Снег, продиктованный Фрэнсисом

Записки из занесённого города.

   Проснулся от непривычной тишины. Не той, предрассветной, звенящей, а густой, ватной, поглотившей все звуки большого города. За окном не было неба – лишь белое, мерцающее в сумеречном свете фонаря движение, бесшумное и неостановимое. Казалось, не снег падал, а сам город медленно, неотвратимо всплывал в какую-то молочную, холодную пучину. Циклон «Фрэнсис», словно педантичный архивариус из северных морей, методично стирал чернила асфальта, зачёркивал белые линии разметки, заполнял белым полем все паузы и промежутки.
   Я вышел. Воздух, чистый и колкий, обжигал лёгкие. Сугробы, как вздувшиеся тела белых медведей, спали у подъездов, перегораживая тропинки. Их высота была таинственно единой – выше колена, как будто «Фрэнсис» отмерил её циркулем и теперь требовал всеобщего подчинения своему декрету. Город преобразился до неузнаваемости, став одновременно и родным, и чужим, словно декорация к старой, забытой сказке, на которую пала музейная пыль.
   Транспорт, этот неутомимый муравейник, замер. Автобусы и грузовики, застряли на подъёмах, беспомощно буксующие, как раненые жуки. Их колёса, вращаясь, выпекали из снега и реагентов глазурь, липкую и бесполезную. Машины, потерявшие свою индивидуальность под белыми шапками, прятались вдоль тротуаров, превратившись в безглазые курганы. Трамвайные рельсы исчезли, утонули, и только едва угадывавшийся жёлтый вагон, одиноко пробивавший себе путь, напоминал упрямого корабля-ледокола, плывущего сквозь ледяные поля. И над всем этим витал странный, приглушённый гул – не городской, а скорее звук самой стихии: скрип шагов по целине, сдавленное завывание ветра в щелях, далёкие, беспомощные всхлипы сирен.
   И тогда город показал свою иную суть – не машинную, а человеческую. Как из-под земли, появились они – люди с лопатами. Не коммунальщики в оранжевых жилетах, а просто жители. Из подъездов, неловко, в домашних тапочках поверх носков, выходили мужчины, хмуро, но с какой-то внутренней готовностью принимаясь за работу. Лопаты, эти древние орудия, заскрипели по асфальту, зазвенели о бордюры. Рождался новый, особый ритм – тяжёлое дыхание, стук снега о железный борт самосвала, обрывочные фразы, повисшие в морозном воздухе. Это был не труд из-под палки, а нечто вроде коллективного инстинкта, пробудившегося памятью рода. Человек с лопатой у своего подъезда, откапывающий машину, был похож на поселенца, отвоёвывающего у зимы клочок своего пространства. И в этом была странная, суровая поэзия.
   Праздник, рождественский, только что отгремевший огнями и блеском, отступил, свернулся, уступив место иному – первобытному, ясному. Гирлянды на деревьях, ещё не снятые, светились из-под снежных шубок призрачными, утонувшими созвездиями. Позавчерашняя ёлка на площади теперь стояла, как величественная ледяная башня, каждый ярус которой был тщательно вычерчен «Фрэнсисом». Дети, эти вестники иного восприятия, уже вовсю хозяйничали в новых условиях. Их крики, звонкие и радостные, прорезали белую мглу. Они строили крепости не из песка, а из этого холодного, сыпучего материала, катались с горок, которые ещё вчера были парадными лестницами. Их мир преобразился мгновенно и целиком, без сожалений.
   И я вдруг поймал себя на мысли, что наблюдаю Москву не января 2026 года, а какую-то иную, вневременную. Эта картина – засыпанные улицы, люди с лопатами, безмолвные трамваи – была прописана на каком-то более глубоком, архетипическом слое городской памяти. Это мог быть и послевоенный снегопад, и снег времён моего детства, и снег, выпавший сто лет назад. «Фрэнсис», со своей всепоглощающей белизной, стёр не только границы тротуаров, но и тонкую плёнку современности, обнажив вечный городской скелет, привыкший к борьбе и терпению.
   К вечеру, когда синева сгустилась между домами, а фонари зажглись, заливая снег медовым,  светом, город приобрёл волшебное, игрушечное измерение. Окна, заиндевевшие и тёплые, светились уютными аквариумами. Убранные тропинки, узкие и извилистые, прочертили по сугробам тайные лабиринты. Снег продолжал падать – тихо, неспешно, будто подводя итог. Он укрощал звуки, сглаживал углы, милосердно прятал уродство.
   И я понял, что «Фрэнсис» принёс не просто хаос. Он принёс паузу. Великую, всеобщую паузу, в которой слышно было скрип собственных шагов, стук сердца и далёкий, настойчивый скрежет лопаты о землю – древний звук человека, отвоевывающего у зимы свой островок тепла и порядка. В этом была суровая правда и щемящая, ностальгическая красота ускользающего мгновения, застывшего, как узор на стекле, и уже обречённого на таяние.

  А снег, между тем, всё шёл и шёл, диктуя городу свою белую, беззвучную повесть.

                Е.Гринёв.