Глава седьмая осло. сговор под чужим флагом

  БЕЗНАКАЗАННОСТЬ (Политический триллер)

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ОСЛО. СГОВОР ПОД ЧУЖИМ ФЛАГОМ

 Годы шли. Демография — эта упрямая, не читающая левых газет девка — менялась стремительно и грубо не в пользу бывших хозяев страны. Восточные евреи, многодетные религиозные семьи, хлынувшая миллионная алия из развалившегося Союза... Те, кого десятилетиями держали на задворках, в маабарот, на положении «полезной рабочей силы», внезапно стали большинством. Иллюзия «естественной элиты» из кибуцев дала глубокую трещину. Стало ясно: через избирательную урну власть больше не удержать. Народ испортился, голосовать «правильно» не желает. Значит, власть нужно удерживать иначе — через касту.
Левые быстро сообразили, что демократия — вещь удобная, пока выбирают тебя. Когда выбирать перестают, на смену демократии должна прийти институциональная круговая порука. Неподсудный, неконтролируемый и неизбираемый клуб. Пресса, армия, суды, международные фонды, похлопывания по плечу в Вашингтоне и Париже — вот что стало их новым фундаментом. Народ превратился в досадную помеху на празднике их интеллектуального снобизма.
И здесь им улыбнулась удача. Миллионная алия девяностых, еще не научившаяся отличать ближневосточный базар от европейского парламента, плохо знающая язык и внутренние шрамы этой земли, стала идеальным пластилином. Ирония судьбы, достойная самого черного фарса: главным тараном для перепрошивки мозгов этой новоприбывшей публики левые сделали кумира советской интеллигенции, режиссера «Покровских ворот» Михаила Козакова. Человек с бархатным голосом и аристократическими манерами, прилетевший в Израиль на волне алии, обладал среди испуганных репатриантов непререкаемым, почти сакральным авторитетом. Уезжая из Союза, эти люди думали, что навсегда оставили позади Лубянку и партийный контроль, но здесь, на израильских стадионах, Козаков послушно отрабатывал заказ левой номенклатуры. Лишь годы спустя он публично признается в своем многолетнем сотрудничестве с КГБ, но в 1992 году его изысканный сиплый бас уверенно вел за собой сотни тысяч наивных «русских» голосов прямо в капкан «Аводы».
 Под лозунгами «мира», «надо просто стать нормальной страной» и под бдительным кураторством советского агента к рулю вернулся Ицхак Рабин. А за его спиной, потирая руки, стояли Шимон Перес, Йоси Бейлин и всё то же номенклатурное ядро, спешно переупакованное в глянцевое слово «мир».
И начался цирк, который в учебниках целомудренно назовут «Соглашениями Осло».
Само название уже было верхом изящного издевательства. Договор, решающий, где пролягут границы еврейского государства и выживет ли оно вообще, принципиально нельзя было обсуждать в Иерусалиме. Подальше от реальности. Сарказм ситуации в том, что Норвегия в этой истории осталась лишь «черной кухней». Осло — это место, где в глубокой тайне, за спиной у израильского народа, каста поваров варила это отравленное блюдо. А вот торжественно скармливали его миру уже под американским флагом в Вашингтоне.
И пока израильский обыватель заваривал утренний кофе, законность в этой стране тихо пустили в расход через черный ход. Самое смешное, что по закону контакты с ООП тогда были уголовным преступлением. За это полагалась тюрьма. Но какая может быть тюрьма для «лучших людей страны»? БАГАЦ и юридические советники — те самые, которых Менахем Бегин так трогательно постеснялся тронуть в 1977-м, — стыдливо зажмурились. Безнаказанность Бегина принесла свои спелые, ядовитые плоды: если ты из правильного лагеря, закон становится пластилиновым.
Архитекторы Осло заслуживают отдельного некролога. Начинали процесс Яир Гиршфельд и Рон Пундак — два хайфских историка, которые с грацией профессоров, заблудившихся в джунглях, набросали «нулевой черновик» ликвидации собственной безопасности. Затем подтянулся Ури Савир, превративший академическую глупость в государственную линию. А юридический лоск этой капитуляции придал Йоэль Зингер — юрист и бывший офицер ЦАХАЛа, чья задача свелась к тому, чтобы написать инструкцию по самоубийству так, чтобы она не противоречила международному праву.
С той стороны партнеры были куда профессиональнее. Ахмед Куреи (Абу Ала) держал кассу ООП, а из Туниса за этой дивной комедией наблюдал Махмуд Аббас (Абу Мазен), регулярно докладывая главному режиссеру — Ясиру Арафату. Норвежские спонсоры в лице социолога Терье Рёд-Ларсена и его супруги Моны Юуль обеспечивали логистику, перемежая геополитическую сдачу Израиля семейными ужинами с лососем.
Ицхак Рабин долго морщился, называл это «игрушками Бейлина», но в мае 1993 года подмахнул бумаги. Авторитет боевого генерала стал лучшей ширмой для этой сделки.
Из Туниса с почетом, под аплодисменты мирового сообщества, вернули серийного убийцу. Человека, чей международный бренд ковался на расстреле израильских спортсменов в Мюнхене и взрывах школьных автобусов. Вчерашнего террориста номер один побрили, одели в чистый френч и выдали ему патент на звание «партнера по миру». Ему пожали руку на лужайке Белого дома под отеческой улыбкой Билла Клинтона, которому этот ближневосточный триумф был нужен позарез, чтобы прикрыть собственные постельные скандалы в Овальном кабинете.
