Часть 2. Дворец без времени

Ночной воздух медленно остужал тела, перегретые клубным жаром и алкогольным огнём. Он обволакивал их не тем ожидаемым, облегчённым ветром, от которого проясняется голова и легче дышится, а чем-то более плотным и тяжёлым — дыханием земли перед грозой, когда в каждом вдохе чувствуется не свежесть, а предвкушение. Они вышли на пустынную улицу, где редкие фонари лили тусклый жёлтый свет: не разгоняли темноту, а вырезали из неё отдельные пятна, оставляя между ними провалы. Несколько секунд все шли молча, втягивая этот тяжёлый воздух и прислушиваясь к собственным шагам и к тому, как где-то в глубине дворов дрожит ветер в листве.
— Эй, Адам, — первым нарушил тишину Иван. Он снова приблизился к нему, держа в руке недопитую бутылку и легко постукивая ею по бедру, задавая ритм разговору, который ещё даже не начался. — Не боишься старых домов?
Он сказал это с той интонацией, где шутка лежит на поверхности, а под ней — ожидание конкретного ответа. Было ясно: это не случайная болтовня и не попытка поддержать беседу.
Адам повернул голову, посмотрел на него из-под чуть опущенных век и не спешил отвечать, позволяя фразе повиснуть между ними — пробной, которую либо подхватят, либо отпустят.
Иван расправил плечи, выдохнул дым в сторону от компании и продолжил уже чуть тише: так рассказывают любимую историю, пересказанную не один раз — себе, другим, этому городу.
— У нас тут есть один дом. Особенный. Вроде заброшка, но не совсем… — он сделал паузу, подбирая слово. — Короче, бывший особняк. Почти дворец. Когда-то принадлежал богатым: то ли текстиль, то ли металл… да какая разница. Всё забыто, кроме одного — слухов.
— Говорят, там находят мёртвых, — тихо вставила Лина, обернувшись через плечо, будто проверяла, не идёт ли кто за ними по пустой улице. — Мужчин, — добавила она уже злее и чуть улыбнулась. — Как будто их туда приносят уже готовыми. Жертвой. Странно, да? Именно мужчин. И будто… кто-то выбирает.
Слова прозвучали без нажима, но сами по себе были уже не просто страшилкой — почти диагнозом месту.
— А по другим слухам, — вмешался Артём, шагая немного сбоку и засовывая свободную руку в карман худи, — тех, кто там жил, самих когда-то убили. Не по бытовухе — красиво, ритуально: свечи, знаки на стенах, кровь по кругу… ну, всё вот это. И, кстати, говорят, раньше там находили женщин и детей, а теперь только мужчин.
Он помолчал несколько секунд и добавил, уже тише:
— Странно это всё.
Он говорил так, будто много раз прокручивал картинку в голове, разглядывал детали, а теперь просто озвучивал кадры.
Они рассмеялись почти одновременно — каждый по-своему. Иван громко, с показным надрывом, как человек, который не хочет признавать, что собственные слова его же и пугают; Артём — хрипло и коротко; Лина — с тем самым срывом на конце; Марго — мягко, почти беззвучно, скорее выдыхая, чем смеясь; Данила только слегка фыркнул, не меняя выражения лица. Смех у всех, несмотря на разницу, был из одной серии — тот, что появляется, когда произносишь вслух то, что внутри всё равно кажется слишком возможным.
— Правда это или нет, не проверял никто, — добавила Марго, поднимая взгляд от своих босых ступней, уже успевших подмёрзнуть на ночном асфальте. — Но говорят, дом иногда сам зовёт.
Фраза прозвучала без театральности, как простая констатация: кто-то слышал, кто-то ходил, кто-то возвращался, кто-то нет. Где-то на границе слышимости, со стороны старого квартала, коротко и глухо щёлкнул металл — как цепь, дёрнутая в пустом помещении, — и тут же стих.
