Бенуа и билеты в прошлое

Девятого января приехал с младшей дочкой на выставку Бенуа в Центральный выставочный зал «Манеж». Занял очередь в кассу, достал паспорт. На цены не смотрел, решив заплатить сколько потребуется. Когда подошла очередь, протянул кассиру документ и вдруг услышал:
— Игорь, ты что, меня не узнаешь?

За окошком сидела незнакомая симпатичная женщина без возраста.
— А мы что, знакомы?

— Игорь, ты правда меня не узнаешь?

Я стал приглядываться, и какие-то черты показались знакомыми, но я не был уверен, боясь ошибиться.

— Элеонора Жильцова? — спросил я.

— Да, — услышал в ответ. — Я что, действительно так изменилась? — спросила Элеонора, широко улыбаясь.

— Да, изменилась. Когда у тебя обед?

Она посмотрела на наручные часы:

— Где-то с двух до трех.

— Тогда я зайду к тебе, если будет возможность поговорить? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Вы так быстро не управитесь. Лучше я сама вас найду. — И протянула два бесплатных билета со штрих-кодом.

Я был откровенно шокирован встречей с сокурсницей. Подумать только, сорок лет назад мы учились в экономическом институте… Потом нас распределили в одно управление, где нужно было отработать три года, и мы оказались в одном отделе…

По мере того, как я поднимался по ступеням к экспозиции манежа, в памяти всплывали образы прошлой жизни. Они теперь казались чужими, будто кто-то прожил жизнь с моего молчаливого согласия.

Элеонора была чуть выше среднего роста. Ее осанка и выдающиеся формы казались бесценным даром. Она ловила на себе оценивающие взгляды и играла с повышенным вниманием мужчин, как кошка с клубком. Стиль одежды всегда был заметен среди серой повседневности: смелые цветовые сочетания, неожиданные аксессуары, обувь на высоком каблуке — она не следовала моде, а бежала с ней наперегонки, всегда оставаясь впереди.

Экстравагантность Элеоноры нельзя было назвать позой — скорее, языком, на котором она разговаривала с миром. Каждое её появление в присутствии даже одного мужчины было маленьким перформансом, а жизнь – бесконечным карнавалом. Временами ее доброта была лишена всякой осмотрительности – могла отдать последние деньги незнакомцу с душещипательной историей, или часами утешать подругу, забывая о собственных проблемах.

Слабость девушки к комплиментам не знала границ. Лесть для нее была, как солнечный свет для растений, окрыляя на опрометчивые поступки. Критику она не воспринимала. Пылкость, отпугивавшая женихов, была оборотной стороной её нерастраченной способности любить. Но эмоции пугали обывателя, ищущего спокойствия – мужчины видели в ней не будущую жену, а захватывающее приключение. Но после короткого знакомства с Элеонорой любопытствующие, удовлетворив интерес, устало отчаливали.

Пока мы работали в одном отделе, я успел лучше узнать Элеонору. Несмотря на взаимную симпатию, дистанция между нами была установлена со студенческих времен. Она знала, что я женат и у меня есть сын, да и слава сердцееда за мной не ходила. Поэтому совершенно не стесняясь меня, она откровенничала без оглядки в период нашего соседства в одном кабинете.

Элеонора могла открывать и сердечные тайны, и новости финансового кризиса, и интимные подробности своей жизни с таким простодушием, что шокировала окружающих, а меня не переставала удивлять. Однако в этой исповедальности не было расчета. Она искренне верила, что если ты открыт миру, то и он откроется тебе.

Элеонора была камертоном отдела, создавая позитивное настроение с самого утра. Она без устали подкалывала коллег, частенько бездельничала, особенно после бурных праздников, выпивая несколько чашек кофе. Но уныние было тем редким гостем, которому она никогда не открывала дверь.

Однажды в кабинет завалился Серега Сомов, друг нашего сотрудника Вадима Ларионова. Для середины восьмидесятых, когда большинство горожан жили очень скромно, появление бывшего коллеги было чем-то вроде взрыва Везувия — он всегда жил на широкую ногу и сорил деньгами. Серега сразу извлек из дубленки бутылку шампанского и пол-литра коньяка. Возражать ему было бесполезно. Он пригласил начальницу отдела, который она возглавила полгода назад и еще всего боялась. Праздник начался стремительно. На столе появились припасенные на обед хлеб, сыр и колбаса, нашлись фужеры и стопки. Воздух наполнился необъяснимой радостью и весельем. О работе забыли, оживленно болтая на всевозможные темы и делясь свежими анекдотами. Застолье длилось около двух часов. Затем, не дожидаясь конца рабочего дня, Сергей уговорил начальника отпустить Вадима и Элеонору, чтобы продолжить праздник в другом месте. Начальник с готовностью согласилась, опасаясь, что шум незапланированного застолья, уже доносившийся в коридор, дойдет до руководства.

На следующий день Элеонора чувствовала себя очень плохо, Вадим приехал к одиннадцати, сославшись на недомогание. А вечером все повторилось — приехал Серега, но выпить не предложил, а просто забрал Элеонору и Вадима и уехал.

