Бенуа и билеты в прошлое

Девятого января приехал с младшей дочкой на выставку Бенуа в Центральный выставочный зал «Манеж». Занял очередь в кассу, достал паспорт. На прейскурант цен не смотрел, решив заплатить сколько потребуется. Когда подошла очередь, протянул кассиру документ и вдруг услышал:
— Игорь, ты что, меня не узнаешь?

За окошком сидела незнакомая симпатичная женщина без возраста.
— А мы что, знакомы?

— Игорь, ты правда меня не узнаешь?

Я стал приглядываться, и какие-то черты показались знакомыми, но я не был уверен до конца, боясь ошибиться.

— Элеонора Жильцова? — спросил я.

— Да, — услышал в ответ. — Я что, действительно так изменилась? — спросила Элеонора, широко улыбаясь.

— Да, изменилась. Когда у тебя обед?

Она посмотрела на наручные часы:

— Где-то с двух до трех.

— Тогда я зайду к тебе, если будет возможность поговорить? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Вы так быстро не управитесь. Лучше я сама вас найду. — И протянула мне два бесплатных входных билета со штрих-кодом.

Я был откровенно шокирован этой встречей с сокурсницей. Подумать только, сорок лет назад мы учились в экономическом институте… Потом нас распределили в одно управление, где нужно было отработать три года, и мы оказались в одном отделе…

По мере того, как я поднимался по ступеням к экспозиции, в памяти всплывали образы прошлой жизни. Они казались чужими, будто кто-то прожил ее с моего молчаливого согласия. Элеонора была чуть выше среднего роста. Её фигура с роскошным бюстом, словно дразнящий вызов, который она бросала обществу, казалась бесценным даром. И она не скрывала его, а демонстрировала с гордым видом, ожидая всеобщего восхищения. Она ловила на себе оценивающие взгляды и играла с повышенным вниманием мужчин, как кошка с клубком. Стиль одежды Элеоноры всегда был визуальным манифестом: смелые цветовые сочетания, неожиданные аксессуары, обувь на высоком каблуке — она не следовала моде, а играла с ней наперегонки, оставаясь всегда на два шага впереди.

Пока мы работали в одном отделе, я успел многое узнать об Элеоноре. Несмотря на взаимную симпатию, дистанция между нами была установлена еще со студенческих времен. Она знала, что я женат и у меня есть сын, и за мной не водилась слава сердцееда. Поэтому она совершенно не стеснялась меня и откровенничала без оглядки в период нашего соседства в одном кабинете.

Элеонора всегда была живым фейерверком в мире полутонов. Ее экстравагантность нельзя было назвать позой — скорее, языком, на котором она разговаривала с миром. Каждый выход в свет для нее был маленьким перформансом, а жизнь — бесконечным карнавалом, и она старалась в нем участвовать и как зритель, и как главное действующее лицо. Временами ее доброта была лишена всякой осторожности. Она могла отдать последние деньги незнакомцу с душещипательной историей, часами утешать подругу, забывая о собственных делах. Эта щедрость души делала ее доступной для тех, кому была нужна ее энергия.

Она выкладывала напоказ сердечные тайны, финансовые проблемы и интимные подробности с таким простодушием, что это шокировало окружающих, но иногда и восхищало. Однако в этой исповедальности не было расчета. Она искренне верила, что если ты открыт миру, то и мир откроется тебе. Но в ее «распахнутую дверь» любопытствующие заглядывали ненадолго, а потом проходили мимо.

Ее слабость к комплиментам была безграничной. Лесть была для нее источником жизни, как солнечный свет для растений. Критику она пропускала сквозь фильтр равнодушия, зато любая, даже самая неуклюжая похвала окрыляла ее на самые опрометчивые поступки.
Экзальтированность, та самая, что отпугивала женихов, была оборотной стороной ее нерастраченной способности любить. Душа Элеоноры не знала осторожности, каждое чувство она проживала как последнее. Ее эмоции были слишком яркими и громкими для обывателя, ищущего спокойствия. Мужчины видели в ней не будущую жену, а захватывающее приключение, опасное для душевного равновесия.

