Соседка- медиум и ее призраки...

Маргарита сидела в кресле напротив одной, очень взволнованной женщины лет пятидесяти, Клары Семеновны, а  слушала сейчас не ее, а того, невидимого ни для кого,  кто стоял за ее спиной:

— «Скажи ей, что я не сержусь за разбитую вазу. Ту самую, синюю с птицами. Это я сам ее как то толкнул, когда побежал за котом. Просто не успел тогда ей в этом  признаться!».

Маргарита сделала глубокий вдох, переводя взгляд с призрака худощавого мужчины в застиранной домашней толстовке на эту живую женщину:

— Ваш сейчас отец… Он просит передать Вам, что не сердится за ту вазу. Синюю, с птицами! Говорит, это он сам ее задел, когда гонялся за котом. Просто постеснялся потом в этом признаться!

Лицо Клары Семеновны исказилось. Сначала от изумления, потом от волны нахлынувших чувств. Она закрыла лицо руками, ее плечи затряслись:

— Папочка… Это так на него похоже! Он до последнего винил кота Маркиза, а я на него накричала тогда сильно… Боже, как же мне теперь жаль…

Призрак улыбнулся,  его контуры стали чуть размытее, чуть прозрачнее. Он помахал дочери рукой и начал медленно растворяться в воздухе, как сахар в воде. Задание было выполнено, беспокойство дочери  снято...

После сеанса, проводив успокоенную, но опустошенную клиентку, Маргарита почти упала на диван. Ее собственная опустошенность была иного рода, это было,  как после долгого плавания против сильного  течения. Призраки эти редко были зловещими или вовсе  страшными. Чаще  просто потерянными, застрявшими, как бы невысказанными когда то...
Она была для них живым мегафоном, переводчиком с языка их тишины на язык слёз и облегчения для живых людей, родственников, друзей...
Этот дар, доставшийся ей по наследству от бабушки-цыганки, был одновременно и как бы  проклятием, и смыслом ее же  жизни. И даже какой то  гарантией тотального одиночества...
Ее одиночества...

Кто захочет встречаться с девушкой, которая за ужином может внезапно ему сказать:

— «Извини, за твоим левым плечом стоит твой дедушка. Он недоволен, что ты бросил учебу в  медицинском институте»?

Квартира ее уже как то давно пропахла пылью многих  веков и мимолетными чувствами  чужих жизней. Маргарита называла это для себя «запахами  эха судеб».

Она жила в старом, но уютном доме с толстыми стенами и шепотом истории в каждой его щели. И ее мир, состоявший из полупрозрачных теней и тихих потусторонних  голосов, был нарушен неделю назад. Сверху, в  квартиру на этаж выше ее, переехал новый сосед...

Она столкнулась с ним в подъезде, когда буквально бегом выбежала за хлебом и влетела в его твердую, как камень, грудную клетку. Упавшую ее сумку поднял уже  он...

— Осторожнее, — его голос был низким, бархатным, и от него по спине пробежали мурашки. — Вы не ушиблись?

Она подняла глаза и… потеряла дар речи на несколько секунд. Он был не просто красив. Он был воплощением какой-то первобытной, земной привлекательности. Высокий, широкоплечий, с темными, чуть растрепанными волосами и серыми глазами, которые смотрели на нее с легкой иронией и нескрываемым мужским интересом. Он пахнул свежим воздухом, душистым  мылом и чем-то еще, совершенно не призрачным...

— Маргарита я, спасибо Вам!, — выдохнула она, принимая сумку.

— Глеб, — улыбнулся он. Улыбка была его просто ослепительной. — Новый Ваш сосед сверху. Заселился только вчера...

— Добро пожаловать, — пробормотала она, чувствуя, как горит лицо. И тут же, как всегда, ее внутренний радар дрогнул. За спиной Глеба, в полумраке лестничной клетки, мелькнуло пятно какого то холода. Смутный силуэт старушки в платочке. Маргарита автоматически скосила глаза, пытаясь это рассмотреть поподробней...
Старушка покачала немного головой и исчезла...

— С Вами всё в порядке? — Глеб нахмурился, следуя за ее взглядом. — Вы что-то там  увидели?

Маргарита резко вернулась в реальность:

— Осторожно!, —  шептал ей какой то  внутренний голос. — Осторожность нужна!

— Нет, просто Вам показалось... Спасибо еще раз!

Она рванула к своей двери, оставив его стоять с легким недоумением...

Они сталкивались еще пару раз, в лифте, у почтовых ящиков. Каждая встреча была для Маргариты маленьким каким то  испытанием. Глеб был обаятелен, остроумен, но  казался ей смертельно опасен для ее же  душевного покоя. Он работал где-то в IT, был рационалистом до мозга костей, обожал научно- популярные книги, журналы и, как потом выяснилось, терпеть не мог «всякую эзотерическую чушь»!
Вот это и была ее внутренняя  осторожность!

Это всплыло еще раньше, случайно, когда она, вынося мусор, услышала, как он разговаривает с кем то  по телефону:

— Дааа, ты представляешь, внизу живет какая-то… медиум, что ли. Бабки всякие к ней ходят. Ну, знаешь, как шарлатаны, которые на горе многих  мамочек деньги делают! Жалко, девчонка вроде симпатичная, а мозги ее, видимо,  запудрены сильно!

