Икебана

                Икебана.

                Муж.

                Уже четыре месяца он жил один. Вернее, четыре месяца и три дня как Катя съехала. Нет, не то, чтобы съехала… Неверная формулировка. Она просто временно переехала в квартиру тети Веры. То есть, не в квартиру тети Веры, а практически в его квартиру. Пять с половиной месяцев как тетя Вера умерла и недели через три он вступит в права наследника, и квартира по праву будет принадлежать ему.
                Он встал. Прошелся по комнатам их с Катей квартиры. Просторная, трехкомнатная. Восемьдесят два квадрата. Как они радовались с женой, когда наконец достроили их дом и они въехали в свое первое собственное жилье. До этого без малого восемь лет мотались с двумя малыми детьми по съемным углам. И вот наконец своя, собственная, выстраданная. Тогда они были уверены, что теперь то уж точно впереди счастливая гармоничная жизнь, наполненная исключительно радостными событиями. А как может быть иначе?
                Оказалось, что очень даже может быть. Как в стихе: «…Ах, оставшийся весь календарь суетой оказался заполнен. Все окончится, только и вспомню: хорошо начинался январь…» Вся дальнейшая жизнь оказалась плотно заполнена суетой, заботами, проблемами и их решением, бесконечными болезнями детишек, работой, ремонтами, бытом. Редкими вкраплениями мелькали празднования дней рождения детей, новогодние праздники, выезды семьей на природу, встречи с семьями друзей. Чем дальше, тем реже… Когда выросли сын и дочь, разъехались по другим городам и стали строить свои собственные жизни, то и вовсе все как будто встало на паузу.
                …Вышел на лоджию, открыл окно. Вдохнул полные легкие морозного воздуха. Хорошо! Аж голова закружилась. Совсем редко стал бывать на свежем воздухе. А в эти так называемые новогодние каникулы размером в целых двенадцать дней и вовсе выходил раза три и то коротко – до ближайшего продуктового и обратно. М-да… Расслабился вконец. Хорошо, что послезавтра на работу. Как можно быстро скатиться в деградацию. Катя частенько намекала в последнее время, что надо загодя готовиться к грядущей пенсии, обзавестись каким-нибудь хобби по душе, интересным делом, подготовить нишу, дабы не впасть в депрессию. Приводила примеры из жизней более старших знакомых и родных: Валя Герасимова поет в хоре пенсионеров; Семеновы увлеклись дачными работами и с марта по октябрь практически живут на своей даче; Петров Саша стал заядлым рыбаком и даже зимой готов сидеть часами у лунки; сестры Павловы - Света и Лариса – увлеклись путешествиями и несколько раз в году на три-четыре дня выезжают в разные города нашей необъятной страны. И все они довольны нынешним положением вещей, скучать и грустить им некогда, голова и руки заняты любимым делом. Он только криво усмехался на все эти разговоры жены.
                Закрыл окно, вернулся в комнату. М-да… Честно говоря, он всегда только усмехался на все ее разговоры, все ее идеи. Что бы она ни предложила, что бы ни сказала, ни рассказывала, его реакция была одна – насмешливая усмешка. Мол, мели Емеля твоя неделя. Нет, Катя не дура и не пустомеля. Если вдуматься, то в ее словах всегда есть смысл. Но он привык реагировать именно так на все, что она скажет. Почему? А фиг его знает. Как говорится, так сложилось исторически.
                …Пил кофе. Крепчайший, приторно сладкий. Растворимый. Катя так и не приучила его к натуральному, молотому. Да, он предпочитает растворимый натуральному не из соображений экономии, а вот нравится ему растворимый и все тут. Пусть, эрзац. Пусть, вреднее. И что? Жить тоже вредно. Это его выбор, хочет растворимый и будет его пить. Даже Катя поняла и отступила.
                Для Кати проблемы чем заняться на пенсии не стояло. Она и работая умудрялась и на фитнес ходить два-три раза в неделю, и периодически с подружками устроить в кафешке девичник, по утрам обязательная зарядка, вечерами пробежки на школьном стадионе, воскресный шоппинг и еще много чего. И это не считая хозяйственных дел по дому – стирка, уборка, готовка, глажка и тому подобное. Хозяйка Катя, надо признать, отличная.
                Вымыл бокал после кофе. Так… Чем заняться? Телевизор поднадоел. Интернет со своей паутиной приелся. Книги не читаются. Позвонить? А кому?
