Шнурович

Инструментальный участок Металлического завода размещался под крышей левого пролета первого цеха, окнами выходя на улицу Ватутина. Эти помещения называли «галеркой». В огороженном пространстве стояли четыре токарных, два фрезерных станка и один маленький шлифовальный. За временной стенкой помещались раздевалка и конторка мастера участка.

Моим наставником на период токарного ученичества назначили Аркадия Иванова. Он многое показывал мне в первые дни, подсказывал последовательность обработки деталей по чертежу, помогал заправлять сверла и учил затачивать резцы. Конечно, многое пригодилось из школьных уроков труда и отцовского обучения. Работал я пять дней в неделю, а четыре из них должен был ездить в институт. Я быстро втянулся, и все было неплохо, пока после первого месяца мои учителя не стали приобщать меня к своему братству.

Токаря держались обособленно, работали быстро и, хотя выпивали почти каждый день, норму выполняли. Потому начальство и держалось за квалифицированных рабочих — заменить их было некем. А еще они успевали делать халтуру — подсвечники на три свечи, вытачивая детали из бериллиевой бронзы, которая после полировки мало отличалась от золота. Основания для подсвечников тоже изготавливали на токарном станке из бакелитовой фанеры, походившей на красное дерево. Всем процессом — от поиска материалов до реализации — управлял рыжий Витька Захаров, крупный мужик с маленькими глазами и тонкими губами. Доходом он делился со своим коллегой-станочником Аркашей, но всегда по своей, только ему понятной пропорции, что злило простоватого Аркашку, внешне напоминавшего актера Бориса Бабочкина в роли Чапаева.

С каждой получки Аркаша отдавал Витьке до половины зарплаты. Деньги на выпивку он занимал в течение месяца, и долги неумолимо росли, каждый раз пугая своей суммой в день получки. Аркаша с подозрением относился к подсчетам своего кредитора и всякий раз требовал пересчитать долг, переспрашивая, учел ли тот в том месяце проданные подсвечники. Они громко ругались. Аркаша обижался, а Витька в таких случаях стоял невозмутимо, облокотившись на металлический шкаф у станка, и огрызком карандаша водил по записям в тетрадке, где по датам были расписаны кредиты.

Любимым словом Витьки было «шнурович» — так он называл людей, недостойных его внимания. Но к Аркаше это не относилось: только он мог филигранно выводить радиусы на основании подсвечников, которые они потом продавали прямо на заводе. Многие служащие знали, где их делают, и заказывали или себе, или в подарок — вещица была красивой по тем временам, когда любую оригинальную вещь нельзя было просто купить в эпоху тотального дефицита.

Я тоже не удержался и приобрел себе такой подсвечник. Но поскольку с электричеством в городе перебоев не было, он так и простоял на серванте в родительской комнате без свечей, как память о моем заводском взрослении.

Во время рабочего дня за спиртным обычно бегал слесарь-ремонтник Костя. Ему одному разрешалось выходить за проходную, а в течение дня он чаще скучал без дела. Бутылки поднимали тельфером в ведре через окно — делали это быстро, а учитывая, что улица за окном была малолюдной, охрана не замечала этих трюков.

В проходной завода всегда досматривали сумки — руководство безуспешно боролось с пьянством. За риск гонцу полагалось пятьдесят грамм с бутылки водки и сто — с вина. К концу смены, сбегав три-четыре раза в магазин, Костя Рыжий с трудом держался на ногах и где-нибудь прятался, что в условиях его повременной работы было простительно.

Труднее было токарям. Если Витька перебирал, то привязывал себя кушаком спецовки к ручке суппорта или делал вид, что изучает чертеж на тумбочке, упираясь локтями в крышку и удерживая равновесие.

Выпивали они с Аркашей тоже забавно. Встав у железной тумбочки, будто что-то обсуждая, один из них скрытно наливал стакан на полке, а потом, быстро присев на корточки, опрокидывал содержимое прямо в гортань. Закусывать не разрешалось. Сушку, лежавшую на салфетке, просто нюхали, даже если пили водку.

Сложившаяся обстановка на участке была скорее исключением, а не правилом для завода. Мастер закрывал глаза на проделки токарей и слесаря, поскольку замены им не находилось — сказывались низкая зарплата и постоянное повышение норм, которое по замыслу начальства должно было увеличить производительность труда. Но за четыре месяца моей работы мне показалось, что ничего не изменилось.

Уже после моей первой зарплаты в октябре Аркаша с Витькой отвели меня в сторону и сказали, что мне надо проставиться. Иначе выходило, что своих наставников я не уважаю. Я не стал противиться и дал Косте Рыжему четыре рубля на бутылку водки. Отказываться от традиции «посвящения» в станочники не входило в мои планы — впереди предстояло еще три месяца работы в одном коллективе.

Когда горючее было доставлено, невозмутимый Витька подмигнул мне правым глазом и кивнул в сторону тумбочки у своего станка. Я, оглянувшись на окно конторки мастера и не увидев головы Николая Григорьевича, подошел. На полке стоял граненый стакан, заполненный на три четверти.

Конечно, для меня это был не первый случай употребления водки — подобное случалось прошлым летом на даче. Но в городе, да еще на производстве, мне предстояло сделать это впервые. Я заправски присел за тумбочкой и медленно осушил стакан. Мне никогда не доставляло удовольствия пить водку! В этом процессе я не видел ни вдохновения, ни романтики, не говоря уже о снятии усталости — откуда ей взяться в восемнадцать лет? Алкоголь опустился в желудок, наполненный комплексным обедом, а не наоборот, поэтому усвоение затянулось до конца рабочего дня.

Но на этом мое посвящение не закончилось. После смены Витька с Аркашей затянули меня в битком набитый автобус, чтобы доехать до ближайшего метро. Но по приезде не отпустили, а, быстро купив в переполненном гастрономе у вокзала бутылку красного портвейна, нырнули в подъезд жилого дома. Там на площадке между вторым и третьим этажами, на подоконнике, мне налили стакан, постоянно поторапливая. Больше всего поражала скорость действий моих друзей — она полностью отрицала поиски здравого смысла в таких возлияниях. Может, им просто нужно было «уколоться и забыться» до приезда домой, где разгневанные жены наверняка устраивали «разбор полетов», глядя на итоги упорного труда «измученных» мужей? Они стремительно выпивали свои доли и, быстро попрощавшись, разбегались: Аркашка торопился на электричку до Белоострова; Витька спускался в метро, чтобы уехать в Купчино; а мне нужен был автобус на север.

На следующее утро все повторялось, с редким исключением, когда Витька мог громогласно объявить об одностороннем моратории:
— Послезавтра три дня будет, как я бросил пить!

И все же им не удалось сделать из меня единомышленника.
— Студент! Что с него возьмешь? — восклицал Витька. — Одно слово «шнурович»! Ты это учти, что к Новому году, когда практика закончится, проставиться все равно придется по полной! Не зря же мы тебя тут уму-разуму учили! Да, Аркаша?

Аркашка улыбался в усы и, поворачивая голову в мою сторону, бесхитростно подмигивал:
— Конечно, Витя!

Хотя по его поведению было понятно, что и ему не слишком нравилась жизнь от получки до получки, где единственной радостью оставался период от ежедневного озарения до отхода ко сну…

Уже тогда я пришел к выводу, что сделаю все, чтобы получить высшее образование.

23.11.2025 ;;18:02 — 11.01.2026 22:30