Коммунальные проблемы, как милосердие

Санкт-Петербург в тот год выглядел так, будто его давно не ремонтировали — ни снаружи, ни изнутри. Свинцово-серое небо висело низко, как потолок на коммунальной кухне, дождь моросил с упорством мелкого чиновника, а ветер гулял по улицам, заглядывая в душу без спроса.

Подъезды были обшарпанные, с облупленной краской цвета усталости, с перилами, липкими от чужих лет, и запахом, в котором смешались кошки, капуста и судьбы. Лампочки мигали так, словно сомневались, стоит ли вообще освещать происходящее, ну или просто поджидали запоздалого эпилептика.

В одном таком доме, в коммуналке, длинной и запутанной, как чужая биография, жила девушка. Назовём её Анной — имя в Петербурге не принципиально, здесь все живут под псевдонимами.

Каждое утро Анна просыпалась с твёрдым, выстраданным намерением покончить с собой.

Не театрально, не назло, а спокойно, по-деловому — как человек, решивший наконец разобрать балкон. Жизнь казалась ей делом чрезмерно хлопотным, а город не предлагал альтернатив.

Но покончить с собой Анне решительно не удавалось.

В первый раз она решила повеситься — практично, без лишнего шума — на трубе в ванной. Труба выглядела надёжной, видела многое и, по слухам, держала дом с семидесятых непонятно только какого века. Однако в решающий момент она не выдержала философского груза бытия и лопнула.

Квартиру мгновенно залило кипятком — тем самым, которого никто не видел уже полгода и который считался коммунальной легендой, вроде домового или работающего дворника.
Анна стояла в облаке пара, живая, ошпаренная и с неожиданным ощущением, что смерть опять не по графику.

На следующий день она решила вскрыть вены — сидя на унитазе, как человек, уважающий гигиену и порядок. Но стоило ей устроиться, как сантехника, обидевшись на общее настроение, взбунтовалась.
Унитаз издал звук, полный социального протеста, и начал извергать своё содержимое с такой убедительностью, что Анна, забыв обо всём, спасала пол, тапки и остатки человеческого достоинства.

В другой день она подумала о газе — но газа не было. Зато пришёл сосед-философ, бывший инженер, и сообщил, что газ перекрыли “временно, но концептуально”, потому что кто-то опять что-то у кого-то украл, скорее всего то ли вентиль, то ли редуктор а это, по его мнению, симптом эпохи.

Анна согласилась. Эпоха действительно мешала.

Попытка выбросится в окно не сложилась по причине того, что заклинило древнюю раму.

Когда она попробовала просто лечь и не вставать, начался скандал из-за очереди в ванную. Когда задумалась о таблетках — отключили свет, и соседи устроили экстренное собрание на кухне.

Коммуналка жила.
Текла.
Кричала.
Требовала участия.

Прошёл месяц. Потом год.

Анна всё ещё жила в той же коммуналке, всё ещё ходила по тому же обшарпанному подъезду, всё ещё смотрела на то же свинцовое небо. Мысль о самоубийстве по-прежнему приходила к ней по утрам — как старая знакомая, без сюрпризов.

Но каждый раз ей мешали трубы, соседи, кипяток, свет, вода, собрания жильцов и жизнь в целом — упрямая, неуклюжая, но чрезвычайно настойчивая.

Анна так и не покончила с собой.

Не потому, что жизнь стала лучше.
А потому что в Петербурге коммунальные и бытовые проблемы всегда оказываются быстрее.

А это, как известно, тоже форма спасения.