Маргарита замерла за поворотом, словно получила удар в солнечное сплетение.

«Симпатичная». «Шарлатан». «Мозги запудрены»!

Каждое его слово ее сильно жгло. Обычно она пропускала такое мимо ушей,  мир скептиков был ей давно знаком. Но от него?… это ранило еще глубже. Глупо, нелепо, но это было так...

В ней закипело что-то упрямое и обидчивое. Доказать!
Надо доказать ему. Но как? Призраки ведь не являлись по заказу, как такси. Они приходили, когда им было нужно, и говорили то, что считали важным. Нельзя было просто щелкнуть пальцами и предъявить Глебу какое то привидение...

Но был один способ. Старый, рискованный, еще бабушкин ритуал.
Ритуал «Чистого зеркала»...

Он использовался только в самых  крайних случаях, для связи с особенно упрямыми или слабыми людьми, или чтобы доказать свою истинную связь с миром иного упоротого скептика.
Ритуал требовал полной концентрации, определенных трав, свечей… и абсолютной наготы медиума!

— «Тело твоё должно быть чистым сосудом, без всяких преград между мирами, как чистое зеркало, отражающее всё  иное», — говорила ей бабушка. Маргарита никогда его не проводила. Ей не было нужды что-то доказывать платящим ей  клиентам. Но теперь эта нужда появилась. Острое, жгучее желание стереть эту снисходительную ухмылку с красивого лица Глеба. Показать ему настоящий мир. Ее мир...

Идея была просто безумной. Пригласить его на сеанс. Под благовидным предлогом,  например, помочь найти потерянную вещь его покойной бабушки (у всех ведь есть покойные бабушки!). Подготовить всё. И… провести ритуал. Он увидит всё своими глазами. Услышит голос, меняющийся в ее устах. Поверит. А ее нагота… будет просто необходимой частью этого  процесса, как бы медицинской процедурой. Сугубо профессиональной!

Чем больше она обдумывала план, тем безумнее он ей казался. Но образ Глеба, говорящего по телефону, не давал ей покоя...

Она встретила его, якобы,  «случайно» у подъезда, когда он возвращался с работы:

— О, Глеб, привет! Слушай, у меня к тебе есть немного странная просьба!

Он остановился, озадаченный:

— Давай, говори!

— Я… занимаюсь одной исторической реконструкцией. Старые городские легенды. И мне нужен для этого… как бы  контрольный субъект. Человек совершенно неверующий во всё потустороннее. Чтобы проверить одну методику. Без оплаты, чисто для науки. Ты как раз идеально подходишь мне для этого!

Глеб поднял бровь, уголок его рта дрогнул в усмешке:

— Методику? Ту самую, где  «бабушки-призраки рассказывают, где лежит заначка»?

Маргарита дернулась:

— Нет! Более сложную. Ритуал чистого контакта. Если он не сработает на тебе, значит, я что-то не так делаю. Поможешь?

Он смотрел на нее, и в его глазах явственно  читался интерес. Не к ритуалу, а как бы уже к ней. К этой странной, загадочной соседке, которая предлагала ему сейчас нечто столь эксцентричное.

— И что мне нужно делать?

— Просто прийти. Сидеть. Смотреть. И задавать вопросы. Любые. Чем личнее и неожиданнее,  тем лучше. Это как бы  проверка на подлинность сказанного...

— Звучит, как развод на исповедь, — рассмеялся он.

— Это не исповедь. Это просто  эксперимент. Договорились? Завтра в восемь вечера?

Глеб почесал затылок, всё еще улыбаясь:
 
— Ладно, почему бы и нет. Буду Вашим подопытным кроликом-скептиком. Только чудеса пообещайте!

— Обещаю, — тихо сказала Маргарита и быстро зашла в подъезд, чтобы он не увидел, как у нее горят щеки и дрожат руки.

Весь следующий день она готовилась. Вымыла квартиру до блеска, проветрила. Расставила свечи,  не черные, а белые и голубые, свечи чистоты и правды. Развесила пучки сушеной полыни и зверобоя. Приготовила чай из успокаивающих трав. Надела свой самый простой, почти монашеский, белый льняной сарафан. Ей нужно было выглядеть очень серьезно, профессионально!

 Она очень боялась. Боялась, что этот  ритуал не сработает. Что духи не придут на зов этого  «чистого зеркала» ради простого доказательства этому  скептику. Боялась его насмешек еще больше. Но больше всего она боялась того, что ему предстоит увидеть. Ее. Такую, какую он бы никогда не увидел в обычной жизни...

Ровно в восемь раздался звонок. Глеб вошел, огляделся с любопытством:

— Никаких хрустальных шаров и черепов? Разочаровываете!

— Они только в кино, — сухо ответила Маргарита. — Садись. Вот сюда...

Он сел в кресло напротив ее рабочего места,  низкого диванчика, покрытого простым покрывалом. Между ними стоял низкий столик со свечами.

— Правила просты, — начала она, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. — Я войду в транс. Мое тело и голос могут стать как бы  проводником. Задавай любой вопрос, обращаясь не ко мне, а… просто в пространство. К тому, кто захочет тебе ответить. Вопрос должен быть правдивым, из твоей жизни. Чем он личнее,  тем выше шанс, что откликнется кто-то из твоих… когда то ушедших!