Адам слушал, не перебивая, не вставляя привычных «сказки», «байки», «городская легенда». Внутри у него на эти слова откликался другой слой — не про людские страхи и пересказы. По мере того как Иван перечислял слухи, пространство города вокруг будто чуть съезжало: линии улиц становились менее прямыми, а его внутренняя тьма — та самая сущность под рёбрами, которую он для удобства называл голодом, — ещё недавно лениво затаившаяся, теперь медленно поднималась. Она втягивала запахи, ловила направление, где меняется плотность темноты. В грудной клетке едва заметно потянуло изнутри: там переворачивался тяжёлый, давно проснувшийся зверь — и он был им самим.
— Пошли, — сказал Иван, вскинув бутылку, будто уже подводя итог. — Всё равно спать никто не хочет.
— Конечно, хотим приключений, — усмехнулась Лина и скользнула взглядом по Адаму. — Тем более у нас теперь есть герой.
— Я — турист, — напомнил Адам спокойно, почти равнодушно.
— Ночью все туристы одинаковые, — отрезал Иван. — Пошли.
Адам кивнул — без театрального интереса и без притворного скепсиса. Он принял предложение так, словно ждал его давно. В его согласии не было ни грамма удивления: эта линия вечера всё равно вела их к подобному месту. Вопрос был только во времени.
Они двинулись в сторону старого квартала, в котором днём ещё теплилась привычная жизнь — бабки у подъездов, дети во дворах, кто-то с собаками, — а ночью оставались только фонари, крошечные забегаловки с мигающими вывесками и те, для кого эта часть города давно перестала быть просто фоном.
По дороге их тени вытягивались вдоль стен, расслаиваясь светом фонарей, и сами они тоже начинали казаться немного другими — более осязаемыми внутри собственной роли. Иван, шагая впереди и время от времени оборачиваясь, чтобы проверить, все ли идут за ним, выглядел как человек, который привык быть заводилой и прятать страх за шумом и шутками; сейчас, рассказывая про дом, он не столько веселился, сколько держался за ожидаемый от него образ.
Артём то ускорялся, то отставал на полшага; руки держал в карманах, плечи — чуть подняты, как у того, кто всё время внутренне прислушивается. Казалось, мысли у него где-то в стороне, и только широкие зрачки выдавали, что он чувствует происходящее острее, чем показывает. Его взгляд иногда поднимался к верхним этажам домов, где в тёмных окнах на мгновение вспыхивало отражение фонаря и тут же гасло, оставляя после себя странное послевкусие — как от слов, которые не успели договорить.
Марго, по-прежнему босиком, несла туфли в руках. С каждым шагом она всё сильнее ощущала кожу ступней, соприкасающуюся с шероховатым холодом асфальта: сначала просто неприятно, потом — щекотно-остро, и где-то под подушечками пальцев начинало саднить так, будто тонкую нитку провели по коже и оставили её там. Она не смотрела вниз лишний раз. Ей было достаточно того, что жжение приходит не от холода, а от мелочи, зацепившейся и не отпускающей: крошки, песчинки, стекляшки — чего-то, что не видно, но чувствуется слишком точно. Пальцы ног временами подрагивали; она делала вид, что это от прохлады, и сильнее прижимала ступню к земле, чтобы не показывать, насколько это уже «не просто странность». Мысли от этого не размывались — наоборот, держались на теле.
На одном из поворотов, когда они проходили мимо особенно тёмного переулка, Марго краем глаза увидела, как в глубине между домами на секунду отлипло от стены что-то чёрное — плотный сгусток, как смятый воздух. В ту же секунду в голове прошёл лёгкий, едва слышный вздох — и сразу же слово, простое и чужое:
— Это он.
Она резко обернулась. Переулок был пуст: только свет фонаря мазнул по мусорным бакам и сырой стене. Марго списала это на усталость и нервы — на алкоголь, на ночь, на разговоры про дом, — но фраза застряла где-то под кожей. И с каждой минутой дорога к особняку казалась всё более предсказанной — как давно начатый, но ещё не дочитанный текст, который почему-то читается сам.
