Глава седьмая осло. сговор под чужим флагом

БЕЗНАКАЗАННОСТЬ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ОСЛО. СГОВОР ПОД ЧУЖИМ ФЛАГОМ

  Годы шли. Демография менялась стремительно — и не в пользу левых. Восточные евреи, религиозные семьи, репатрианты — те, кого десятилетиями держали на периферии, — становились большинством. Иллюзия «естественной элиты» дала трещину. И в какой-то момент стало ясно: через выборы власть уже не удержать. Значит, её нужно удерживать иначе — через касту.

Левые постепенно превратились именно в неё: в замкнутый слой неподсудных и неконтролируемых. Они всё меньше зависели от избирателя. Их опорой становились суды, армия, международные связи, фонды, внешняя легитимация. Народ превращался в помеху. Демократия — в неудобство.

Алия девяностых стала для них шансом на реванш. Миллион людей, плохо знающих язык, историю и внутренние разломы страны, легко поддавался лозунгам «мира» и «нормальности». На этом фоне к власти вернулся Рабин. Вместе с ним — Бейлин, Перес и всё то же ядро, лишь переупакованное в новое слово: «мир».

То, что позже назовут «Соглашениями Осло», с самого начала носило странное, почти издевательское имя. Будто договор, решающий судьбу Израиля, принципиально не мог быть подписан в Иерусалиме. Будто его нужно было вынести за пределы страны — не только географически, но и морально.

Осло стало не местом переговоров, а символом. Это делалось не для нас — и не с нами.

Пока страна жила своей привычной жизнью, в тени уже работали те, кого позже назовут архитекторами процесса. Первыми открыли этот «чёрный ход» Яир Гиршфельд и Рон Пундак — историки из Хайфского университета. Не политики, не военные — учёные. Именно они начали неофициальные контакты с представителями ООП в конце 1992 года, когда такие встречи ещё были запрещены законом. Они же подготовили первый, «нулевой» черновик соглашения.

Позже к ним подключился Ури Савир — генеральный директор МИДа и близкий соратник Переса. Именно он превратил академические наброски в политический документ, когда переговоры вышли из тени.

Юридическую форму этому процессу придал Йоэль Зингер — юрист и бывший высокопоставленный офицер ЦАХАЛа. Его задача была проста и опасна одновременно: облечь политические идеи в формулировки, которые выдержат проверку безопасностью и международным правом.

С палестинской стороны процесс вели люди не менее опытные. Ахмед Куреи (Абу Ала), отвечавший за финансы ООП, стал ключевым партнёром Гиршфельда и Пундака на ранних этапах. За всей конструкцией из Туниса наблюдал Махмуд Аббас (Абу Мазен), связывая переговорщиков с Ясиром Арафатом. Рядом с ним постоянно находился Хасан Асфур — участник почти всех секретных раундов.

И, разумеется, без норвежцев эта история не получила бы своего имени.
Терье Рёд-Ларсен — социолог и директор института FAFO — стал мотором процесса, обеспечивая логистику и абсолютную секретность. Его жена, Мона Юуль, сотрудник МИД Норвегии, использовала дипломатические каналы, создавая атмосферу доверия — иногда до уровня семейных ужинов. Государственное прикрытие обеспечивал министр иностранных дел Юхан Йорген Хольст.

Долгое время меня интересовала роль Рабина в этой истории. Он не был автором текста и изначально относился к процессу скептически, называя его «игрой Бейлина». Но в мае 1993 года именно он дал согласие на перевод переговоров в официальный статус. Без его подписи и авторитета среди военных всё это могло остаться теоретическим упражнением.

За этим «договором» не было ни наивности, ни случайности.
Слишком многое происходило в обход закона. Слишком многое — в тени.

Из Туниса вернули человека, десятилетиями возглавлявшего международный террор. Человека, чьё имя было связано с убийством израильских спортсменов в Мюнхене. Его начали называть партнёром. С ним жали руки. Его легитимировали.

И в какой-то момент это перестало выглядеть абсурдом — стало нормой.

Под прикрытием соглашений вооружили тех, кто никогда не скрывал своих целей. Им дали оружие, деньги, территорию, статус. Им позволили создать вооружённую структуру внутри страны.

Это называли «процессом».Не уточняя — процессом чего именно?

Дальше всё пошло по плану террористов. Автобусы, взрывающиеся на улицах. Разорванные дискотеки. Кафе, рынки, дети.
Тысячи убитых. Десятки тысяч раненых. Страна, живущая между сиренами и похоронами, — и при этом бесконечное повторение мантры: «Это цена мира». Цена, которую всегда платили одни и те же.

Каждый теракт не останавливал процесс — он его ускорял. Чем больше крови, тем сильнее давление: нельзя отступать, нельзя признавать ошибку, нельзя «дать победить экстремистам». Так преступление становилось необратимым. Так кровь превращалась в аргумент продолжать.

Любой, кто возражал, объявлялся врагом мира. Любой, кто предупреждал, — подстрекателем. Любой, кто думал, — радикалом. Общество ломали морально: если ты против — значит, ты за войну. Если ты против — значит, ты за смерть. Если ты против — ты виноват.

Это была не политика. Это была операция по перепрошивке сознания.