— Из моих ушедших? — Глеб усмехнулся. — Ладно. Начнем Ваше шоу!

Маргарита закрыла глаза, стараясь не обращать на него внимания. Она сосредоточилась на дыхании, на пламени свечей за закрытыми веками, на тихом шуме мира за стенами. Она начала читать про себя старые слова, заклинание-приглашение, обучавшее открывать врата. Постепенно привычные очертания комнаты поплыли, звуки стали приглушенными. Она чувствовала холодок, бегущий по коже. Это был уже некий Знак!

Но духи пока ещё медлили. В воздухе висело лишь смутное их  ожидание...

— Ну что, уже кто-нибудь есть? — раздался голос Глеба. В нём не было никакой злобы, лишь легкое, едва заметное  издевательство...

Маргарита не ответила. Она поняла, в чём сейчас  проблема. Она сама!
Ее смущение, ее страх, ее нелепое влечение к нему,  всё это создавало какой то барьер. Белое льняное платье вдруг стало казаться ей непроницаемой бронёй, мешающей энергии течь. Ритуал требовал чистоты. А чистота,  это и есть  уязвимость. Полная, абсолютная...

Сердце бешено колотилось в груди. Это было почти  безумие... Совершенное, окончательное безумие!

Она встала. Ее сейчас движения были медленными, как во сне.

— Что-то не так? — спросил Глеб, и в его голосе впервые прозвучала какая то тревога.

Маргарита не ответила. Она отвернулась от него, к слабому свету свечей. Ее пальцы нашли завязки сарафана на плечах. Развязала. Ткань, шелестя, соскользнула вниз, сложилась у ее ног мягким белым кольцом.
Под сарафаном ничего больше не было...
Воздух комнаты, прохладный и наполненный запахами трав, коснулся ее кожи. Она почувствовала мелкие мурашки на обнаженном теле...

Это было пока совсем не эротично. Это было даже как то  страшно. Так страшно, что у нее  перехватывало дыхание. Она стояла спиной к нему, абсолютно обнаженная, и чувствовала его взгляд, прилипший к ее спине, к изгибу талии, к линиям бедер. Тишина в комнате стала густой, как смола...

— Маргарита… что ты… — его голос был сейчас какой то даже хриплый, лишенным всей прежней иронии...

— Ритуал… этого требует… — ее собственный голос прозвучал чужим. — Чистого сосуда! Ничего между мирами!

Она медленно повернулась к нему...
Не смотря на него. Глядя куда то сквозь него, в точку пространства за его спиной. Она должна была продолжать... Теперь или никогда! Она опустилась на покрывало, приняв позу, которую показывала ей когда то бабушка — сидя на коленях, с прямой спиной, руки лежат ладонями вверх на бедрах. Грудь вперед, подбородок слегка приподнят. Поза открытости. Поза полной  беззащитности...

Она закрыла глаза. И теперь, без преград, энергия хлынула сквозь нее, как ледяной ветер. Комната наполнилась сразу разными  шепотами. Тени везде  задвигались, замелькали... Она больше уже ничего и никого не стыдилась. Она была сейчас  инструментом. Зеркалом...

— Задавай… свой вопрос, — сказала она, и ее голос уже звучал иначе — глубже, отстраненнее, спокойнее...

Глеб молчал. Она почувствовала, как он смотрит на нее. Не как скептик на шарлатанку. А как мужчина смотрит на женщину, тем более полностью обнажённую!
Этот взгляд был физически ощутим, жгучий, исследующий ее, полностью  потрясенный. Он видел сейчас не медиума. Он видел ее тело в мягком свете свечей: роскошные ее изгибы, гладкую кожу, темные волосы, рассыпавшиеся по плечам. Он видел эту ее красоту, которую не ожидал даже увидеть!

— Глеб, — повторила она, уже почти не своим голосом. — Вопрос задавай!

Он передернулся.... Голос его как то даже  сорвался:

— Хорошо. Ладно. Пусть… пусть мне скажут… — Он искал что-то самое личное, самое болезненное, проверяющее. — Пусть мне скажут, что было в коробке, которую я закопал на даче в десять лет. Ту, синюю, из-под обуви. Никто в мире этого не знает. Даже я уже почти про это  забыл!

И в этот момент Маргарита почувствовала, как что-то входит в нее. Не грубо, а мягко, как вода в пустой кувшин. Холодок разлился по жилам. Ее губы дрогнули сами по себе. Она открыла глаза...

И Глеб увидел, что это не ее глаза. Взгляд был чужим, детским, озорным и немного испуганным...

Голос, который вышел из ее губ, был совсем тонким,и каким то  мальчишеским:

— Глебик, дурачок!
Там же не одни головастики были. Там была та бабушкина брошка, которую ты сломал. С синей бусинкой. Ты испугался, что тебя накажут, и закопал всё вместе. А жалко только потом стало и головастиков, и эту  брошку… Мама потом искала ее всю осень!