                Пошел в ванну. Лежал в воде, в пахучей пене. Катя любит так кайфовать в ванной, для нее это целый ритуал – полежать часа два-три в теплой воде с шапкой пены, под музыку или с книжкой, с конфетами и бокалом ароматного кофе, чтобы телефон рядом на случай если кто-то позвонит. Он привычно усмехался над этим ее бзиком, называя «икебана». Этим же словом он обозначал и ее девичники, и фитнес, пробежки, вечерние прогулки, длинные телефонные разговоры с подругами… Да, собственно, любые ее действия и высказывания он определял этим словом: икебана. Подтекстом было: нечто пустое, незначительное, малосодержательное, точнее бессмысленное. Короче: пестрая шелуха, вроде кучки фантиков или новогодней копеечной мишуры.
                - Заканчивай свою икебану! – кричал он ей, когда она громко пела на кухне, готовя завтрак.
                - Ноу икебанэ! – танцам под телевизор.
                - Опять икебану развела, - морщился на новогоднюю елку и гирлянду на окне.
                И вот сам совсем как жена блаженств в пене, на стиралке лежит пара мандаринов и стоит бокал вина. Икебана в чистом виде. М-да…
                …Что это с ним происходит в последнее время? Что за странные мысли лезут в голову? Должно быть, от безделья… Много свободного времени – это много размышлений, анализа и самоанализа. А как уже определил классик: от ума – только горе. В общем, много свободного времени – это беда.
                …А, может быть, эти его невеселые размышления, анализ, воспоминания – все оттого, что в его жизни уже четыре месяца нет Кати?..
                Он выдохнул. Да. Наконец-то он сформулировал то, что давно зрело и просилось наружу. А он все не пускал, все сдерживал, оттягивал. Потому что признать это, значит признать перед самим собою свою неправоту. Икебана – это не Катины «выкрутасы». Икебана – это его предвзятость к жене, нечестная, несправедливая, уродливая. И вот нет ее в его действительности, и эта действительность стала плоской и пресной, примитивной как… как банный сухой лист. Насмехался, принижал, обесценивал. Фактически, выдавил ее из своей жизни. Недаром Катя так ухватилась за эту опустевшую квартиру. Нашла благовидный повод свалить от него («Я там поживу, квартирку в порядок приведу, очень уж запущена, придам ей товарный вид перед продажей»).
                …С каким облегчением он воспринял ее уход… Идиот. Прям кайфовал первое время от тишины по утрам: никто не брякает посудой на кухне, не плещется в ванной, не носится из комнаты в комнату, не напевает делая уборку или готовя обед, не трещит по телефону. Тишина. Мертвая тишина. Только сейчас до него стала доходить та простая мысль, что вместе с Катей из дома ушло нечто бесценно важное, главное. Что-то, что он называл дурацким словом «икебана», что и есть сама жизнь. Убери из нашей действительности шорох ветра по листве, пение птиц, лай собак, чириканье воробьев и детский крик за окном, закаты и рассветы, музыку, запахи, цветы, эмоции как нечто лишнее, не имеющее смысла, ценности, не дающего прибыли… Обозначить это одном словом «икебана» и выбросить в угол, как хлам. И что? С чем останешься?.. Вот и он выбросил в дальний пыльный угол всю «икебану» и остался наедине с тяжелыми как камни мыслями, которые ворочаются внутри серыми глыбами, изматывая и утягивая в болото тоски и одиночества.
                В новогоднюю ночь он заказал доставку пиццы и салата «цезарь». Шампанское и мандарины купил накануне в супермаркете. За полчаса до боя курантов, накрыл журнальный столик перед телевизором в зале. Бутылка шампанского, три мандаринки на блюдце. Открытая коробка с пиццей «пепперони».  В тарелке салат. Вилка, одна. Бокал, один.
                Пощелкал пультом. Сплошная муть. Особенно раздражали концерты так называемых шоу-звезд. Престарелые полумаразматики с натянутыми как барабан физиономиями или молодые звездульки, имен и фамилий которых он не знает. Девки все сплошь с накаченными губищами-варениками (жуть полная!) и наращенными ресницами-веерами (вульгарщина!), парни в стразах и жутких татушках. Верх безвкусицы! Сплошное хабальство и похабщина. Во что превратили эстраду, уроды? Где сильные чистые голоса? Где песни, берущие за душу? Одно невнятное мурлыканье ни о чем, потрясание перьями, стразами и голыми ляжками под слепящими глаза бликами. Ни уму, ни сердцу.
                За полчаса до полуночи позвонила Катя, поздравила с наступающим, пожелала удачного следующего года. Он сухо ответил тем же. Отключился. Буркнул привычное: икебана. Поковырялся в салате. Съел без аппетита кусок пиццы. Открыл шампанское, выпил бокал шипучей жидкости, выключил телевизор и пошел спать, не дожидаясь поздравления президента и боя курантов. Вот такой вот Новый год получился.

