Три сестры. Прасковья, Мария и Евдокия Квасниковы

Квасниковы и Кулешовы - государственные крестьяне,  жили в д. Медведевка Даниловской волости Аткарского уезда Саратовской губернии. В первой семье подрос Никита Власович и женился на Степаниде Тимофеевне Кулешовой. Брак был заключен 29 января 1884 года. Никите - 18 лет, Степаниде - 19.
Дети рождались друг за другом, но четверо умерли во младенчестве, судьбы Евдокии (1889 г.р.) и Ирины (1897 г.р.) остались невыясненными. Из сыновей только единственный Федор (1866 г.р.) дожил до 75 лет и умер в 1961-ом году.
Три сестры, которым суждено было прожить до старости: Прасковья, Мария и Евдокия. Записи о крещении детей находятся в метрических книгах ГАСО (Государственного Архива Саратовской Области).
Из метрической книги церкви Покрова Пресвятой Богородицы с. Даниловки:
 «1891 год
О Родившихся
Октябрь
7 родилась 8 крещена
Параскева
Деревни Медведевки Государственный Крестьянин Никита Власов Квасников и Законная Его жена его Стефанида Никифорова, оба Православнаго вероисповедания.
Восприемники: Билетный Солдат Иван Никифоров Кулешов и Крестьянина Деревни Медведевки Феодора Иванова Кочергина дочь девица Фекла.
Священник Порфирий Виддинов со Псаломщиком Арсением Благодатовым.
Священник Порфирий Виддинов (подпись).
Псаломщик Николай Ливров (подпись)».
Из метрической книги Михайло-Архангельского собора г. Аткарска:
26.03.1900 «Мария. Родители: деревни Медведевки Аткарского уезда крестьянин Никита Власов Квасников и законная жена его Степанида Никифорова.
Восприемники: уволенный в запас ефрейтор Иван Трофимов Кулешов и запасного унтер-офицера Прокопия Иванова Кулешова жена Александра Кондратова».
Запись в метрической книге церкви Покрова Пресвятой Богородицы с. Даниловки:
«1902 г.
Февраль
16 родилась 17 крещена
Евдокия
Деревни Медведевки крестьянин Никита Власов Квасников и законная его жена Стефанида Никифорова, оба православные.
Восприемники: Той же деревни крестьянин Василий Ефимов Кулешов и крестьянская жена Варвара Михаилова Наумова.
Священник Порфирий Виддинов с Псаломщиком Георгием Залетаевым.
Священник Порфирий Виддинов (подпись).
Псаломщик Георгий Залетаев (подпись)».
(Дополнительные пометки. Имя Евдокия обведено карандашом. В последней графе сделана надпись синей ручкой: 398888 11/VIII 50).
Детство сестер было омрачено тяжелым испытанием. Отца осудили за революционную деятельность и выслали в Олонецкую губернию, Повенецкий уезд, в деревню Шайдома, откуда он написал прошение Министру Внутренних Дел в сентябре 1909 г. с просьбой сократить срок ссылки. В этом прошении изложены обстоятельства жизни семьи: «Прошло около двух лет со дня моей ссылки, именно год и четыре месяца, за это время вся тяжесть бытовой крестьянской жизни пала на больную мою жену; хозяйство расстроилось, пожар же бывший в июне докатил дело разрушения хозяйства. Теперь семья моя состоящая кроме жены троих малолетних детей, находящихся всецело на попечении больной матери осталось без крова выстроить или что либо заменяющее, хотя бы, дом без меня не представляется возможным, потому что средств на это не достаточно, так как теперь мое присутствие в семье является очень необходимым, а до конца моего освобождения осталось еще восемь месяцев, то я осмеливаюсь просить Ваше Высокопревосходительство сократить срок моей ссылки». Никиту Власовича Квасникова освободили по окончании срока отбытия ссылки – в мае 1910 года. Не успел отец на бракосочетание дочери Параскевы. Она вышла замуж в январе того же года.
Метрическая книга церкви Покрова Пресвятой Богородицы с. Даниловки за 1910 год о бракосочетании:
«Январь.
29
Деревни Медведевки крестьянина Егора Антонова Лунева сын Иоанн православный первым браком
20
Деревни Медведевки крестьянина Никиты Власова Квасникова дочь Параскева православная, первым браком
19
Кто совершал таинство: Священник Порфирий Виддинов с Псаломщиком Михаилом Козиным
Кто были поручители: По женихе: деревни Медведевки крестьяне: Василий Акимов Квасников и Владимир Егоров Лунев; по невесте: Семен Петров Пономарев и Павел Никитин Иванников.
Священник Порфирий Виддинов (подпись)
Псаломщик Михаил Козин (подпись)».
