Аура

Я захожу в гости к Саше, она моя девочка-друг. Не «подруга» — именно девочка-друг. У неё есть муж и двое детей. И по пятницам у нас киноклуб. На троих взрослых и двух подростков.

Мы едим попкорн, пьём колу и пиво. Пиво взрослым, конечно. Смотрим кино, обсуждаем. Считается, что это помогает мне, как старому другу, пережить развод. Создаёт иллюзию семьи, где тебя ждут. На самом деле, наша дружба началась лет пять как. Саша — это я в женском обличье. Мы похожи и внешне, и внутренне: одинаково циничны, одинаково устали, только у неё — семья, а у меня — пустая квартира. Как выяснилось, росли в одном районе, чтобы потом узнать об этом, встретившись в другом городе.

У нас дружба. Она любит мужа. Наверное. Мы не обсуждаем это. Мы обсуждаем книги и кино. Я даже не знаю, счастлива ли она в браке. Но выглядит всё прилично. Никаких драм. Муж — слегка флегматичный здоровяк. Никита. Кит. Ему подходит имя Кит — огромный, невозмутимый.

На этот раз она встречает меня одна. Кит с детьми поехал проведать мать, она подвернула лодыжку. Я знаю, что отношения у Саши со свекровью сложные, поэтому лишь киваю — мол, понимаю, повезло тебе с передышкой. Мы оставались наедине и раньше. И ничего такого.

Она ставит чайник, сервирует столик перед телевизором, но сегодня мы почему-то не торопимся. Краем глаза замечаю на комоде беспорядок — кучу парфюма, будто их перебирали и забыли убрать.
— Ты что, лавку открываешь? — спрашиваю я.
— Да, порядок наводила, не успела закончить, — говорит она, и голос у неё отстранённый.
Я киваю и подхожу. Рассматриваю флаконы. Я в них не разбираюсь. Но натыкаюсь глазами на один — в виде большого, гранёного изумруда. Тяжёлый, холодный на ощупь, он похож на артефакт.

Интересно.

Она замечает мой интерес. Подходит сзади так тихо, что я вздрагиваю. Берет флакон у меня из рук. Её пальцы касаются моих — сухие и горячие. Она щёлкает дозатором, брызгает себе на запястье. Движение резкое, ритуальное. Потом протягивает руку мне под нос.
— Нюхай.

Пахнет. Но не цветами. Пахнет тиной. И полынью. Пахнет мокрыми камнями на дне омута. Русалками. И безысходностью. Странно. Завораживающе. От запаха слегка кружится голова.
— Я никогда на тебе его не нюхал, — признаюсь я.
— Я раньше его любила, — говорит она, смотря в стену. — Давно. Ещё до всего этого.
— А какая ты была раньше? — спрашиваю я.

Она не отвечает. Она берёт меня за руку. Берёт не как подруга, а как следователь ведёт задержанного. Её хватка твёрдая. Она ведёт меня в спальню. В чужую спальню, с огромной кроватью и фотографиями семьи.
— Раздевайся, — говорит она.
Властно? Да, пожалуй. В её голосе нет места вопросам. И я раздеваюсь. И слушаюсь. Потому что она не оставляет выбора. Потому что в какой-то извилине мозга понимаю: я сам этого ждал. Ждал,что наша дружба может перерасти во что-то большее. Безумное, неправильное, прекрасное.

Потом, когда мы лежим обессиленные, а вокруг витает густой запах полыни, пота и похоти, я смотрю в потолок и думаю, что теперь всё иначе. Теперь всё сломано.

До приезда мужа и детей мы успеваем одеться и принять благообразный вид. Она проветривает спальню. Мы сидим на диване и смотрим сериал. На экране что-то происходит. В голове у меня носятся мысли испуганными птицами: Что это было? Что теперь?

Будущее покажет, что это почти ничего не значило. Или значило всё. С тех пор иногда она пишет мне посередине рабочего дня. Коротко: «В семь. Твоя.» И назначает свидание в моей квартире. Приезжает. Пахнет своей полынью. И командует. Владеет. На час, на два.

Однажды, уже после, когда мы лежали в моей полутемной спальне, она сказала это просто, как констатацию погоды:
— Я его никогда не любила. Кита. Ты же понимаешь?
Я кивнул в полутьме, хотя не был уверен.
— Я знала, что это правильно. Порядочный. Надёжный. Будут дети, будет дом. Я просто... заставила себя. Как заставляют есть безвкусную, но полезную еду. Думала, привыкну. Привыкла к тлению.
Она повернулась ко мне, и её глаза в полусумраке блестели, как у зверя из норы.
— А ты... ты — мой бунт. Моя вредная привычка. Моя настоящая, неправильная жизнь.

Сначала я не поверил. Показалось слишком пафосным, слишком удобным оправданием. Потом подумал: «Надо же, как удобно устроилась. И семья, и отдушина». А потом, через несколько таких встреч, когда её запах уже не выветривался из моей квартиры и её команды стали законом, я вдруг понял. Понял, что я — не судья. Что я пропал. Погиб. Влип в неё по самые уши. Что я полюбил эту её ярость, эту власть, эту ненасытность, выросшую из пустоты. Полюбил её саму — изломанную, лживую, отчаянную. И что теперь никогда, даже если она сама захочет, я не смогу её отпустить. Я стал её самым надёжным пленником. Добровольным и обречённым.

А потом она уезжала обратно к своему Киту и детям.

Парфюм называется «Аура». Я узнал. Странное название. Мистическое. Когда она уезжает, подушки пахнут этой Аурой. И я тоже ей пахну. Я моюсь, но этот запах будто въелся в кожу. И мне это… нравится. Это её клеймо.

А по пятницам у нас киноклуб. Мы сидим на диване и смотрим кино. Кит что-то комментирует. Дети щёлкают попкорн. И между нами, на полу, сидит Её Величество Любовь. Та самая, с запахом полыни и тины. И ухмыляется мне, только мне одному, зная все наши секреты. И я ухмыляюсь ей в ответ. Потому что игра началась. И я уже не могу, да и не хочу, из неё выходить.