Дитя Русалочки. Глава 20

ГЛАВА 20

Прошел целый год. Я и Раф стояли на балконе городской больницы. Пациенты, одетые в одинаковые пижамы, разгуливали по двору, шатались назад и вперед, волоча за собой стойки для капельниц. Здесь больница не выглядит такой угнетающей, как в России. Обстановка тут такая, словно это гостиница или та же самая корейская баня, где все в единстве ходят в одинаковой одежде.

Ясмина лежала на третьем этаже. Ее палата располагалась в самом конце коридора. Она находится здесь уже вторые сутки и не может прийти в себя. Перед моими глазами короткими вспышками пролетали те тяжелые моменты, которые произошли с Ясминой за этот год. То Ясмина на рынке с отмороженными пальцами несет рыбу, то до пяти утра не смыкая глаз трудится на кухне, готовясь к утреннему банкету. Но как бы ей ни было сложно, она не принимала ухаживания Хан-Уля, раня его своим равнодушием. Она отвергала все его попытки помочь ей и защитить ее хотя бы от той же самой Юни.

Самыми ужасными были те дни, когда Юни устраивала дома деловые вечеринки. Мне вспомнилась прекрасная, молодая, цветущая весна, когда во дворе за окном распустилась нежно-розовая вишня. В тот апрельский вечер в гостях у Хан-Уля и Юни были все самые важные и весьма богатые деловые партнеры. Ясмина готовилась к этому дню с четырех утра, она не присела ни разу. Истощенная, измученная, сломленная, она носилась по кухне, как бесцветный мотылек. Готовя сотни закусок одновременно. Все она готова была стерпеть ради того, чтобы остаться в этом доме. Ради того, чтобы быть рядом с Тэхо. В тот день Тэхо забрала после школы Юни. Она отвела его по магазинам, чтобы купить ему приличную одежду и постричь как следует. Все в тот вечер было просто идеальным, и Юни, осыпанная комплиментами, осталась очень довольной.

Вечером, когда прием удался и все остались удовлетворенными, Хан-Уль незаметно выскользнул на кухню. Не знаю, зачем он это сделал. Ясмина сидела на высоким стуле и, опустив голову на стол, тихо дремала. Хан-Уль присел рядом и осторожно коснулся ее беспорядка на голове. Ясмина что-то невнятно пролепетала во сне и бессознательно прижала его руку к губам. Хан-Уль вздрогнул. Ясмина продолжала спать, крепко прижимая к себе его ладонь. Хан-Уль не выглядел растерянным и даже не попытался отнять от нее свою руку. Придвинув тихо стул, он присел рядом и стал прислушиваться к ее дыханию. Не знаю, чего он дожидался. Но через какое-то время в кухню вошла Юни, и только тогда Хан-Уль стыдливо отнял свою ладонь. Ясмина проснулась. Она даже не поняла, что случилось. Не успела она протереть глаза ото сна, как Юни набросилась на нее с оскорблениями, называя ее такими словами, о существовании которых я даже не подозревал. Тогда я прямо диву дался, каким же неприличным и бранным может быть мягкий и вежливый корейский язык. Не осмелюсь все эти слова повторить, да и вам было бы неприятно это слышать. Но одно я могу передать более или менее подробно. Голос Юни был в тот момент как у гремучей змеи. Представьте, что вы шуршите пенопластом в руке и потом периодически проводите им по стеклу. Вот примерно так звучал голос Юни, когда она высказывала Ясмине все, что о ней думает. Позволить себе кричать и истерить открыто она не могла: гости же все-таки могут услышать. Поэтому ее голос то шипел, то непроизвольно взвизгивал. У меня от этого мороз по коже побежал. В общих словах я постараюсь вам все же передать, что сказала Юни. Она назвала Ясмину мусором и отребьем. Потом потребовала от Хан-Уля немедленно ее выгнать из этого дома. А когда Хан-Уль вступился за Ясмину, Юни приплела выдуманную на ходу историю о том, как Ясмина ходит по отелям со своим бывшим сотрудником из океанариума. Хан-Уль ничего больше не стал говорить. Он вышел из кухни и силой повлек за собой Юни. Я не успел разглядеть, был ли он рассержен на то, что узнал о Ясмине. Или он все же не поверил этому. Во всей этой ситуации Ясмина одна стояла как вкопанная не в силах понять, чем могла разозлить Юни.