Элеонора была камертоном отдела — одним своим присутствием, настраивая рабочее настроение с самого утра. Она без устали подкалывала коллег, частенько бездельничала, особенно после бурных праздников. Но чего от нее действительно нельзя было дождаться, так это нытья и минорного настроения — такое случалось крайне редко. В памяти осталось несколько случаев, свидетелем которых я был.

Однажды в отдел завалился Серега Сомов, друг нашего сотрудника Вадима Ларионова. Для середины восьмидесятых, когда большинство горожан жили очень скромно, появление Сомова, который когда-то работал в этом отделе, было чем-то вроде взрыва Везувия — он всегда жил на широкую ногу и сорил деньгами. Он сразу извлек из дубленки бутылку шампанского и бутылку коньяка. Возражать ему было бесполезно. Он пригласил начальника отдела, которая возглавила его полгода назад и всего боялась, — и праздник начался. Мгновенно нашлись фужеры и стопки. На столе появились припасенные на обед хлеб, сыр и колбаса. Воздух наполнился необъяснимой радостью, стало весело. О работе забыли, оживленно болтая на всевозможные темы и делясь свежими анекдотами. Застолье длилось около часа. Затем, не дожидаясь конца рабочего дня, Сергей уговорил начальника отпустить Вадима и Элеонору, чтобы продолжить праздник в другом месте. Начальник с готовностью согласилась, опасаясь, что шум незапланированного застолья, уже доносившийся в коридор, станет известен руководству.

На следующий день Элеонора очень плохо себя чувствовала, а Вадим приехал к одиннадцати, сославшись на недомогание. А вечером все повторилось — приехал Серега, но выпивать не предложил, а просто забрал друзей и уехал с ними.

Так продолжалось еще несколько дней, пока Сергея не задержали при… ограблении квартиры. Сам он уже ничего рассказать не успел, но позднее я узнал об этом из рассказа Вадима. Сомов был личностью неординарной, с богатой и витиеватой биографией. Выпускник Нахимовского училища, после армии он получил гражданское образование, а затем сделал хорошую карьеру в милиции, занимаясь охраной ведомственных объектов и частного сектора. Из органов его выгнали за пьянку, но именно это и помогло открыть его истинное призвание. Полученные знания и навыки он применил с другой стороны закона. Работал легко, дерзко, специализировался на квартирах с сигнализацией и всегда успевал скрыться до приезда группы захвата. Что помешало ему в этот раз, было непонятно: то ли бдительность потерял, то ли чересчур уверовал в свое везение, но он вышел из квартиры на лестничную площадку чуть позже, чем требовалось, и услышал голоса поднимавшихся милиционеров. Можно было уйти через чердак, но он почему-то пошел навстречу. Его остановили. Менты быстро сообразили, что перед ними домушник, и, обыскав, нашли подтверждение своим подозрениям. Сереге дали семь лет, но этим дело не закончилось. После освобождения его стали преследовать потерпевшие. Не добившись компенсации через суд, они наняли коллекторов. В те годы встреча с «вышибалами» не сулила ничего хорошего, особенно когда возвращать было нечего — все средства Сомов спустил еще до тюрьмы. Его история оборвалась быстро и тихо. О нём больше никто не слышал.

После ареста Сомова жизнь в отделе продолжалась в том же ритме, только праздников стало поменьше. Элеонора, как магнитом, притягивала разбитных веселых ребят, и если они не заходили к ней в гости, то иногда забирали ее с работы то на пикник за город, то на чей-то день рождения или новоселье. Она по-прежнему создавала
в отделе поле эмоциональной раскрепощенности. Рядом с ней было невозможно скучать. Эля могла завести разговор с кем угодно и о чем угодно — от политики до духовных практик, сыпя метафорами и яркими образами. Разговаривая по телефону, нередко можно было услышать:
— Кто, Светка искусствовед? Да, она Ван Гога от Ван Дейка не отличит!