Глеб даже замер. Лицо его сразу  побелело. Он откинулся в кресле, как от удара:

— Нет… Этого не может быть…

Голос Маргариты (или не ее?) продолжал, с детской укоризной:
— А еще ты сверху положил свою самую красивую машинку, красную «Волгу». Чтобы… чтобы им там не было скучно. И плакал, когда всё это закапывал...

Глеб вскочил. Он смотрел на обнаженную девушку, из чьих уст лилась его собственная, давно похороненная тайна. Красота ее тела, шок от ее  наготы, потрясение от услышанного,  всё смешалось в один взрывной коктейль. В его глазах рухнула какая то стена. Стена рационализма, скепсиса, уверенности. И за ней открылось нечто огромное и пугающее. И прекрасное!

Он увидел призрак. Не в воздухе. Он увидел его в ее изменившихся глазах, в чужом этом  голосе. И это было уже совсем  неоспоримое для него доказательство реальности происходящего!

А потом его взгляд снова упал на нее. На Маргариту. Дрожащую, бледную, невероятно уязвимую и невероятно прекрасную в этот миг чистого, нечеловеческого контакта. Восторг открытия, ужас перед неизведанным и внезапная, дикая, всепоглощающая волна влечения нахлынули на него одновременно...

Он не просто поверил в этих  призраков...

Он почти влюбился. В нее! Прямо в эту же секунду!

Голос умолк...
Маргарита неожиданно громко ахнула, как человек, вынырнувший из ледяной воды, и согнулась пополам, охватив себя руками. Дрожь била ее мелкой, неконтролируемой дрожью. Холод, исходивший теперь изнутри, был почти  пронизывающим. Она сейчас  не соображала, где находится, забыв о своей наготе в этом  пост-трансовом опустошении...

Перед ней стоял Глеб. Бледный, с расширенными зрачками. Он смотрел на нее, но взгляд его был обращен вовнутрь, в потрясенный, ломающийся вокруг него мир...

— Брошка… — прошептал он хрипло. — С синей бусинкой. Она любила ее… Мама потом говорила, что, наверное, ворона утащила… Я… я даже машинку свою  позабыл…

Он медленно поднял на нее глаза. И в них теперь читалась не насмешка, не скепсис, а благоговейный ужас и какое-то дикое, первобытное любопытство...

— Маргарита… — его голос сорвался. Он сделал шаг вперед.

Она инстинктивно отпрянула, наконец-то осознав свое положение. Ее руки беспомощно взмахивали, пытаясь ими  прикрыть свое  тело. Стыд, жгучий и всепоглощающий, накатил на нее следом за этим холодом...

— Выйди, — выдавила она, не глядя на него. — Пожалуйста… выйди!

Но Глеб не ушел. Он сорвал с вешалки у входа ее большой шерстяной плед, мягкий и теплый, и, осторожно, как будто приближаясь к дикому, раненому зверю, накинул ей на плечи.

— Замерзнешь, — сказал он просто, и в его голосе прозвучала новая нота, какая то  забота, почти что неожиданная нежность...

Маргарита закуталась в него, дрожа, не в силах вымолвить слова. Глеб  не уходил. Он стоял на коленях перед ней, на расстоянии вытянутой руки, и смотрел...

— Это было… это был я? Тот мальчик? — спросил он тихо.

— Эхо тебя. Твоя память… или его тоска по тем головастикам… — она говорила с трудом, зубы ее  стучали. — Духи… они редко бывают цельными личностями. Чаще всего  сгустками эмоций, сильных воспоминаний!

— Ты всё видела? Как я плакал?

— Нет. Я… это чувствовала. И говорила то, что он… оно… вкладывало в меня!

Глеб медленно покачал головой:

— Я тебе сейчас верю. Я это  видел. Я слышал. Это… это было так реально!

В его признании не было торжества. Было целое потрясение. Как у человека, узнавшего вдруг, что все законы гравитации,  лишь локальная чья то  шутка.

— А теперь… ты веришь, что я не шарлатан? — в голосе Маргариты прозвучала горькая нотка.

Он посмотрел на нее. Взгляд его скользнул по ее лицу, по прядям волос, прилипших ко лбу, по краю пледа, плотно обнимавшего ее тело. И в этом взгляде не было ни капли прежней иронии. Было что-то намного более опасное:

— Я верю, что ты не шарлатанка, а  самая невероятная женщина, которую я когда-либо встречал. И самая красивая!

Слова его повисли в воздухе. Маргарита мгновенно почувствовала, как ее жар сменил сразу этот ледяной холод. Она покраснела до корней волос:

— Это… это был всего лишь ритуал. Процедура такая!

— Я знаю, — быстро сказал он, но его глаза говорили совсем другое. Они ей говорили, что он видел не процедуру. Он видел сейчас  женщину. И она ему безумно понравилась. — Спасибо. За то, что мне всё это показала. За то, что так рискнула…

Он встал:
 — Я пойду. Тебе нужно отойти и отдохнуть... Но… — он немного замялся. — Можно я зайду завтра? Проверить, как ты? И… может, надо поговорить нам?

Маргарита лишь кивнула, не в силах говорить. Когда дверь за ним закрылась, она просидела на полу еще с полчаса, кутаясь в плед, пытаясь осмыслить то, что только что произошло. Он ей  поверил! Он всё увидел! И он смотрел на нее!…  Ооо, боже!