Оставшись одна, она тут же принялась за десерт. Его скоро уже нужно было выносить, и все уже было к этому готово.

Гости сидели в гостиной за небольшим столиком на мягком белом диване. Ясмина вышла как призрак. Ее присутствия никто не замечал. Тонкая, бледная, невзрачная, она вышла с подносом. И приблизилась к столу. Я на мгновение отвлекся, поэтому даже не заметил, как это произошло. Было ли это случайностью или подстроено? Одним словом, Ясмина опрокинула поднос с фруктами прямо на Юни. По реакции Ясмины я понял, что это было действительно случайностью. Ясмина кинулась извиняться и быстро убирать весь этот беспорядок на ковре. Все гости были немного удивлены. Казалось, что в первый раз за весь вечер они обратили внимание на бедную седоволосую девушку в длинном строгом платье прислуги.

А вот было ли это со стороны Юни случайностью, я в этом глубоко сомневаюсь. Потому как она стояла и смотрела на все то, что происходит. Этот ее взгляд, который она бросила на Хан-Уля, говорил сам за себя. Ясмина села и принялась собирать остатки с ковра. Она была так напугана, что даже не заметила, как из-под длинного подола обнажился ее безобразный протез. Лица гостей вытянулись, а некоторые женщины даже с отвращением отвернулись. Юни стояла прямо перед ней, бросив короткий, но очень громкий взор на Хан-Уля. «Посмотри, кто она и кто я, — говорил ее тщеславный и горделивый взгляд. — Она стоит передо мной на коленях. И любая женщина передо мной преклонится. Посмотри на это внимательно и пойми, что все это лишь жалкая прислуга, без образования, достоинства и красоты». Я готов был убить Юни, но вместо этого стоял и скрежетал на нее зубами. Хан-Уль не стал на все это смотреть. В первый раз я увидел в его глазах такое неподдельное разочарование и злобу. Он забыл о гостях и приличиях. Подойдя к Ясмине, он присел вместе с ней на колени и принялся подбирать фрукты с ковра. Я заметил, как дрогнули в ярости губы Юни. Еще немного, и вылетит из ее хорошенького рта истошный отчаянный крик. Но она умела собой владеть. Натянув на себя вежливую маску, она отошла в сторону и попыталась отвлечь гостей от этого инцидента.

А Хан-Уль чуть приподнял глаза и увидел, как с глаз Ясмины быстро скатились две крупные слезы.

— Оставьте все, — поспешно сказал Хан-Уль. — Этим займется другая прислуга. Сегодня вы свободны. Идите и уложите спать Тэхо.

Ясмина ничего не стала отвечать. Не поднимая глаз, она отвесила ему поклон и поторопилась удалиться.

В три часа ночи Ясмина крепко спала, прижав к груди спящего Тэхо. На ступне и ахилле ярко-малиновыми пятнами оголились открытые лопнувшие мозоли. Руки Ясмины покрылись коричневыми цыпками, а пожелтевшие ладони стали грубыми и жесткими. Пальцы стали костлявыми и выглядели как у старой женщины. Я сидел рядом и, если бы мог плакать, плакал бы без остановки. Я не знал, как помочь Ясмине. Где она, та гордая, честолюбивая и амбициозная девушка, которая ни перед кем не преклонялась, никому не давала себя обидеть. А сейчас позволяет вот так вытирать об себя ноги. Пусть даже если она это делает ради малыша Тэхо. Я даже не мог понять, что же все-таки лучше: быть стервой и идти по головам ради своей цели или же быть вот такой кроткой девушкой, об которую вытирают ноги.