Ее смех был слишком громким, жесты — широкими, а искренность — обжигающей. С ней было весело, восхитительно и… утомительно; после общения требовалась эмоциональная передышка.

И вот парадокс: редкий мужчина не задерживал на ней взгляд, но лишь единицы решались подойти. Она была подобна прекрасной, но слишком яркой бабочке — её хотелось рассмотреть, но страшно было прикоснуться, чтобы не повредить хрупкие крылья или не обжечься пламенем её буйной натуры. Элеонора притягивала взгляды, но отпугивала сердца, искавшие равновесия. Ее главной трагедией и главной силой было то, что она не могла и не хотела укрощать свою энергию ни ради чужого комфорта, ни даже ради возможности быть любимой. Она оставалась собой — без остатка, и в этом заключалась вся ее гордость и тщательно скрываемое одиночество.

В конце восьмидесятых Элеонора вышла замуж за какого-то Ромео, влюбившегося в нее до беспамятства, и даже родила сына. Но долго они не прожили. Элеонору утомили его необоснованные припадки ревности к каждому поклоннику. Она всегда очень смешно пародировала мужа, выкрикивая: «Убью! Как ты посмела?! Как ты можешь!?»

Мы вежливо интересовались обоснованностью мотивов ее супруга, а она лишь с улыбкой отшучивалась:
— Да какое там! Ну, не ночевала пару раз дома, у подружки задержалась… И что из-за этого расправой угрожать? Не хочу больше с ним жить…

После этого Элеонора вышла замуж еще дважды, а в последний раз — за «подвернувшегося» одноклассника, с которым встретилась через двадцать лет. Делить им после сорока было уже нечего — оба в жизни хлебнули лиха, и они решили просто соединить свои одинокие сердца. Об этом Эля рассказала мне уже на выставке.

Я внимательно слушал ее рассказ с длинными перечислениями приобретений в новом браке, а потом спросил, будто невзначай:
— А недвижимость ты на кого записала?

Элеонора гордо подтвердила, постучав себя ладошкой по груди:
— На себя, конечно, — и громко рассмеялась. Потом продолжила:

— Ты представляешь, мой супруг заставляет меня бросить эту работу в феврале. А я не могу, мне нужен социум. Приятно, когда тебе говорят комплименты. А он все лежит, да лежит на диване целыми днями, а теперь еще и придумал, что ему нужно какую-то операцию по удалению грыжи делать, и он через день постоянно мне заявляет, что умирает… Недавно я ему сказала, что хочу слетать на отдых. Так вот, он разрешил Эмираты, а в Геленджик лететь запретил, сказав, что там меня обязательно какой-нибудь газовик соблазнит… Совсем с ума сошел!

Прощаясь, Элеонора протянула мне листок с номером своего телефона, написанным от руки. Цифру семь она нарочно подправила, чтобы я не перепутал ее с четверкой.
— Только обязательно позвони мне, — сказала она.

Мы тепло попрощались. Я был откровенно рад встрече, но, вспомнив наши прошлые отношения, быстро понял, что ограничусь одной встречей. Элеонора, на удивление, ни с кем из институтских друзей не общалась и после встречи на двадцатилетии выпуска ни с кем не виделась, что, впрочем, неудивительно — так бывает в большом городе…

Возвращаясь домой, я еще несколько раз вспоминал разговор с Элей. За прошедшие годы она ничуть не изменилась. В конце она призналась, что однажды, поссорившись с нынешним мужем, с досадой выкрикнула ему, что цыганка нагадала ей в жизни четыре брака, — так что еще не все потеряно. Я подумал о том, что она вполне еще может встретить человека, который увидит за яркой внешностью ранимую душу, и может стать для нее обретением чего-то настоящего, что она искала всю жизнь. Только хватит ли горизонта для этого?...

9.01.2026 23:00 — 11.01.2026 0:30