Лина держалась ближе всего к Адаму. Иногда задавала короткие уточняющие вопросы — не из вежливости, а проверяя: насколько он «живой», насколько реагирует на обычные темы. Она отсека;ла лишнее, пока не останется то, что её действительно интересует. Она не просто шла в сторону дома: в каждом её движении чувствовалось деловое, почти хищное предвкушение — не «посмотреть страшное место», а забрать из него то, что она уже мысленно считает своим.
Данила двигался немного сзади, ближе к домам, и временами едва касался рукой стен — как будто проверял, держатся ли они, или просто отмечал себе опору на случай резкого поворота. Под пальцами в трещинах иногда скапливалась невидимая пыль; он машинально вытирал руку о джинсы, но ощущение сухого налёта не уходило.
После очередного поворота, миновав пару дворовых колодцев и площадей с обшарпанными фонтанами, где вода появлялась разве что в виде дождевых луж, особняк возник сразу — почти из ниоткуда. Он стоял как всплывшее воспоминание: давно существующее, долго отталкиваемое куда-то на край внимания.
Днём он, возможно, выглядел бы красиво: высокая лепнина с облупившейся позолотой, изогнутые арки над окнами, терраса с колоннами, когда-то белыми, а теперь серыми от времени и копоти; широкий парадный вход, к которому вели широкие, но местами просевшие ступени. Всё это выдавало старый, дорогой дом, переживший несколько эпох.
Сейчас, в ночном свете, он казался другим.
Выцветшие стены, затянутые сетью трещин, местами почерневших от сырости; окна, у которых стекло вздулось мутной плёнкой и отражало только тьму, без малейшей отдачи. Тяжёлая тень от дома ложилась на пустой двор так, словно он сам отказывался впускать сюда остатки городского света. Звук их шагов вдруг стал глуше — как будто поверх двора натянули невидимую ткань, приглушающую всё лишнее.
Он не выглядел заброшенным в привычном смысле — скорее забытым. Дом, у которого отняли время, но оставили внутри ожидание.
Адам остановился чуть позади остальных, будто во что-то упёрся грудью, хотя перед ним было только ночное пространство. На секунду прикрыл глаза и глубоко вдохнул — не воздух даже, а то, что накопилось здесь на уровне отпечатка. В нос ударили сырость, старое дерево, затхлая ткань, которую давно не сдвигали, и под всем этим — тонкий, узнаваемый оттенок: страх, если бы у него была собственная молекула. Чуть железом, чуть холодной водой, чуть пустыми руками, которые тянулись в никуда и так ничего не нащупали.
Его голод — внутренняя тень, которая была не придатком, а частью его самого, — отозвался сразу. Не рывком: тихим, внимательным пробуждением. Внутри чуть сжалась диафрагма, по позвоночнику вверх потянулось медленное тепло, а в кончиках пальцев появилась лёгкая сухая дрожь — знакомый отклик на места, где давно и неправильно боялись.
Уголок губ Адама едва заметно дёрнулся. Это движение нельзя было назвать улыбкой — скорее признанием: место было правильным.
— Ты это видел, да? — Иван обернулся, поймав его выражение. — У тебя, слушай, нервы вообще… Ты как будто сюда по делу пришёл.
Сказано было тоном, который ещё можно списать на пьяную браваду, но в голосе проскочило настоящее удивление, которое он не успел спрятать.
Адам не стал отвечать на оценку. Он только кивнул и первым шагнул по направлению к дому.
Они вошли во двор.
Дверь особняка оказалась не заперта — просто прикрыта. Тяжёлая, с покоробившейся краской и облезлой резьбой, она поддалась, когда Иван потянул ручку на себя, скрипнув низко и растянуто. Скрип прошёл по дому длинной трещиной, расползающейся по пустоте, и на миг всем показалось: звук уходит куда-то вверх, в холод этажей — и там кто-то отвечает ему еле слышным эхом.