В это же время в другой спальне в соседнем крыле шел тихий шипящий скандал. Ни Хан-Уль, ни Юни не могли себе позволить повысить голос хотя бы на полтона.

— Ты хоть представляешь, какое унижение мне пришлось пережить сегодня? — глотая судорожные всхлипы, парировала Юни.

Она совсем перестала контролировать себя. В последнее время она все чаще позволяла себе устраивать сцены.

— О чем ты говоришь? — пылал от возмущения Хан-Уль. — Это ты устроила беспорядок. Что она тебе сделала? Оставь ее в покое.

— Тебе не кажется, что ты никогда ни за одну женщину так не заступался? Неужели ты не видишь, что она хитрее, чем кажется? Она хочет тебя соблазнить.

— Какой вздор ты несешь!

— Почему же ты не можешь ее уволить?

— Потому что Тэхо не сможет без нее.

— Тэхо не сможет или ты не сможешь? Неужели она могла тебе понравиться. Она бедная, необразованная, одноногая, седая уродина.

— Не смей так говорить! Ты ее совсем не знаешь. Сена была чемпионкой по художественной гимнастике. И сейчас бы ее знал весь мир, не потеряй она в том теракте ногу. Как ты можешь быть такой жестокой? У девушки умер отец прямо на глазах, у нее разрушились все мечты. Почему ты такая?

Слезы Юни застыли на ее белых щеках. Она вытянулась, напряглась и низким голосом произнесла:

— Какая? Разве ты не такой же? Разве когда-то тебя трогали чьи-то слезы или боль? Какая разница, что там происходить с людьми. Все ведь так или иначе страдают. Разве не ты сам говорил, что в нашем мире нет места глубоким чувствам и уж тем более состраданию?

Хан-Уль присел на край кровати спиной к Юни.

— В бизнесе нужно только так. Но жизнь — это ведь не только бизнес.

— Что ты хочешь сказать? — губы Юни стали бледными и сухими.

— Я не знаю почему, но мне не все равно до этой маленькой, хрупкой, одноногой девушки. Вот уже так давно она работает в нашем доме, и я никак не могу понять, что она за человек. Денег ей не нужно: я уже хотел ей поднять зарплату. Она отказалась. Славы ей тоже не нужно, а иначе она бы осталась работать королевой русалок в океанариуме. Сказать, что слабая, не могу. Как бы ей тогда удалось устроить целый переполох из-за дельфинов. Но одно я знаю точно: она любит Тэхо, а он любит ее.

— А ты?

— А что я? Я думаю, что еще тогда, в бане, в нее влюбился. Помнишь девушку, которую я вынул из бассейна много лет назад. Это была Сена. Она была еще совсем юной. Она даже на меня тогда не взглянула. Поэтому до сих пор не знает, что мы уже при разных обстоятельствах с ней несколько раз встречались.

— То есть ты меня бросаешь?

— Юни, разве ты вещь, которую можно бросить? Ты гордая и самодостаточная женщина. Я знаю, ты сама теперь уйдешь, узнав это.

Юни снова вытянулась в струну. Подавив в себе злость, рыдания, она леденящим тоном заговорила:

— Зачем мне уходить? Ты можешь быть влюблен в кого угодно. Мы ведь изначально были партнерами. Ты ведь во всем мне доверяешь, не так ли? В конце концов, ты меня научил тому, что дело превыше всяких сантиментов. У нас общее дело, не забывай это. Ты без меня ведь не справишься. А это… то, что ты чувствуешь к ней, не будет вечным. Ты сам говорил, что любовь уходит через три года. Просто подождем. Мне твоя любовь не нужна, мы ведь уже об этом говорили. Тебе не нужна моя любовь. Куда стабильнее доверие, не так ли?

Юни утерла лицо руками, расправила волосы и, выдохнув так, словно ее уже ничего не беспокоит, легла рядом. Если бы я чуть меньше знал Юни, то, безусловно, поверил бы в то, что она сказала.

Хан-Уль ничего не стал больше говорить. Он чуть слышно усмехнулся и вышел из спальни.