Так продолжалось еще несколько дней, пока Сергея не задержали при… ограблении квартиры. Сам он уже ничего рассказать не успел, но позднее я узнал об этом из рассказа Вадима. Сомов был личностью неординарной, с богатой и витиеватой биографией. Выпускник Суворовского училища, после армии он получил гражданское образование, а затем в восьмидесятых сделал хорошую карьеру в милиции, занимаясь охраной ведомственных объектов и частного сектора. Потом из органов его выгнали за пьянку, но полученный опыт помог открыть его «истинное» призвание, использованные по другую сторону закона. Сомов работал легко и дерзко, специализировался на квартирах с сигнализацией и всегда успевал скрыться до приезда группы захвата. Что помешало ему в этот раз, было непонятно: то ли бдительность потерял, то ли чересчур уверовал в свое везение, но из квартиры на лестничную площадку он вышел чуть позже, чем требовалось, и услышал голоса поднимавшихся милиционеров. Можно было уйти через чердак, но он почему-то пошел навстречу. Его остановили. Менты быстро сообразили, что перед ними домушник, и, обыскав, нашли подтверждение своим подозрениям. Сереге дали семь лет, но этим дело не закончилось. После освобождения его стали преследовать потерпевшие. Не добившись компенсации через суд, они наняли коллекторов. В те годы встреча с «вышибалами» не сулила ничего хорошего, особенно когда возвращать было нечего — все средства Сомов спустил еще до тюрьмы.  Деньги у него появлялись так же внезапно, как и исчезали. История бывшего коллеги оборвалась быстро и тихо. О нем больше никто не слышал.

После ареста Сомова жизнь в отделе продолжалась в том же ритме, только праздников стало поменьше. Элеонора время от времени притягивала к себе, как магнитом, разбитных ребят, и если они не заходили в гости, то иногда забирали ее то на пикник за город, то на день рождения или новоселье – так она объясняла коллегам необходимость срочного отъезда.

Элеонора по-прежнему создавала в отделе тон и рядом с ней скучать было невозможно. Она могла завести разговор с любым собеседником о чем угодно — от политики до духовных практик, нередко можно было услышать:
— Кто, Светка искусствовед? Да, она Ван Гога от Ван Дейка не отличит!

Ее смех был громким, жесты — откровенными, а искренность — обжигающей. С ней было весело и… утомительно одновременно, а после общения требовалась передышка.

Элеонора притягивала взгляды, но отпугивала сердца, искавшие равновесия. Она не могла и не хотела укрощать свою энергию ни ради чужого комфорта, ни ради возможности быть любимой, оставаясь собой без остатка, в чем заключалась вся ее гордость и тщательно скрываемое одиночество. В конце восьмидесятых Элеонора вышла замуж за какого-то Ромео, влюбившегося в нее до беспамятства, и даже родила сына. Но долго они не прожили. Элеонору утомили его необоснованные припадки ревности. Она всегда забавно пародировала мужа, выкрикивая: «Убью! Как ты посмела?! Как ты можешь!?»

Мы вежливо интересовались обоснованностью мотивов супруга, а она лишь с улыбкой отшучивалась:
— Да какое там! Ну, не ночевала пару раз дома, у подружки задержалась… И что из-за этого расправой угрожать? Не хочу больше с ним жить…

После развода Элеонора вышла замуж еще дважды, а в последний раз — за «подвернувшегося» одноклассника, с которым встретилась через двадцать лет. Делить после сорока им было уже нечего — оба в жизни хлебнули лиха – они решили просто соединить одинокие сердца. Об этом Эля мне рассказала уже на выставке.

Я внимательно слушал ее монолог с длинными перечислениями приобретений недвижимости в новом браке, а потом спросил, будто невзначай:
— И на кого ты это все записала?

Элеонора с гордостью подтвердила мою уверенность в ее прагматичности, постучав себя ладошкой по груди:
– На себя, конечно, — и громко рассмеялась.

Потом продолжила:
– Ты представляешь, мой супруг заставляет меня бросить работу в ближайшее время. А я не могу, понимаешь, мне нужен социум. Приятно, когда тебе говорят комплименты. – Она заглядывала мне в глаза будто ища подтверждения своих слов и продолжила вполголоса, приблизившись:

– С ним что ли дома находится? Лежит на диване целыми днями, а теперь еще придумал какую-то операцию себе делать по удалению грыжи..., и через день заявляет, что умирает…

Потом она продолжила в полный голос:
– Недавно я ему сказала, что хочу слетать отдохнуть. Так он разрешил лететь в Эмираты, а в Геленджик – запретил, сказав, что там меня обязательно какой-нибудь газовик соблазнит… Совсем с ума сошел!

Мы еще несколько минут говорили, вспоминая сокурсников и общих знакомых. Время ее обеденного перерыва подходило к концу, и она посматривала на часы. Встреча с ней пробудила столько воспоминаний, затмивших даже впечатления от картин Бенуа.

Прощаясь, Элеонора протянула мне листок с номером своего телефона, написанным от руки. Цифру семь она нарочно подправила, чтобы я не перепутал ее с четверкой.
— Только обязательно позвони мне, — сказала она. Мы тепло попрощались.

Вспомнив наши прошлые отношения, я понял, что мы больше не встретимся. Элеонора не общалась с институтским кругом и после двадцатилетия выпуска ни с кем не виделась, что меня откровенно удивило, хотя я решил, что и так бывает в большом городе…

Возвращаясь домой, я еще несколько раз перебирал разговор с Элей. За прошедшие годы она ничуть не изменилась. В конце она призналась, что однажды, поссорившись с нынешним мужем, с досадой крикнула ему, что цыганка нагадала ей в жизни четыре брака, — так что у нее еще не все потеряно. Я подумал, что она еще вполне может встретить человека, который увидит за яркой внешностью ранимую душу, что может стать для нее обретением чего-то настоящего... Только хватит ли у нее смелости для этого?

2026