В семье Прасковьи и Ивана Луневых появились дети: Клавдия, Татьяна, Виктор и Николай.
Внук Евдокии Никитичны - Михаил Борисович Лощинин написал воспоминания о своих трех бабушках в январе 2025-го года. Те времена давно прошли, и этим ценны его воспоминания. Мы погружаемся в атмосферу той жизни, в его быт с описанием интересных деталей, и можем представить себе, как жили наши бабушки-прабабушки, чем занимались, как справлялись с  трудностями.
«Старшую из аткарских сестёр Квасниковых – бабу Пашу – в моём младшем школьном возрасте я застал ещё живой, но она лежала в своём доме в параличе. За ней ухаживали тётя Надя, её невестка, и её сын Николай Иванович Лунёв – ветеран, потерявший глаз на Великой Отечественной войне».
«В моей памяти сохранились сцены моего раннего детства, когда мне было около пяти лет. Помню праздничные застолья, когда в доме бабы Паши в большой горнице собиралась вся большая дружная родня, живущая на улице Чернышевского. Конечно, лиц и имён я не запомнил. Думаю, что был её муж Иван Егорович Лунёв, вскоре умерший, конечно были её дети Николай с женой Надеждой и Татьяна с мужем Иваном Петровичем, её сёстры Маша и Дуня. Думаю, что был второй муж бабы Маши – Дмитрий Михайлович Климов, были также внуки Володя и Женя Варфоломеевы, конечно, была родная внучка Люда, и я тоже был в коленях бабы Дуни. Младший брат Люды в то время ещё не родился. Праздничный стол я наблюдал в плоскости стола, а когда садился на колени моей бабушки и видел больше, и нельзя сказать, что застолье было бедным. Была жареная картошка на сале с луком или варёная, поданная «со шкварками». Была квашенная капуста, солёные огурцы и помидоры. Бывали и маринованные грибы. Грибная слизь мне не нравилась, и грибы я не ел. Всегда было сало ломтиками. Могли добавить яичницу или даже куриное мясо. Разумеется, был покупной хлеб и была домашняя бражка – бутыль мутной жидкости стояла у стены. Из неё регулярно отливали в графинчик и разливали по стаканам содержимое с отвратительным запахом».
«Главное – пели песни. Начинали после первой рюмки и пели их десятка три. Похожий набор песен ещё тревожит нежные струны русской души на широких наших просторах. Что-то из того в наши дни напела Кадышева. Песни аткарских застолий – это маленькие спектакли на темы жизненных ситуаций и даже на заветные темы. Всегда пели «Степь да степь кругом», это рассказ о том, как умирал русский человек и какие он давал последние распоряжения. В песне «Это было давно, лет пятнадцать назад» содержалась краткая драма о бежавшей из тюрьмы красавице-революционерке. Помимо некоторой идеологии, там грусть о напрасно погубленной жизни, и её пели со слезой! Пели про самострел и с уважением к смерти «Меж высоких хлебов затерялося» по Некрасову. Та же тема финала жизни в «Вечернем звоне» - пели реже, но пели. Всегда пели «Огней так много золотых», «Что стоишь, качаясь», «Каким ты был, таким остался», «Куда бежишь, тропинка милая», «То не ветер ветку клонит», «Вот кто-то с горочки спустился», «Летят утки», «Ой цветёт калина» о неразделённой безнадёжной женской любви, особенно в послевоенном народе, когда молодых мужчин много поредело. Это в них возникают варианты смирения и даже благородной сдержанности: «век одной качаться», «кому пожалуюсь», «но ты и дорог мне такой», «с любовью справлюсь я одна». Пели и самарские частушки с темами отчаянной дерзости: «у какой-нибудь разини отобью милёночка». Пели «Валенки», это не столько о простодушной сельской любви, сколько любимое довоенное, когда все были живы. А вот «Живёт моя отрада» и «Коробейники» это о смелости мужчин в любовных отношениях. Всегда пели «Когда б имел златые горы» о дальней миграции в чужие страны, о том, как уходит русский мужик от постылой подруги и про ответную месть «Окрасился месяц багрянцем». Пели про счастливую любовь «Называют меня некрасивою», «Лучше нету того цвету» и про страсти роковые «Хас-Булат удалой», «Из-за острова на стрежень». В некоторых песнях была романтика ожидания «Снова замерло всё до рассвета», «И кто его знает», «Когда весна придёт, не знаю», «Над Волгой широкой, на стрелке далёкой» и благодарность маме: «Помнишь, мама моя, как девчонку чужую». Всё это многократно пелось моей бабушкой Дуней, а затем и мной. На предвоенные темы пели «Катюшу». Кстати сказать, песен фронтовых на семейных сходках совсем не было – слишком страшной и недалёкой была война».