Израильтянам с мягкой улыбкой объяснили: это эксперимент. Мы просто дадим им оружие, деньги, автономию и целую армию боевиков прямо под Тель-Авивом. А если не получится — ну, господи, мы же всегда можем «вернуть их обратно в Тунис». Потрясающая логика. Это как если бы хирург предложил вырезать пациенту легкие ради научного интереса: если не приживутся новые, мы старые обратно засунем.
В Тунис, разумеется, никто не вернулся. Арафата, вместо того чтобы «без БАГАЦа и Бецелема» воевать с ХАМАСом, как наивно обещал Рабин, заключил с ХАМАСом братский союз. И началось то, ради чего террористы и подписывали бумаги.
Взрывающиеся автобусы, превращенные в груды дымящегося мяса. Разорванные дискотеки с телами подростков. Кафе, рынки, дети. Кровь на асфальте стала утренним элементом пейзажа. До Осло, за все годы после Шестидневной войны, в Иудее и Самарии погибало в среднем пятнадцать евреев в год. После Осло счет пошел на тысячи. Страна жила в судорогах от похорон до похорон, пока сытые «архитекторы» с телеэкранов высокомерно цедили: «Это жертвы мира». Цена, которую почему-то всегда платили одни, а Нобелевские премии за нее получали другие.
В этой перепрошивке сознания был свой, запредельный черный юмор: каждый новый теракт не останавливал этот безумный поезд, а ускорял его. Чем больше евреев взрывалось в Иерусалиме, тем громче элита кричала: «Нельзя останавливаться! Нельзя дать экстремистам сорвать процесс!» Кровь стала лучшим топливом для соглашений. Любой, кто пытался включить мозги и кричал «стоп», тут же объявлялся «врагом мира», фанатиком и подстрекателем.
Вторым шагом по этой лестнице в ад стал Кэмп-Дэвид 2000 года. К рулю пришел Эхуд Барак, получивший мандат от светского, уставшего от похорон еврейского большинства. Барак решил, что Осло просто было недостаточно радикальным, и решил поставить жирную точку. В своей нарциссической эйфории он предложил Арафату то, от чего у любого вменяемого историка волосы встали бы дыбом: сдачу почти всей Иудеи и Самарии, раздел Иерусалима и — вишенка на торте — суверенитет над Храмовой горой.
Мало того, Барак подошел к самой страшной, запретной черте — он согласился обсуждать резолюцию ООН № 194. То самое «право на возвращение» миллионов арабских беженцев, чьи дома давно испарились. Это не было дипломатией, это было кодовым словом для демографической ликвидации еврейского государства. Барак пытался торговаться о «символических квотах», но сам факт того, что Израиль сел обсуждать этот троянский конь, был чистой капитуляцией. Нас спасло только одно: Арафату не нужен был компромисс. Ему нужно было всё. Сказав «нет», палестинский вождь уехал обратно и развязал Вторую интифаду. И снова — никакой ответственности для Барака и его команды. Подумаешь, ошиблись адресом.
А затем система совершила свой самый изощренный маневр, доказав, что ее черный юмор поистине безграничен. Выяснилось, что ломать страну могут не только левые.
В 2005 году на сцену вышел Ариэль Шарон. Старый правый ястреб, бульдозер, символ поселенческого движения. Он выиграл выборы на горбу правого избирателя, но, дорвавшись до кресла, решил поиграть в большого миротворца. Под звуки фанфар и лозунг «одностороннего размежевания» Шарон за волосы вытащил тысячи евреев с их родной земли. С земли Гуш-Катифа, которую эти люди своими руками, из бесплодных камней и дикого песка, превратили в настоящий зеленый рай, создав уникальные хозяйства с первыми в мире органическими овощами и фруктами.
Всё это великолепие, школы, синагоги и даже могилы предков были сровнены с землей израильскими же бульдозерами и безвозмездно переданы террористам. Шарон с трибуны клялся: «Если из Газы упадет хоть одна ракета — ЦАХАЛ сотрет их с лица земли». Ракеты полетели сразу. Сотнями. Тысячами. Но ЦАХАЛ никого не стер, потому что «концепция сдерживания», рожденная в Осло, уже намертво парализовала генералитет.
Но цинизм Шарона на этом не остановился. Чтобы окончательно похоронить память и спасти себя от судебных преследований, он решил развалить «Ликуд» — партию, которая его вырастила. Он плюнул в лицо своим же соратникам, бросил партию как отработанную ветошь и создал на ее обломках стерильный номенклатурный проект под издевательским названием «Кадима» («Вперед»). Вперед — к капитуляции. Туда, в это новое корыто власти, сразу же побежали все политические крысы и перебежчики.
Через несколько месяцев после этого триумфа Шарон впал в кому. Восемь лет он лежал живым трупом, овощем, подключенным к аппаратам. Раввины шептались о проклятии «пульса де-нура», народ — о высшем суде. История же просто зафиксировала факт: человек, уничтоживший еврейские дома, сам превратился в пустую оболочку без памяти и будущего.
Эта цепочка предательств и безнаказанности, начатая под чужим флагом в Осло, продолженная сдачей Иерусалима в Кэмп-Дэвиде и завершенная флагом «Кадимы» в Газе, имела свою логику. Системе нужна была тишина, чтобы прикрывать свои кресла. И эта тишина взорвалась. Она взорвалась черным, кровавым октябрем двадцать третьего года, когда концепция «мира» окончательно пришла резать тех, кто ее спонсировал.
Об этом не рассказывают в вечерних новостях. Это не обсуждают на гламурных ток-шоу. Потому что это не «альтернативное мнение». Это архивная, задокументированная кровью правда.
А правда в этой стране давно стала вещью смертельно опасной