И она сейчас, к своему ужасу, поняла, что хочет, чтобы он обязательно  зашел завтра. И не только чтобы поговорить...

Он пришел на следующий день днем. С двумя круассанами и готовыми стаканчиками кофе «с собой». Он выглядел более собранным, но в глазах всё еще светился тот же самый  трепет, смешанный теперь с невероятным интересом ко всему...

— Как ты? — спросил он, вручая ей стаканчик.

— Лучше, — она приняла кофе, избегая его взгляда. Она была одета в обычные джинсы и свитер, чувствуя себя неловко в этой бытовой нормальности после вчерашней трансцендентной своей наготы...

Они сидели за кухонным столом. Неловкое молчание тяготило...

— Я не спал почти всю ночь, честно!, — признался наконец Глеб. — Перебирал в голове всё. Каждую деталь. Это как… открыть дверь в соседнюю комнату и обнаружить там океан. Бескрайний и глубокий!

— Для меня это просто комната, — тихо сказала Маргарита. — Иногда в ней сыро и сквозняк. Иногда кто-то плачет...

— А можно… — он заколебался. — Можно задать еще вопросы? Не для проверки. Мне… просто интересно. Как это работает?

Маргарита вздохнула. — Обычно я не устраиваю такие экскурсии. Но… ладно. Один вопрос. Самый пикантный, как и договаривались...

Глеб улыбнулся. Эта улыбка его  уже была другой,  не снисходительной, а заинтересованной, какой то даже  теплой.

— Хорошо. Вот мой пикантный вопрос. У меня был лучший друг, Сашка. Он погиб в аварии пять лет назад. Мы… мы в тот день сильно поссорились. Из-за ерунды. Из-за одной девчонки. И последнее, что я ему сказал… было очень как то даже  жестоко. Я никогда никому об этом не рассказывал. Что я ему тогда  сказал? И… простил ли он меня?

Маргарита ненадолго замерла. Это был не детский секрет!
Это была открытая рана взрослого мужчины. Ритуал тут никакой  не требовался. Боль и тоска, исходившие от Глеба, были такой сильной «приманкой», что она почувствовала присутствие кого то  почти сразу. Холодок в углу кухни. Смутный силуэт какого то парня в косухе...

Она закрыла глаза, позволив этому  образу проявиться сильнее...

— Он… сейчас здесь, — тихо сказала она. — Он смеется! Говорит тебе… «Глеб, болван, ты до сих пор корежишься из-за этой Ленки? Она же нас обоих на дурака тогда поймала!».

Глеб даже как то ахнул...

— Ты сказал ему тогда… — голос Маргариты стал грубее, проще, с характерным для Сашки присвистом. — «Чтоб ты провалился, и чтобы твоя душа места себе не нашла!». Дословно. А он… он говорит, что давно сам себя послал в известном направлении, когда сел тогда пьяным за руль. Что это его вина. И что он скучает по вашему глупому тогда соперничеству. И… что ты должен наконец купить ту гитару, на которую копили вместе, и научиться играть. За него играть!

Слезы потекли по лицу Глеба бесшумно. Он не пытался их даже  смахнуть.

— Саша… — прошептал он.

Силуэт в углу сделал жест, будто отмахивается, и начал тихо таять. Маргарита открыла глаза, чувствуя знакомую пустоту и чужую печаль в своем сердце.

— Спасибо, — выдавил Глеб. — Теперь… теперь я знаю всё! Спасибо, Маргарита!

Он посмотрел на нее. Его глаза, влажные от слез, сияли такой благодарностью и таким пониманием, что у Маргариты сразу  перехватило дыхание.

— Ты не просто медиум, Рита. Ты… какой то прямо целитель души!

С этого дня всё кардинально изменилось. Глеб стал приходить почти каждый день. Сначала под предлогом каких то еще «вопросов». Потом уже и просто так. Он впитывал ее мир, как губка. Он спрашивал о типах этих  призраков, о правилах, о ее детстве, о ее же страхах. Он теперь  больше не смеялся. Он внимательно смотрел и  слушал...

 Он ловил теперь каждое ее движение, замечал, как она вздрагивает, когда мимо проходит холодное пятно, как она разговаривает с пустым углом. И в его восхищении не было теперь  ничего мистического. Оно было очень приземленным и нужным уже ему...

Однажды вечером, когда они сидели на ее диване и смотрели какой-то фильм (он всегда теперь настаивал, что ей нужна «нормальность»), он взял ее руку в свою...Тепло от его пальцев растекалось по ее коже, вызывая мурашки, куда более приятные, чем от этих окружающих ее духов...

— Рита, — тихо сказал он. — Я всё думаю о том вечере. О твоем  ритуале...

Она как то даже  сжалась:

 — Глеб, пожалуйста…

— Нет, ты не так поняла! Я думаю не о призраке. Я думаю о тебе. О том, какая ты была смелая. Уязвимая такая... И невероятно, до головокружения красивая, очень даже!

Он повернулся к ней, его лицо было совсем близко. — Я тогда  влюбился в тебя почти сразу. В ту самую секунду. Когда увидел всё и тебе поверил… прежде всего, в тебя!

Это было началом... Началом чего-то нового и очень прекрасного...