                …Ворочался в постели. Сна не было. Были душевные терзания. Вспоминалось, как она говорила: «Пошли в кино сходим? Или просто погуляем?» И его жесткое в ответ: «Отстань. Опять лезешь со своей икебаной!»
                Что он наделал? Ведь была любовь. Была. Сначала влюбленность, яркая, ошеломительная, весенняя, как кипенно-белый черемуховый цвет! Потом пришла глубокая сильная привязанность, духовная и физическая зависимость от человека. Зависимость, которая не тяготит, а возвышает, восхищает, возносит, единяет с любимым и любящим человеком. Потом свадьба, рождение долгожданных детей. Где? Когда случился тот перелом в нем, что он стал съезжать на недобрую усмешку на все ее порывы и действия? Когда он начал превращаться в этого монстра с вечно кривой ухмылкой: икебана?
                Фу. Он сам и есть игуана по кличке «икебана». Мерзкая отвратная холоднокровная тварь, отравляющая жизнь женщине, посвятившей ему жизнь, родившей его детей, терпящей его издевательства.
                Получается, он абьюзер в чистом виде? Получается, так.

                После бессонной ночи проснулся непривычно поздно. Почти в полдень. Голова гудела как с тяжелого похмелья. Таким же было и внутреннее ощущение: тошно и гадко.
                В надежде взбодриться выпил два бокала крепчайшего растворимого. Не помогло.
                Ну, ничего. Ничего. По крайней мере, теперь он точно знает, что надо делать. Длинной тяжелой ночью он принял трудное решение. А это главное. А самое главное – вернуть Катю. Вот все еще раз обдумает, взвесит и начнет действовать.

                Жена.