После этой ночи все шло как обычно, но что-то все же изменилось. Юни стала более ласково обходиться с Ясминой. Все так же загружая ее работой, она, однако, уже больше не унижала ее и не повышала голос. Из-за тяжелой работы и постоянного недосыпа Ясмина стала совсем прозрачной. Излишняя худоба делала ее совсем невзрачной и тщедушной. Одно радовало, что Тэхо постоянно старался быть рядом. Он знал, как нелегко приходится его маме, и потому всячески желал поддерживать ее. Вот так шли дни за днями.

А теперь расскажу, почему Ясмина оказалась в больнице.

В этот вечер Юни задержалась в салоне красоты. Тэхо поужинал и попросил Ясмину посидеть с ним, пока папа будет читать ему сказку на ночь. Думаю, он сделал это нарочно. Потому что он слишком продуманный малыш, чтобы сделать что-то без всякого умысла.

А вот Ясмина как раз-таки даже ни о чем не подозревала. Она убрала кухню и поднялась в спальню Тэхо. Хан-Уль лежал рядом с сыном с открытой книгой. Завидев Ясмину, Тэхо откинул край одеяла с другой стороны и похлопал ладонью по пустому месту, приглашая Ясмину прилечь рядом с ним. Ясмина улыбнулась и прилегла на другой край. Тэхо, окруженный с двух сторон родительским теплом, довольно зарылся в подушку. Ясмина принялась заботливо расправлять края одеяла, а потом взяла Тэхо за руку и, засучив рукава пижамы, рассмотрела его кожу. Потом чуть побранила его за то, что слишком мало крема он нанес на кожу. Теперь, видите ли, все шелушится. Если бы Ясмина была менее поглощена заботами о Тэхо, то она, вероятнее всего, заметила бы, какими глазами все это время смотрел на нее Хан-Уль. Куда делся его деловой и жесткий взгляд? Его лицо источало столько нежности и тепла, что хватило бы еще на десять таких же Ясмин с головой. Когда все эта подготовительная суета закончилась, Хан-Уль открыл книгу и начал читать сказку. Под тихое приятное бормотание Тэхо очень скоро уснул. Ясмина тоже начала дремать. Она бы так и спала, если бы не появился Раф. В первый раз я увидел, как Раф коснулся человека. Он подошел к Ясмине сбоку и резким толчком в плечо пробудил ее. Ясмина вздрогнула и огляделась. Тэхо уже спал, а Хан-Уль заботливо укрывал ее краем одеяла. Увидев, что Ясмина проснулась, он тут же отвернулся, засмущавшись, как юнец.

— Вы не спите? — спросил он.

— Нет. Немного вздремнула. Который час?

— Половина девятого.

Ясмина беззвучно поднялась, присев на край кровати.

— Учительница Сена, — обратился к ней Хан-Уль, сглатывая волнение. — Этот ваш коллега из океанариума… Скажите честно, кто он вам?

Ни о чем не подозревая, Ясмина приглаживала вихры вокруг лица.

— Я же сказала, что он только друг. Мы с ним еще в языковой школе познакомились. Он во многом мне помог.

— И вам он нравится?

— Как сказать? Он бывает занудой.

Хан-Уль рассмеялся.

— Знаете, что сказал мне Тэхо о вас? Он сказал, что вы никогда никого не хвалите. Он сказал, что вы боитесь быть хорошей и доброй, хотя на самом деле в вас очень много любви.

— Так и сказал? — Ясмина посмотрела на спящее лицо Тэхо, освещенное ночником. — Надо пересолить ему кашу в следующий раз, чтобы не болтал всякую чушь.

Хан-Уль снова рассмеялся.

— Сейчас вы совсем другая, — подавляя в голосе нежность, сказал он.

Ясмина никак на это не отреагировала. Только безразлично пожала плечами.

— Я вижу, что вы стараетесь быть вежливой и кроткой, как полагается обычной кухарке. И все же я знаю, что вы на самом деле не такая. Я еще кое-что о вас знаю.

