал, а потом позвал дочь.
— Дочка, — сказал он Биназир, — посмотри на Самиру. Малышка снова смеется, она спит на руках у Шамсии. Ты — моя старшая, моя опора. Неужели ты хочешь, чтобы наш дом снова стал холодным склепом? Без женских рук и доброго слова всё здесь зачахнет. Потерпи. Она не враг.
Биназир вышла от отца с опущенной головой. В ту ночь она долго не могла уснуть, вспоминая, как Шамсия тайком подкладывала ей самое вкусное на тарелку.
Прошли годы. Дети выросли. Лед растаял, когда Биназир, уже будучи замужем, приехала в гости. Она подошла к Шамсие, когда та возилась на кухне, и вдруг обняла её сзади, прижавшись лбом к плечу.
— Тетя Шамсия... простите меня. Какой же я была глупой. Спасибо, что не ушли тогда. Спасибо, что вытерпели нас.
У Шамсии брызнули слезы. Она обняла «свою» девочку:
— Все забыто, дочка. Главное — вы выросли людьми.
Но судьба, словно испугавшись спокойствия этого дома, нанесла удар. Хаким слег. Онкология выпивала из него жизнь по капле. Шамсия не отходила от него ни на шаг.
— Пообещай мне, — шептал Хаким, сжимая её руку, — женим Саида. Я хочу видеть его семью.
Они успели. Сыграли свадьбу, привели в дом невестку-красавицу. А через несколько месяцев Хакима не стало.
Сначала ушел Саид. Скоропостижно, внезапно, оставив четырех детей. Его вдова, молодая и тихая, окаменела от горя, и Шамсия стала для неё и матерью, и сестрой.
А потом — страшная авария. Рустам, второй сын, выжил, но стал прикован к постели. Следом — страшный удар: его маленькая трехлетняя дочка, крохотный ангел, покинула этот мир. Жена Рустама, не выдержав тяжести испытаний, забрала сына и ушла.
Дом, когда-то шумный и полный надежд, превратился в госпиталь. Шамсия и вдова Саида вдвоем ухаживали за парализованным Рустамом.
— Мама, — шептал Рустам Шамсие в редкие минуты просветления, — почему ты не бросаешь нас? Ведь мы тебе даже не родные по крови...
Шамсия вытирала пот с его лба:
— Кровь — это просто вода, сынок. Любовь — вот что делает нас родными. Ты мой сын. И я буду с тобой до конца.
Когда Рустам ушел вслед за отцом и братом, в огромном доме воцарилась тишина.
Теперь за столом сидели две вдовы — старшая и младшая — и четверо внуков Саида.
Самира и Биназир часто приезжали, наполняя комнаты детским смехом. Они смотрели на Шамсию с благоговением.
Шамсия сидела во главе стола. На её лице морщинами было записано каждое горе, каждый удар судьбы. У неё не было своих детей, но она стала матерью для целого поколения. Она потеряла любимого мужа и двух сыновей, но её сердце не ожесточилось.
Она смотрела на внуков и понимала: жизнь не заканчивается со смертью. Жизнь продолжается в терпении, в умении прощать и в руках, которые продолжают печь хлеб, несмотря на то, что эти руки дрожат от прожитых лет.
— Бабушка, расскажи про дедушку! — попросил маленький внук.
Шамсия улыбнулась, и эта улыбка осветила комнату теплее любого солнца.
— Садитесь поближе, родные. Ваш дедушка был самым добрым человеком на свете...

ЭПИЛОГ.
Шамсия закончила рассказ, и в комнате воцарилась тишина. Это была не та давящая тишина её первой юности и не яростная тишина зимней стужи. Это была тишина наполненного сосуда. Оглядываясь назад, она понимала: её жизнь не была чередой ошибок. Это был долгий путь к этой самой минуте, когда она, не имея своих детей, стала самой главной Матерью в этом доме. И в свете вечерних сумерек её лицо, изрезанное морщинами-шрамами, казалось моложе и прекраснее, чем в день её первой свадьбы.


КОНЕЦ.