Их отношения развивались с интенсивностью, которой могли бы позавидовать даже самые страстные ее призраки. Для Маргариты это был первый опыт, когда ее дар не пугал, а  привлекал кого то. Глеб не просто принял его,  он был им и ею  очарован. Он стал ее защитником от надоедливых клиентов, ее «земным якорем», когда мир иной становился слишком навязчивым...

Но в его любопытстве была и какая то еще  темная сторона. Познав реальность духов, он захотел знать всё больше и больше. И его вопросы становились всё более пикантными, всё более личными. Теперь он спрашивал ее  уже  не для проверки, а из какой-то странной, почти ревнивой жажды знать о ней всё. Даже то, что принадлежало не ей одной...

— Спроси у того джентльмена в цилиндре, который иногда стоит в углу гостиной, как ты о нем мне говорила, — как-то сказал он, обнимая ее за плечи. — Спроси, сколько у него было любовниц!

— Глеб! Это же неприлично! — возмутилась Маргарита.

— Но мне интересно! Он же смотрит на нас, наверное?! Пусть расскажет, как это было в его время!

Или:
— А та старушка, которая всегда вяжет на лестничной клетке… Ты мне о ней тоже рассказывала! Спроси, изменял ли ей муж?

Это очень  раздражало Маргариту. Ее дар был не для этих  сплетен. Но видя его азарт, его детский восторг от этих «секретиков из прошлого», она иногда сдавалась. И духи, странным образом, часто отвечали Глебу через нее. Возможно, его собственная мощная, живая энергия притягивала тоже как то их...

Однажды он задал вопрос, от которого у нее похолодела кровь:

— Рита, а твоя бабушка… она тоже  здесь? Она видит нас?

В комнате сразу стало холодно... Маргарита почувствовала знакомое, родное, но строгое бабушкино  присутствие. Она кивнула, не в силах ничего говорить...

— Спроси ее… — Глеб притянул Маргариту к себе, его губы коснулись ее шеи. — Одобряет ли она меня. Как парня для ее внучки?

Маргарита попыталась сопротивляться, но голос ее уже звучал сам по себе. Он стал низким, гортанным, с характерным цыганским акцентом ее бабушки:

— Парень ты видный, горячий! Но любопытство твое,  как острый  нож. Осторожнее режь, а то порежешься. И Ритку мою береги. Она не просто девка. Она мост. А по мостам ходят всегда  осторожно!

Глеб отстранился, впечатленный. — Мост?… Красиво сказано!

— Глеб, хватит, — взмолилась Маргарита, вырываясь из его объятий. — Это уже не игра. Каждый раз, когда я для них открываюсь… я становлюсь чуть меньше собой. Я впускаю в себя чужую боль, чужую радость. Я от этого устаю!

Он увидел на ее лице настоящую усталость и смягчился:

— Прости. Я просто… Я так хочу быть частью твоего мира. Всего твоего мира!

И он целовал ее постоянно, и его поцелуи были  полны страсти.
Он был ее отдушиной, ее связью с нормальной жизнью. Он заставлял ее смеяться, часто готовил ужин, смотрел с ней с удовольствием  глупые комедии. И по ночам, когда они лежали вместе, его тепло отгоняло все эти  призрачные холодки. Он был живым, настоящим человеком, мужчиной, , и он очень любил ее...

Но его «пикантные вопросы» как то не прекращались. Это стало его навязчивой идеей,  узнать через нее все интересные ему тайны. Он спрашивал о предыдущих жильцах их квартир, о тайнах дома, о судьбах людей на старых фотографиях, которые находил на разных блошиных рынках.

И однажды он перешел черту...

Он как то  пришел взволнованный, с потрепанной книгой в руках:

— Смотри, что я  нашел! Дневник какой-то женщины. 40-е годы! Здесь, в этом доме! Ты можешь… ты можешь попробовать найти ее? Узнать, что с ней стало?

Маргарита почувствовала какое то  дурное предчувствие...

Работать с артефактами, с вещами, заряженными сильной эмоцией, было всегда как то опасно. Это могло открыть не просто «эхо», а нечто более сильное и очень травматичное...

— Глеб, нет! Это не очень хорошая идея!

— Но почему? Это же история! Живая история нашего дома! Ты же можешь это!

В его глазах горел тот же азарт исследователя, что и в первый день. Но теперь в нём было что-то безжалостное. Он теперь жаждал сенсаций.

— Я не хочу этого!, — твердо сказала она.

— Пожалуйста. Для меня. Один разок всего!

И он смотрел на нее тем взглядом, перед которым она всегда таяла. Взглядом, полным любви и азарта. Она сдалась. Снова сдалась...

Она взяла дневник. Старые пожелтевшие страницы, выцветшие чернила. И сразу же накатила  волна тоски, такой острой, что у нее перехватило дыхание...

Женщина. Молодая. Ее мужа арестовали. Она ждала ребенка. И писала эти строки, стоя на самом  краю отчаяния...

Маргарита положила ладонь на обложку, закрыла глаза. И погрузилась в нечто...