Соглашения Осло не были попыткой мира. Они стали способом удержать власть в условиях утраченной легитимности. Левые понимали: демография против них, история против них, память против них. Оставался один выход — вынести судьбу страны за её пределы и привязать её к международным гарантиям, фондам и соглашениям, которые невозможно отменить без обвинений и санкций.

Осло стало преступлением, наложенным на преступление. Предательством, узаконенным подписями. Террором, легализованным словами.

И самое страшное — за это снова никто не понёс наказания. Ни за вооружённых террористов. Ни за взорванные автобусы. Ни за тысячи убитых.

Безнаказанность шла дальше, обрастая новыми жертвами. И в этот раз она уже знала: если что-то пойдёт не так, всегда можно будет найти крайнего. Всегда можно будет обвинить народ. Всегда можно будет сказать: «Мы хотели мира».

Но мир, построенный на крови, всегда требует новой крови.

С 1977 года, потеряв монополию на власть, левые — те самые «большевики в кибуцах» — вцепились в любую возможность вновь стать хозяевами страны. Почти три десятилетия они провели в оппозиции, но ни дня — в оппозиции к врагам Израиля. Их позиция была неизменной: в любом конфликте они оказывались не на стороне еврейского государства. Кто бы ни стоял по другую сторону — местные арабы, Египет, Сирия, — инстинкт срабатывал безошибочно: если есть противостояние, значит, мы не с евреями.

Дорвавшись до власти, левые подписали смертный приговор своему народу — и назвали его «Соглашениями Осло». Само название было ложью. Этот приговор не подписывался в Осло. Его подписали в Вашингтоне — вдали от израильских улиц, автобусов и похорон. Подписали под чужим флагом, в присутствии тех, кому потом не пришлось расплачиваться.

Под красивыми словами скрывалась простая и чудовищная сделка: привести в сердце Израиля Ясира Арафата — серийного убийцу евреев — в надежде, что он будет воевать с ХАМАСом вместо нас. Террориста превратили в «партнёра». Убийцу — в государственника. Прошлое аккуратно вынесли за скобки, как неудобную деталь.

Тысячи боевиков прилетели в Тель-Авив, словно на международный съезд палачей. Израильтянам объяснили, что это эксперимент. Что нужно попробовать. Что, если не получится, — всё можно будет «вернуть обратно в Тунис». Логика была той же, что у хирурга, предлагающего вырезать человеку сердце «для проверки»: вдруг выживет. Не выжил.

Никто Арафата обратно не вернул. Вместо войны с ХАМАСом он заключил с ним союз и начал войну против нас. Итогом стали более тысячи семисот убитых евреев, десятки тысяч раненых, страна, живущая между сиренами и похоронами.

Осло не было израильским преступлением в одиночку. Это был совместный политический эксперимент левых израильских элит и администрации Клинтона — с катастрофическими последствиями. Американская администрация расчистила Арафату дипломатическую дорогу, надавила на Израиль ради «мира любой ценой», представила террориста как легитимного партнёра — на фоне скандалов в самом Белом доме, в те же годы, когда миру рассказывали об «историческом прорыве».

Факты были упрямы. С конца Шестидневной войны и до Осло в Иудее и Самарии погибало в среднем менее пятнадцати евреев в год. После Осло кровь стала нормой. Это была не ошибка. Это было осознанное решение.

И всё — ради власти. Ради её иллюзии, которую невозможно было удержать без союза с врагом. Но Осло стало лишь началом.

Следующим ударом по стране стал Гуш-Катиф. Ариэль Шарон, которого долгие годы считали героем и символом правого лагеря, сам стал звеном этой цепочки. Выиграв выборы и получив мандат от правого избирателя, оставаясь лидером партии «Ликуд», он сделал ровно противоположное тому, за что за него голосовали.

Под лозунгом «одностороннего размежевания» Шарон изгнал тысячи евреев из их домов, уничтожил поселения, школы, фермы, синагоги — и передал Газу террористам. Это было не следствием поражения и не вынужденной уступкой, а решением победителя, принятым уже после выборов и реализованным под флагом «Ликуда».

Он клялся, что, если из Газы будет выпущена хотя бы одна ракета, ХАМАС будет уничтожен. Ракеты полетели. Сотнями. Тысячами. А ХАМАС не исчез — он вырос, укрепился, вооружился.

Шарон создал террористический анклав, начинённый туннелями и арсеналами, с одной целью — уничтожить Израиль. И снова никто не понёс ответственности. Ни суд. Ни комиссия. Ни история — официально.

Через несколько месяцев после изгнания евреев из Гуш-Катифа Шарон впал в кому и больше не очнулся. Раввины говорили о «пульса де-нура». Народ шептался о справедливости. История же просто зафиксировала факт.

Цепочка продолжилась в Кэмп-Дэвиде. Эхуд Барак, ставший премьером при поддержке арабских голосов, начал платить по счетам. Он предложил Арафату почти всё: большую часть Иудеи и Самарии, контроль над Старым городом Иерусалима, суверенитет над Храмовой горой. Если бы не отказ Арафата, это могло стать концом.

Но был и четвёртый пункт — самый страшный: признание резолюции ООН № 194, предполагающей возвращение миллионов «палестинских беженцев» в страну, где их дома давно не существуют. Это не дипломатия. Это кодовое слово для уничтожения Израиля.

Об этом не говорят в вечерних новостях. Это не обсуждают в ток-шоу. Потому что это не «альтернативная точка зрения». Это правда.

А правда в этой стране давно стала опасной.