Хан-Уль заговорщически посмотрел по сторонам и дал знак рукой, чтобы Ясмина к нему придвинулась, потому что он хочет ей сказать что-то совершенно секретное. Ясмина послушно пригнулась и подставила ему свое ухо.

— Я знаю, — чуть слышно прошептал Хан-Уль, — что ты всегда посылаешь меня к чертям собачьим.

Ясмина отпрянула.

— Неправда это, — поспешно запротестовала она.

— Что ж ты так напугалась? Не бойся. За это я тебя не стану увольнять. Я лишь хочу тебя попросить, чтобы ты вела себя со мной искренно. Тебе не нужно постоянно кланяться и отводить взгляд. Это все мне дают сполна на моей работе. Ты же совсем другая, и поэтому ты особенная в моих глазах.

По сменившемуся выражению лица мне стало понятно, что до нее наконец дошло, что она, может быть, на самом деле нравится господину Кану. Она поспешно встала с кровати, пригладила подол юбки и, опустив глаза, быстро и строго заговорила:

— Даже если вы мне даете хорошую работу и у вас замечательный сын, вы не имеете права так со мной разговаривать, — голос ее дрогнул в сомнении. — Да, и не надо на меня вот так смотреть. Не люблю такие взгляды и такие речи. И почему это вы стали говорить со мной на «ты»?

Хан-Уль привстал, обошел кровать и оказался так близко, что его губы едва касались волос Ясмины.

— Чего вы боитесь? — спросил Хан-Уль.

— Ничего я не боюсь.

— Нет. Вы боитесь быть доброй и ласковой. Боитесь, что вас полюбят, что сами можете к кому-то сильно привязаться. Я вас хорошо понимаю, ведь я такой же. Попробуй кого-нибудь подпустить ближе, чем положено, так он обязательно предаст или начнет отдаляться. Куда проще жить разумом, а не чувствами. Так ведь? Тогда не больно, когда тебя предают, бросают и говорят всякие гадости за спиной.

Ясмина с вызовом подняла на него глаза.

— Не надо приписывать мне ваши страхи. Я не боюсь быть отвергнутой. И мне все равно, если меня предадут. Все люди — эгоисты. Я веду себя так, потому что я действительно никого не любила. Мне все мешали жить. Сначала мама со своими поучениями, потом папа со своими подружками, потом ребенок, который не входил в мои планы. Всех их я легко ликвидировала из своей жизни. И теперь такая, как я, не заслуживает любви. Ничьей любви. Я слишком поздно поняла, что на самом деле важно в этой жизни. Но от одного моего понимания ничего не изменится. Те, кто ушел, уже никогда не вернутся, — на глазах Ясмины проступили горючие слезы. — Они никогда больше не вернутся в мою жизнь. Я никогда не смогу сказать папе, что жалею о том, что наговорила перед самой его смертью. Никогда не смогу узнать, каким бы был мой сын, не убей я его ради своего тщеславия. Что вы так на меня смотрите? Не ожидали? Да, я убила своего ребенка. И может быть, я полюбила в Тэхо именно того мальчика, которого потеряла. Может быть, я даже не люблю Тэхо, но я забочусь о нем, чтобы как-то загладить свою вину за то, что натворила.

Хан-Уль сделал еще шаг и крепко прижал к себе безутешно рыдающую Ясмину. Она начала было вырываться, но объятия Хан-Уля были слишком глухими, чтобы из них можно было так легко высвободиться.

— Все это неправда, — сказал Хан-Уль, когда Ясмина чуть обмякла в его руках. — Ты любила своего папу и сейчас любишь. Ты любишь свою маму, сестренку. Ты любишь Тэхо и любишь по-настоящему. Это не из-за чувства вины. Ты умеешь любить, и не надо быть другой. Не надо себя так наказывать. Я тоже боюсь этого, но я уже не могу ничего изменить. Никогда я раньше не испытывал к женщине ничего подобного. Ни одна женщина не посылала меня к черту так часто, как это делала ты. За всей твоей шелухой я вижу твое ранимое сердце. Нам нужно быть вместе.