Это было не похоже на предыдущие разы. Это был не голос в ее голове. Это был целый  водоворот. Она почувствовала холод голодной зимы, страх шагов на лестнице, боль одиночества, сладковатый запах керосина и… решающую, какую то  всепоглощающую тяжесть на последней странице. Женщина так и не дождалась! Ребенок родился мертвым. И она…

Маргарита даже закричала. Не своим голосом. А тонким, полным безысходности голосом той женщины. Она почувствовала веревку на своей шее. Падение. Хруст и тишина...

— Нет! Нет! Прекрати! — она услышала крик Глеба где-то издалека.

Но вырваться было уже  невозможно. Трагедия втягивала ее, как космическая черная дыра. Она была и той женщиной, и наблюдателем, и жертвой, и всё это  одновременно. В комнате погас свет. Завыл ветер, которого сейчас вообще  не было за окном. Предметы на полках мелко  задрожали...

Глеб в ужасе хватал ее за плечи, тряс:

— Рита! Выйди оттуда! Я приказываю тебе, выйди!

В его голосе был уже страх. Не за себя. За нее. Но  это было уже частью ужасного  кошмара.

И тогда Маргарита сделала то, чему научила ее бабушка, как поступать  в крайнем случае. Она с силой, из последних сил своего сознания, оттолкнула этот  призрак. Не дух, а саму эту  связь. Она мысленно крикнула:

— «Уходи! Твое время прошло!»

Раздался тихий, похожий на вздох, звук. Дневник выпал у нее из рук. Свет включился сам... Тишина повисла густая, звенящая, страшная...

Маргарита была белая,  как полотно, вся в холодном поту. Она дрожала так, что ее зубы громко стучали. Глеб прижал ее к себе, гладил по волосам, шептал:

— «Прости, прости, прости, я дурак, я идиот…»

Но когда она наконец подняла на него глаза, в них не было никакого  прощения. Был просто холод. Холоднее любого призрака...

— Доволен? — прошептала она. — Узнал свою пикантную историю? Она повесилась здесь! На люстре в этой спальне. Чувствуешь эту тогдашнюю атмосферу?

Глеб отпрянул от неё, как от огня. Впервые за всё время он увидел в ее глазах не любовь, не усталость, а какую то даже ненависть. И страх перед ним...

— Рита… Я же не хотел…

— Ты этого хотел. Всегда хотел. Ты любишь не меня. Ты любишь мой дар. Ты влюбился в голую медиумшу, которая показала тебе какой то фокус. Ты коллекционируешь наши с ними секретики. Я для тебя… как живое окно в мир призраков. Увлекательное, сексуальное, но окно!

— Это неправда! — крикнул он, но в его голосе прозвучала фальшь. Правда, жестокая и нелицеприятная, резанула его самого. Его любопытство действительно стало навязчивым. Он использовал ее способности, как уникальный инструмент для удовлетворения своей жажды знаний...

— Уходи, Глеб. — Ее голос был пустым. — И не возвращайся больше!

Он пытался много раз ей звонить, стучал в дверь, писал сообщения...
Она не отвечала. Ее мир, в  который он с таким энтузиазмом ворвался покорять, захлопнулся перед ним. Теперь в нём были только тени, тишина и жуткая боль...

Глеб остался один на один с открывшейся ему реальностью. Но теперь без ее объяснений, без ее тепла, эта реальность стала совсем для него пугающей. Он начал замечать те самые «холодные пятна», шепоты в этих пустых комнатах. Он чувствовал на себе взгляды каких то  невидимых глаз. Дом, который раньше был просто домом, теперь был кем то населён. И все эти обитатели, казалось, знали, что он сделал. И осуждали его!

Он понял свою ошибку. Жутко, до тошноты, но понял...

Он влюбился тогда в Маргариту по-настоящему. Не как  в медиума. В ее смелость, ее уязвимость, ее невероятную силу жить с таким грузом. В ее смех, когда она иногда забывалась. В ее тепло в постели с нею. А его любопытство, его азарт,  всё это было лишь способом быть ближе к самой загадочной части ее, не понимая, что это ее очень  ранит...

Он влюбился в мост, а сам вел себя как танк, пытающийся по этому мосту проехать!

Прошла неделя. Месяц...
Жизнь без нее стала серой и беззвучной в самом буквальном смысле,  он как то  отучил себя прислушиваться к этим шорохам, но они никуда всё же не делись...

И однажды, возвращаясь поздно домой, он увидел свет под ее дверью. И услышал из-за нее какие то приглушенные звуки,  не голоса, а скорее, всхлипы. Она плакала...

Не раздумывая, он постучал в дверь:

— Рита. Открой. Пожалуйста!

Молчание...

— Я не уйду. Я буду стоять здесь всю ночь! Пока не впустишь поговорить!

Прошло минут десять. Дверь открылась. Она стояла перед ним, очень  бледная, с красными глазами, в старом своём халате. Она выглядела очень измученной.

— Что тебе? — голос ее  был еще  ледяным.

— Я пришел сказать, что я всё понял. Всё понял. — Глеб говорил быстро, боясь, что она захлопнет дверь. — Ты была права. Я вел себя, как эгоистичный ребенок в музее редких вещей. Я коллекционировал твои переживания. Я использовал тебя. И за это мне нет прощения!

Она молча смотрела на него.