Прасковья Никитична умерла в 1970 году в возрасте 79 лет.
Мария Никитична вышла замуж за Неудахина – из семьи государственных крестьян деревни Медведевка. От этого брака родился сын Анатолий, он рано умер от менингита. А мужа арестовали, больше о нем ничего неизвестно.
Вернемся к воспоминаниям М.Б. Лощинина.
«После продажи своего дома, на лето бабушка Дуня перевозила меня из Саратова в Аткарск из рук в руки к своей сестре Марии. Поездка на пригородном поезде на 102 км была нестерпимо долгой – около трёх часов, одно удовольствие – впереди был паровоз. Десятки раз я высовывался в окно, торопя поезд. И всякий раз получал в глаз частичку паровозной копоти. Считал станции: Разбойщина, Курдюм, Татищего, Мумловка, Докторовка, Синицыно, Красавка, Кологривовка,... Аткарск. Баба Маша недолго пожила за вторым мужем Дмитрием Михайловичем Климовым, а потом снова вдовствовала. Этого второго мужа в одно лето я застал. Он носил матерчатую фуражку образца 50-х годов и был директором МТС. Помню, как он пастой о ремень точил опасную бритву, кисточкой взбивал пену и говорил, что он «броется».
«Дом бабы Маши был сельского типа и стоял на углу улиц Чернышевского и 1-й Родниковской. Запах её дома я вспомнил, когда мы с женой при спонсорстве доброй женщины из Саратова купили дачу в Сумской области. Запах этот – от побелки известью и печной копоти, от крашеных полов и старого дерева. Неповторим и очень приятен этот запах, как неповторим и приятен запах голов малых детей».
«Еду баба Маша в летнее время готовила на керосинке в сенях, горницу освещала керосиновой лампой. Электрические лампочки под потолком и витые провода на её стенах появились не сразу. Покупку керосина в спецларьке, обитом жестью,  я однажды сопровождал, а плоские фитили бабушка заправляла часто у меня на глазах. Бельё гладила утюгом на углях или специальной ребристой гладильной доской. Горницу украшали картина Виктора Васнецова «Иван-царевич с царевной на Сером Волке», огромный довоенный громкоговоритель в красном углу (где прежде были иконы), пластиковые белые лебеди на вате между двойными стёклами окон и самодельные пузатенькие коробочки для женских мелочей, умело сшитые из почтовых открыток с изображением цветов, – давно забытая мещанская технология. Помню ещё самодельные коврики на полу, связанные из скрученных лоскутов старой материи – в хорошем сельском хозяйстве ничего не выбрасывалось без вторичного и третичного использования. Помню лоскутное одеяло на бабушкиной кровати. Ныне это сверх-искусство, называемое «печворк», а тогда оно было в каждой семье. Баба Маша была искусница вязать кружева, в её доме их были десятки. Ещё помню стаканы с солью между её оконными рамами, чтобы стёкла не потели зимой».
«Спал я на овчине, постеленной прямо на пол, и бока мне не мяло, вот только мухи рано будили – окна дома смотрели на юг и восток. Ставни на окнах были, но баба Маша ими не пользовалась. Сама баба Маша спала на перинах небывалой толщины, на которых я тонул. Только теперь в моей старости я стал понимать ценность мягкого матраца. Баба Маша меня дважды или трижды за день кормила и отпускала на речку Аткару, до которой было с километр. Моим куратором был мой ровесник, троюродный брат и местный житель Володя – Владимир Иванович Варфоломеев. Он жил в соседнем доме на той же улице Чернышевского, его родители – Иван Петрович Варфоломеев (талантливый рукоделец, в основном столяр) и Татьяна Ивановна, дочь бабы Паши, в девичестве Лунёва, школьная учительница. Иногда я кормился у Татьяны Ивановны. Был у Володи старший брат Женя. Сейчас он живет в Аткарске. Братья Женя и Володя иногда ссорились, но будучи людьми творческими, в школьные годы были способны выполнять крупные совместные проекты. Например, ещё школьниками на тракторном пускаче они сделали аэросани! И катались на них, пугая местных жителей. Летние ягоды моего детства – крыжовник у Володи, да вишня небывалой обильности у бабы Маши. Смородина и малина тоже были, но неурожайные, и их оставляли на варенье. Ранние яблоки шли на компоты. Были у меня и домашние обязанности – поход к роднику за домом бабы Паши за питьевой водой для борщей и компотов. Сейчас тот родник засыпан, и там стоит АЗС, это угол улиц Чернышевского и Толстого. Ещё в жаркие дни я привлекался для полива огорода водопроводной водой (колонка была в двух шагах от дома бабы Маши) из ведра кружечкой под каждый кустик. Наверное, потому, додумываю я теперь, что забор воды из колонок шлангами властями был запрещён».