— Я не могу, — прошептала Ясмина. — Он все еще здесь.

— Кто он?

— Мой сын. Я знаю, что его душа рядом.

Я вздрогнул от неожиданности.

— Он все время ходит за мной. Я вижу его во сне, вижу его, когда готовлю еду или плаваю в бассейне. Его душа не находит покоя и не оставляет меня. Оттого я не могу быть чувствительной. Грубая корка лежит на моей душе и не дает мне ощутить всю полноту радости и печали от этой жизни. Все как будто притуплено. Раньше я даже не могла плакать. Я не могу вас любить, хотя мне это было бы выгодно. Ведь вы богатый и красивый. Эта стерва Юни вам совсем не подходит. Она только еще больше делает из вас деревянную куклу, способную думать только о бизнесе и ни о чем больше. Но я тоже… Я тоже не смогу вам помочь. У меня нет к вам чувств и ни к кому нет.

Хан-Уль сжал в ладонях маленькое лицо Ясмины и поднес его к себе так близко, что губы их вмиг сплелись в одно целое. Ясмина вздрогнула, но не отпрянула. Поцелуй был приличным: не длинным и не таким глубоким, но все же будет ошибкой сказать, что это было всего лишь поверхностным касанием губ.

— И сейчас тоже? — прошептал Хан-Уль.

Ясмина опустила лицо, облизнула губы, выдохнула, что-то тяжело сглотнула и еле выдавила из себя:

— Ничего необычного.

— Да? Мне тоже не понравилось, — сказал Хан-Уль, сдерживая смех.

Дверь в детскую бесшумно отворилась. Белая полоска света заползла в комнату, и на пороге выросла Юни. Хан-Уль и Ясмина даже не соизволили отпрянуть друг от друга. Прижимаясь друг к другу, они оглядели закипающую от ярости Юни. И только когда Юни заговорила, требуя объяснений, Хан-Уль отпустил Ясмину и поспешил выйти, увлекая за собой Юни, чтобы Тэхо не проснулся. Ясмина осталась стоять в комнате, где теперь было отчетливо слышно посапывание Тэхо.

Что случилось в коридоре, я так и не понял. Через несколько минут в спальню, как разъяренный бенгальский тигр, ворвалась Юни. Она выхватила со стола настольную лампу, и, прежде чем Ясмина успела что-то понять, Юни со всей дури съездила ею по голове Ясмины. Раздался треск, посыпались осколки, и Ясмина рухнула на пол. В эту же секунду зажегся свет в спальне, и Хан-Уль оттащил Юни от Ясмины. Проснулся Тэхо, недоуменно протер глаза, и первое, что он увидел, была его мама, сконфуженно потирающая лоб, по которому уже струилась кровь.

— Мама! — воскликнул Тэхо, со всех ног бросившись к ней на помощь. — Мама, что с тобой? Почему у тебя кровь?

Юни в бешеном порыве вырвалась из цепких пальцев Хан-Уля и метнулась к Тэхо.

— Это ты во всем виноват, маленький уродец! — взвизгнула Юни и нанесла ему по лицу несколько очень звонких пощечин.

В то же мгновение она оказалась лежать на полу, а Ясмина сидела на ней верхом и теребила ее голову во все стороны, вырывая клоки черных волос с белеющими корнями.

— Тварь! — как волчица, рычала от ярости Ясмина на русском. — Как ты посмела его тронуть?! Ты сдохнешь у меня, если еще раз коснешься моего сына!..

— Врежь ей! — неистово кричал Тэхо, размахивая кулаками. — Оттаскай ее за волосы! Так ее! Молодец, мама!

Даже мужская сила Хан-Уля не могла остановить эту потасовку.