— Но я люблю тебя, Рита. Не как  медиума, колдунью. Тебя люблю! Девушку, которая пугается, когда я включаю внезапно свет. Которая обожает клубничное варенье и ненавидит эти фильмы ужасов. Которая храпит еле слышно, когда очень уставала. Я люблю тебя!
И я готов… я готов никогда больше не задавать ни одного глупого вопроса. Вообще! Я буду просто Глеб. Твой сосед. Твой парень. Если ты позволишь?

Он замолчал, переводя дыхание.

В ее глазах что-то немного  дрогнуло:

— А как же твое любопытство? Твоя «наука»?

— Я нашел кое-что поинтереснее призраков. Тебя! Твою реальную жизнь. Нашу жизнь!

Он сделал шаг назад, давая ей какое то  пространство:

— Мне не нужен ответ сейчас! Просто знай, что я здесь и рядом!
И что я буду заслуживать твое доверие каждый день. С нуля!

Маргарита смотрела на него. Она видела в его глазах не азарт, не голод знаний. Она видела теперь искреннее раскаяние. И ту самую любовь, которая вспыхнула в нём тогда, при свечах, когда он увидел ее и ее  мир за ней одновременно!

— Сегодня… — начала она тихо, — сегодня был очень тяжелый день. Приходила одна женщина. Ее сын пропал. Он… он нигде не откликается. Даже у меня!

И она тихо  расплакалась. Не от усталости, как  медиум... От беспомощности ее, как обычной женщины, которая не смогла никому  помочь в этот раз...

Глеб не стал спрашивать никаких  подробностей. Не стал предлагать «спросить у духов». Он просто закрыл за собой дверь и обнял ее. Крепко, молча прижал к себе... Просто нежно  обнимал, пока ее рыдания не стихли...

Они еще окончательно не помирились в тот вечер. Но появился какой то мостик. Осторожный, хрупкий, но уже мостик...

Всё происходило теперь  медленно, без спешки...
Он больше не спрашивал ее ни о чем. Он просто был с ней постоянно рядом. Готовил ей чай, когда она выглядела бледной после своего сеанса. Включал смешные видеоролики, чтобы отвлечь ее как то. Говорил о своих рабочих проектах, о новых открывшихся кафе в городе, о планах на отпуск, вобщем,  о самых простых, земных вещах...

И постепенно Маргарита стала ему доверять снова. Не как медиум скептику, а как женщина мужчине, который наконец-то увидел в ней человека, а не окно в иной мир...

Как-то раз, уже через несколько месяцев этого нового, осторожного танца примирения, они сидели вечером на ее диване. Маргарита вдруг сказала ему:

— Вон тот, в цилиндре. У него действительно было три любовницы. Но он любил только одну, свою жену. Просто она была очень строга к нему!

Глеб посмотрел на нее, удивленный. Потом неожиданно рассмеялся. Не над тем духом. Над абсурдностью этой ситуации:

— Ну что ж… Целомудренно это было  для викторианской эпохи!

— А старушка на лестнице… ее муж никогда ей не изменял. Он просто очень любил рыбалку и иногда говорил, что ночует у друга, а сам сидел в это время  с удочкой. Она это знала. И потому  злилась. Но прощала ему всё. Потому что он всегда приносил ей  рыбу на ужин!

Глеб улыбнулся и взял ее руку:

— Спасибо, что рассказываешь мне это!

— Я рассказываю, потому что этого  хочу. Потому что мне тоже иногда хочется этим поделиться. А не потому, что ты выпрашиваешь меня!

Он это понял... Это была величайшая привилегия, которую она ему сейчас давала. Доверие!

И однажды ночью  Маргарита разбудила его легким толчком:

— Глеб!

— М-м? Что? — он пробормотал, не открывая глаз.

— Не открывай глаза!

Он насторожился, но послушался. — Что такое?

— Тут… Тут твой дедушка. По отцовской линии. С усами!

Глеб замер даже от удивления...

— Он говорит… — голос Маргариты стал чуть другим, более властным, с легким оканьем. — Говорит: — «Наконец-то остепенился, сорванец! Девка правильная! Крепкая. С характером. Держись за нее. И слушайся иногда ее, дубина стоеросовая!».

Глеб лежал с закрытыми глазами, и по его лицу текли слезы. Но это были слезы другие. Примирения окончательно со всеми и Маргаритой...

— Скажи ему… скажи, что буду обязательно  слушаться, — прошептал он.

— Он и так слышит, — обычным уже своим  голосом ответила Маргарита и прижалась к его плечу. — Он просто хотел тебе это сказать! Давно хотел!

Они лежали в темноте, и в комнате не было им сейчас  страшно. Было тихо и спокойно... Призраки были рядом. Они были частью ее жизни. И теперь, наконец, стали и  частью их совместной жизни. Не как диковинка какая то, не как объект изучения, а как тихие, уважаемые соседи по их  реальности...

Глеб открыл глаза и в полумраке увидел ее лицо. Ту самую самую красивую и сексуальную девушку с таким роскошным телом. И душой, которая была сильнее, смелее и тоньше любого призрака. Он поверил в них. Но сильнее всего он верил теперь в нее!

И в то, что их любовь,  это самое настоящее, не призрачное чудо из всех возможных чудес...