Внутри их встретил широкий холл, когда-то, вероятно, парадный: высокие потолки, под потемневшей штукатуркой ещё виднелись остатки росписей — фрагменты рук, складки одежды, куски крыльев или драпировок, которые уже невозможно было сложить в цельную картину. На стенах — выцветшие обои, местами отходящие пластами, как старая кожа. В воздухе стоял застоявшийся холод: мышцы от него не сводило, но кожа на руках покрывалась сухим, невидимым мурашечным слоем, будто организм заранее пытался отгородиться.
Под ногами скрипели половицы, но по-разному: под чьими-то шагами — громко и жалобно, под шагом Адама — почти неслышно, так что становилось непонятно, то ли он ступает мягче, то ли дом пока решает, стоит ли на него реагировать. У Марго от одного особенно протяжного скрипа по икрам пробежало судорожное подёргивание: звук показался слишком похожим на тихий стон. Она машинально сжала туфли в руке — бесполезный предмет, который всё равно не наденешь прямо сейчас, не здесь, не при них.
В одном из углов холла стояло большое накренившееся зеркало в узкой, растрескавшейся раме; в нём отражались не только их силуэты, но и что-то лишнее — тень от колонны, которой в реальности не было, размытый контур двери, закрытой уже много лет. Если смотреть чуть дольше, чем удобно, начинало замечаться другое: отражения не просто «дышат» — они опаздывают. На полудолю. Плечо в зеркале доворачивается позже, чем плечо вживую; моргание в отражении приходит следом; движение головы как будто догоняет уже сделанный шаг.
— Ну красота же, — пробормотал Иван, заходя дальше и оглядываясь, как хозяин, который ведёт гостей по давно знакомому месту. — Я же говорил.
Лина остановилась ближе к центру, развернулась к остальным, и в её взгляде вспыхнула та самая искра, которую Адам уже успел заметить раньше, — не просто азарт, а рабочая концентрация. Она будто примеряла дом к себе: где у него слабые места, а где — входы.
— Предлагаю сыграть, — сказала она отчётливо. Она не повышала голоса, но слова легли по помещению, как метки. — Квест.
Иван сразу вскинул бровь.
— В каком смысле?
— В самом прямом, — Лина чуть улыбнулась. — Адам — игрок. А мы — аниматоры. Разбредаемся по дому, прячемся, готовим ему «страшилки». Пугаем как можем. Кто лучше справится — тому плюс.
Она сказала это легко, но Адам почувствовал: при этих словах в доме что-то щёлкнуло — не громко, а внутри. Он будто принял предложенный сценарий, хотя исход у него давно был свой. Воздух стал плотнее, шагов на мгновение не слышно, и даже пыль в луче фонарика, пробившемся из приоткрытой двери, застыла, не оседая.
— Посмотрим, какой ты крутой, — добавил Иван, хлопнув Адама по плечу чуть сильнее, чем требовала шутка, и улыбнулся слишком широко.
Артём фыркнул, но глаза у него оживились; Марго чуть сдвинулась к стене, стремясь остаться ближе к точке обзора; Данила молча посмотрел вверх, оценивая, сколько там этажей и где лучше всего занять позицию. На мгновение в тишине послышался лёгкий, чужой шорох — не от них и не от ветра.
Адам усмехнулся — на этот раз уже без попытки скрыть лёгкое любопытство.
— Посмотрим, — повторил он.
В его голосе не было ни вызова, ни бравады: только спокойная готовность войти в любую роль, которую ему предлагают, если она всё равно ведёт туда, где ему нужно быть. Внутри его голод развернулся чуть шире, вписывая в себя очертания лестниц, коридоров, пустых комнат — как карту.
Дом прислушивался. И, кажется, только он один уже понимал, что эта «игра» движется не по тем правилам, которые они считают своими.