                Уже четыре месяца как она жила в этой крошечной в двадцать девять квадратных метров чужой квартирке. Панельная старенькая пятиэтажка. Первый этаж. Оба окна выходят на оживленную дорогу. Квартирка, в которой более полувека прожила одинокая женщина с не сложившейся личной жизнью.  Старая полированная (по моде середины прошлого века) мебель – громоздкая стенка в зале, буфет на кухне. Еще тяжеленный диван, длинная(во весь зал) ковровая дорожка, кухонный стол под абажуром. Совмещенный санузел. Собственно, все. Даже балкона нет. И стиральной машины. Все более, чем скромно, тесно. А ей, Кате, ничего и не надо. И никого.
                Она вставала по привычке рано, полшестого, задолго до будильника. Просыпалась с ощущением свободы, тихого счастья. Еще несколько минут лежала в темноте. Прислушивалась к тишине, к себе. Улыбалась новому пришедшему дню, этому миру, себе. Ощущение покоя и внутренней наполненности, пришедшее к ней в первые же часы пребывания здесь, не покидали ее.
                Она ушла жить сюда под предлогом, что будет потихоньку приводить квартиру в порядок перед продажей. Так она и собиралась делать. Но пожив здесь пару дней, почувствовала себя здесь вдруг так, как будто попала в родной дом после длительного изматывающего путешествия. Душа словно стала оттаивать. Пришло умиротворение, покой после многолетней суеты и вечного бега по кругу. Она наслаждалась тишиной (в подъезде доживали одни пенсионеры), ей совершенно не мешал даже шум машин, когда она открывала окна. Шорох шин по асфальту был похож на шум морских волн. Он умиротворял, успокаивал днем, убаюкивал ночью. Душа ее, как будто с нее сняли невидимый груз, распрямлялась, раскрывалась, освобождалась, начинала, как и Катя, дышать полной грудью.
                Так хорошо было только в очень далеком уютном детстве, рядом с любимыми папой и мамой, когда каждый день был как целая жизнь, когда все было главным и важным, когда все было окрашено в светлые теплые краски, когда была абсолютная уверенность, что впереди бесконечная счастливая жизнь под вечным солнцем. И хотелось одного, хотелось крикнуть: «Остановись мгновенье, ты прекрасно! Остановись навсегда! Пусть так всегда и будет! Да будет так!»
                Она решила, что ничего не будет менять. Пусть все стоит как стояло. Нельзя ничего трогать, нарушится аура. Каждое утро протирала мягкой тряпочкой пыль с мебели, поливала герань на окне. Потом варила себе в ковшике кофе. Шла с удовольствием пешком на работу, благо, недалеко – несколько остановок. После работы с радостью шла «домой». Кому там принадлежит высказывание, что счастливый человек – это тот, кто утром с радостью идет на работу, а вечером с радостью возвращается домой? Она совершенно согласна с этой мудростью. Она теперь абсолютно счастливый человек.
                На работе свои заморочки. На работе философствовать некогда, только поворачивайся с этой так называемой оптимизацией: мало того, что штат насокращали до сверх минимума, так еще и четырехдневку на полгода ввели. Их крошечный теперь отдел состоял из начальника и двух сотрудниц. Чтобы получалось, что отдел работает всю неделю они распределились так: по понедельникам работает она, Катя, по пятницам работают начальник и напарница. И этот странный график вдруг тоже удачно лег в Катину систему счастья. В понедельник она работала одна без лишней суеты и начальствующего контроля, порой даже закрывалась изнутри, типа вышла на территорию по делам, и опять наслаждалась свободой. А по пятницам была «дома». Неспешно, «с чувством, с толком, с расстановкой» делала необходимые дела.
                Нет, жизнь не остановилась для нее, почти не сбавила темп. Также ходила три рада в неделю на фитнес, пробежки по вечерам, утренняя гимнастика. Встречи и разговоры с подругами и родными. Непременно короткие звонки дочери и сыну: все в порядке? Иногда звонила мужу: у тебя все нормально? Много читала, свободного времени теперь хватало на все. Находила по телевизору или в интернете любимые фильмы, смотрела их словно заново, открывая что-то, что не замечала прежде. Она теперь на многое смотрела чуть под другим углом. Вообще, в последнее время, что жила отдельно от мужа, она вдруг почувствовала вкус к жизни, все делала с удовольствием, во всем находила кайф. Нет, она вроде как бы и раньше тоже бегала, делала одномоментно кучу дел, много смеялась, но поверхностно что ли. Теперь было по-другому. Совсем по-другому.
                Новогодние каникулы прошли по-новогоднему. В полночь под бой курантов она традиционно загадывала желание. Пила шампанское. Первого числа с утра гуляла по непривычно пустому городу, украшенному елками и гирляндами.   Четвертого съездили с подругой в однодневную экскурсионную поездку в Йошкар-Олу. Много говорила по телефону с родными и подругами. Много читала. Почти каждый день ходила на фитнес, выбирая большей частью танцевальные групповые занятия. После танцев душа и тело летали в эйфории. Купила на распродаже летний сарафан, белый в черный горох, который ей невероятно шел и молодил. Ничего, до лета уже рукой подать. Не успеешь оглянуться, как и придет…

                Он. И она.