В этот момент уже не было госпожи и служанки. Не было учительницы и ученика, не было даже Ясмины и Юни. Там, в комнате, были две разъяренные женщины. Была мать и какая-то наглая особа, которая посмела обидеть ее ребенка. А еще был в этой комнате сын, который всем сердцем болел за свою маму. И мужчина, от которого в эту минуту ничего не требовалось, кроме как молчать и уйти в сторону. Правда, Хан-Уль этого не мог понять и всячески пытался влезть в бабью драку. За это его лицо было лихо пропахано острыми как бритва женскими ногтями. Мне оставалось лишь ему посочувствовать, но я даже этого в себе не нашел. Он сам виноват. Нечего лезть, когда мать вступается за свое дитя.

О, мне так стыдно это признавать, но это был самый захватывающий момент, который я когда-либо видел на этой земле. Прямо боевик какой-то. Если бы я был жив, то я был бы в полной безопасности с такой мамой. Меня прямо всего распирало от гордости.

Я ликовал от этого зрелища. Но все закончилось не очень хорошо. Взбешенная Юни сопротивлялась, стараясь дать отпор, но была куда слабее Ясмины. В конце концов, находясь под Ясминой, она со всей силы пнула деревянный комод. Он качнулся назад, а потом с оглушающим грохотом опустился на спину Ясмины. Ясмина потеряла сознание, и на этом потасовка прекратилась.

И вот теперь Ясмина лежит в больнице с разбитым черепом и многочисленными ушибами. Кроме того, у нее сломаны два ребра слева.

Тэхо, пристроившись сбоку от мамы, мирно спал. Я и Раф стояли на балконе и глядели на посиневший от ночных красок больничный двор. Я уже давно не забрасываю его вопросами и даже уже не особо радуюсь его появлению, как раньше. Медленно во мне тоже притупляются все чувства. Мне уже не так больно, когда я вижу, как страдают люди на этой земле. И я уже смирился с тем, что я буду вечным скитальцем. Раф же совсем не менялся. Я думаю, что ангелы не меняются ни в лучшую, ни в худшую сторону. Это у людских душ, даже у умерших, присутствует постоянная динамика.

— Быть человеком все же куда интереснее, чем ангелом, — нечаянно выразил я свои мысли вслух.

— С этим никто не спорит, — согласился Раф.

— Я думал, что ты сейчас заверишь меня в обратном, — смутился я.

— Зачем? Любой ангел скажет тебе, что человеком быть лучше.

Я снова устремил взор во двор, словно выглядывая кого-то в этой темени.

— И ты даже не спросишь почему? — спросил Раф.

Я равнодушно покачал головой.

— Может быть, потому, что у людей есть выбор, а у вас его нет. Потому, что вы все заранее знаете.

— Это интересно, но не поэтому. Ангелы на самом деле очень завидуют людям по двум причинам. Нас Всевышний сотворил для служения, а людей для своей славы и любви. Если так подумать, то как это несправедливо, что нас он поставил в услужение слабым и глупым людям, которым Он сто лет не нужен. Или, точнее сказать, не всем Он так нужен. Есть, конечно, люди, которые искренно верят в Него, но таковых очень мало. А знаешь, какое еще преимущество имеет человек над ангелом? Бог доверил благую весть о спасении не нам, сильным, мудрым и могущественным воинам, а вам, слабым и грешным людишкам. Если бы нам было позволено, то мы сделали бы это куда лучше. Но Бог захотел, чтобы такую почетную и важную весть распространяли людские уста, слабые, беззаконные и безрассудные.

— Если ваш шеф так распорядился, значит, он знает, как будет правильнее, — ответил я без малейшего страха. — Если бы ангелы рассказывали о Боге и Его благодати на этой земле, то непременно сожгли бы огнем всех, кто не захотел бы в это поверить. Вы бы творили чудеса направо и налево. Я не знаю Бога лично, но мне кажется, что Он никого не хочет заставлять. Благая весть на то и благая, что она предлагается, а не пропихивается. У каждого должно быть право на выбор.

Раф с издевкой окинул меня взором.

— Так, значит? Но если бы мы несли послание от Бога людям, то процесс бы намного ускорился. И ты бы уже давно нашел покой своей душе.

— То есть это как?