                Наступил последний день новогодних каникул.
                Катя проснулась рано по давно устоявшейся привычке, которая не нарушалась ни в выходные, ни в отпуска.
                Пробежка по стадиону, легкая зарядка, контрастный душ. Всё как всегда. И настроение как всегда в последнее время на подъеме.
                - Не покидай меня весна! Не оставляй меня надежда, надежда счастья и любви, - напевала, заваривая в ковшике кофе. Сквозь приоткрытое окно вместе с клубом морозного воздуха вливался прибоем шум дороги. Раньше она не любила зиму. Зима для нее всегда ассоциировалась с холодом, темнотой, чем-то неизбежно-неприятным, что надо просто переждать, пережить в ожидании тепла и света.
                А в эти месяцы вдруг открыла для себя зиму. Полюбила этот мягкий снег, уютно уложенный на разлапистые ели. Морозный воздух. Сугробы, искрящиеся в свете фонарей. Падающие хлопья. Резные снежинки. Эту зимнюю сказку. А уж Новый год и раньше любила больше остальных праздников. Даже больше собственного дня рождения, что выпал на начало июня. Новый год – всегда волшебство, некое таинство, ожидание чуда. И ведь недаром самый лучший праздник оказался зимой. И как она этого не понимала раньше? А, может, все проще, и зиму она полюбила, потому что все меньше остается этой жизни, стремительно утекающей песком сквозь пальцы, и безрассудно теперь разбрасываться целыми зимами. Сколько их еще осталось?.. Хотя, лучше не знать, не ведать. Все, что есть – все мое. И это все мое – мое любимое.
                Пила кофе, думала чем лучше заняться в последний праздничный день. Может, сходить в гости к Людке? Или к Маринке? А, может, лучше провести его дома, в тишине и уюте? Устроиться на диване с пледом на ногах, найти что-нибудь душевное по телевизору. Лежать в полудреме, слушать телевизор, себя, эту жизнь. А хорошо бы кошку завести. Дети  в детстве просили. Она и сама хотела, но муж был категорически против: на фига нам эта икебана? Но теперь она может себе это позволить.
                В разгар раздумий раздался резкий звонок в дверь. Глянула на настенные часы: только начало девятого. Кто в такую рань? Может, соседка тетя Дуся за чем-нибудь?
                Дверной глазок показал… мужа, собственной персоной. Что-то случилось. Он бы не пришел просто так, да еще в такую рань.
                Распахнула дверь.
                - Что случилось, Саша??
                - Ничего не случилось. Правда, все нормально. Просто… Шел мимо. Дай, думаю, зайду. Поздравлю с Новым годом. С прошлого года не виделись. Я вот и шампанское захватил, - он и впрямь продемонстрировал бутылку советского шампанского.
                Сидели на кухне за столом под зеленым светом абажура. В девятом часу утра в январе еще сумеречно.
                - Вижу тут все по-прежнему, без перемен, - оглядывается он.
                - Да. Ничего не поменялось. Я и правда хотела затеять небольшой ремонт, капитальную уборку. А потом передумала, - словно извиняется она.
                - Ну и ладно. Успеется. Куда спешить. Знаешь, - он словно спотыкается на словах, - У меня к тебе есть… предложение.
                -Да? Знаешь, и у меня тоже.
                - Говори ты первая.
                - Ты первый. Ты же начал.
                - Нет. Сначала ты.
                - Хорошо. Знаешь, я вот тут жила одна… Думала много. И… В общем… Давай жить отдельно. Ведь тебе так лучше. И мне тоже. Я переписываю на тебя долю в нашей квартире, и ни на что впредь не претендую. Возьму только личные вещи и одежду. А ты на меня перепишешь эту квартиру. Она ведь тебе не нужна. Думаю, это отличный вариант для нас обоих. Ведь я тебя только раздражаю, мешаю своей суетой. Тебе лучше без меня. Я же вижу. Да и мне.
                Он смотрел на нее в растерянности взглядом, который она не понимала.
                - А ты что хотел предложить?
                - Я?.. – он понял, что ему надо очень, очень постараться, чтобы вернуть в свою жизнь Катю. Не просто вернуть. А вернуть любовь. Вернуть утерянное, утраченное им же счастье, которое не сберег. Которое сам же перечеркнул своим издевательским «икебана». Надо будет много стараться, работать в первую очередь над собою. Возможно, записаться на сеанс к психологу или психоаналитику. Ему стало по-настоящему страшно, что вот она, его жена, его Катя, сидит сейчас перед ним, но совсем не с ним, как раньше, а где-то в параллельной реальности. Такая бесконечно родная и чужая одновременно. Такая счастливая и умиротворенная без его присутствия в ее жизни. Нет, он сделает все, что от него зависит, и даже больше, лишь бы исправить ошибки прошлого. Ведь все можно поправить, пока человек жив.
                - Так что ты хотел сказать, Саша?
                -…Может, в кино сходим? Или просто погуляем, Катюш?

                11.01.2025