— Душа нерожденного ребенка не может войти в покой Божий, потому что он должен был родиться по Божьему замыслу. Он должен был жить, но лишается жизни, не успев сделать свой первый вдох. Значит, он не прожил на земле ни одной минуты. Значит, его душа не может покаяться и принять спасение.

— Покаяться в чем? Разве дети, которые еще не успели родиться, уже в чем-либо успели согрешить?

— Грех есть внутри ДНК каждого человека. Это первородный грех.

— Что ты имеешь в виду?

— Все очень просто. Первые люди имели совершенный генотип. Но в день грехопадения в структуре ДНК при кодировании генов произошла первая ошибка. Это была первая мутация. Это было первое отклонение, которое было еще не так заметно. Но со временем мутации стали накапливаться, и потому нынешний человек далеко не таков, каким изначально сотворил его Господь. А эти мутации есть в каждом организме, и ребенок уже в утробе получает всю информацию, и хорошую, и плохую, от своих обычных грешных родителей. Поэтому уже по своей природе он не может быть чист. Так что, дорогой мой, хоть ты и не родился, но уже числишься в списке грешников.

— Но так что же? Я могу ведь покаяться. Ведь если верить Евангелию, то кровь Спасителя может омыть любой грех. Милость его сильнее, чем людское проклятие, не так ли? Значит, я могу покаяться и обрести покой.

— Нет. Я же сказал. Такие, как ты, не могут решать за себя. Ты ведь фактически не родился. У тебя нет права на то, чтобы решать за себя.

— Кто же тогда решает мою судьбу?

— Твоя мама Ясмина. Она должна покаяться в сделанном грехе, должна поверить в то, что сила любви и милости сильнее греха. Тогда она будет прощена, и твоя душа обретет свободу. Тогда все ее чувства снова возродятся. Она будет жить полной жизнью, как и должна была с самого начала. А ты отправишься в вечный покой на лоне Господнем.

— А если она этого не сделает?

— Тогда ты будешь всю жизнь скитаться вместе с ней по этой земле. А потом после ее смерти твоя душа последует за ее душой. И если она пойдет в ад, то ты тоже.

— То есть она будет всю жизнь мучиться и я тоже?

— Как сказать?.. Любая женщина, которая сделала аборт, мучается только в самом начале. Потом ее душа медленно затвердевает, чтобы муки совести не довели ее до сумасшествия. А вместе с этим и притупляются все остальные чувства. Так что они продолжают жить, но уже не видят мир в той полной красе, каким он мог бы для них открыться. Кстати, и душа абортированного ребенка тоже становится со временем черствой. Ты разве не заметил, что тоже теряешь интерес ко всему? Любопытство сменяется равнодушием, сочувствие — сарказмом. Твоя душа также медленно черствеет, потому что другой динамики у тебя не может быть, потому что никто не может подарить тебе любовь и тепло. Ведь тебя никто не видит. Тебя просто нет.

— Хватит это сто раз повторять! — взбесился я. — Я есть, а иначе ты с кем разговариваешь?

Раф промолчал. Может быть, ему стало хоть немного совестно.

— Значит, у меня есть шанс обрести покой. Что для этого нужно? Ах да. Нужно, чтобы Ясмина поверила во спасение, которое принес на эту землю Сын Божий. Но так ведь это просто. Раф, ты ведь можешь это устроить. Сделай что-нибудь.

— Я не могу. Я же сказал. Евангелие могут передать только людские уста.

— Ну так пошли кого-нибудь к ней, чтобы он рассказал.

— Я уже послал. Но она сама все отвергает.

— Что-то я не помню, чтобы рядом с ней был человек, говоривший с ней о Боге.

— Ты слишком невнимательный. Рядом с ней всегда был тот, кто знает эту истину. Но она слишком гордая, чтобы понять такую простую правду. Но мне уже пора. Так что я пойду.

В эту секунду я желел только о том, что не успел первым послать его в Страсбург. Как он меня раздражает! Как меня все здесь уже бесит! Век бы не видеть этот мир, где меня нет.