Мария Никитична умерла в 1981-ом году, прожив 81 год.
Младшая из сестер – Евдокия. Она, как и ее сестры, нашла своего мужа в той же деревне Медведевки. Его звали Василий Яковлевич Лощинин.
Интересное переплетение родов: мой прапрадедушка Ванифатий Власович Квасников и Никита Власович были родными братьями. Ванифатий женился на Домне Ивановне Лощининой, которая приходилась троюродной сестрой для Тимофея Васильевича Лощинина, а он – дедом для Василия Яковлевича, женившегося на дочери Никиты Власовича – Евдокии.
Из воспоминаний Михаила Борисовича Лощинина: «Моя родная бабушка Дуня после смерти своего младшего сына Бори (моего родителя) ради поддержки своей семьи в Саратове в году эдак 1959-м продала свой аткарский дом по ул. Чернышевского, 22. Продала, отрезав себе пути отступления от совместной жизни с внуками и невесткой-вдовой западно-украинской ментальности. Свой дом продала недорого, около 1000 рублей получила. Эта сумма лет за пять дорогой жизни в областном городе вся разошлась. Помню платяной шкаф в Саратове мы купили за 60 рулей. В аткарском доме бабушки Дуни я пробыл только одно лето, скорее всего, в мои 5 лет ещё до переезда моей семьи со станции Сенная (из-под Вольска) в Саратов в 1956. От того дома и моей бабушки Дуни тех лет у меня воспоминаний осталось немного, но они яркие. Каждый вечер по улице Чернышевского, мерно поднимая пыль и откладывая лепёшки навоза, возвращалось стадо коров (голов десятка два-три!), и через полчаса бабушка Дуня ставила передо мной тарелку с тёплым молоком, отламывала в тарелку кусочки чёрного хлеба и насыпала ложку сахара. Не было ничего вкуснее! Вторая вкусность появлялась под утро, если топилась печь, – топлёное молоко с толстой коричневой корочкой. Корочка эта была особо вкусная. Молоко топилось в горшке глубоко внутри русской печи с огромной закрываемой «духовкой» и из недр печи бабуля вынимала его длинным ухватом».
«Вот ещё особая замета моего раннего детства – мастерская моего дедушки Васи, пропавшего под Москвой в декабре 1941. С тех пор прошло 15 лет, а бабушка преданно хранила мастерскую мужа. Хранила для мужа и сынов, но никто не вернулся. Муж Вася пропал в боях под Москвой в декабре 1941. Средний сын Толя погиб в холодной степи под Сталинградом в декабре 1942. Старший сын Женя, офицер-связист, погиб неподалёку от Одессы цветущей весной 1944. Младший сын Боря, мой отец, в войну получил среднее школьное образование с отличием (золотой медалью), а после войны закончил московский вуз и уже был далёк от сельской жизни. Мастерская деда Васи была около 3х5 кв. м по площади и высотой 3м и вся снизу доверху была заполнена инструментами. Что-то я сразу со слов бабушки понял, а что-то потом медленно осознавал. Были там наковальня на каком-то мощном пьедестале и какая-то печь, молотки, молоты, пилы, напильники, зубила. Мой аткарский брат Володя Варфоломеев сказал, что дед Вася был искусным кузнецом, и его печь имела кожаный горн с ножным приводом. В мастерской деда Васи были также инструменты столяра: верстак, пилы двухручные и лучковые, ножовки, стамески, рубанки, киянки, напильники по дереву, коловороты, топоры, переносной ящик с гвоздями. Были стальные лапки для прибивания каблуков и сапожных подошв. Были маслобойки и прессы для выдавливания масла. Был традиционный сельхоз-инструмент: лопаты, мотыги, грабли, вилы, серпы, цепа, бороны, плуги деревянные и стальные. В сельской жизни всё это сокровище. Мужнину мастерскую бабуля продала вместе с домом. Догадываюсь, что ручной инструмент раздала родне. В Саратов привезла только свою прялку с ножным приводом, да ручную швейную машину «Зингер».
«От этого детского наблюдения я стал размышлять о технологиях сельского выживания и совокупном их числе, теоретические оценки которого мы с проф. Ожованом сделали спустя 60 лет в 2016-м. С годами было осознано ещё более важное: современное общество последовательно утрачивает технологии сельского выживания. Лет двести назад село умело делать почти всё, необходимое для независимого выживания. Деда-кузнеца я упоминал, добавлю искусного столяра Ивана Петровича Варфоломеева и пчеловода Николая Ивановича Лунёва. Добавлю, что моя украинская бабушка имела дома ткацкий станок, произведший на 4-хлетнего меня огромное впечатление. Большинство мужчин моей родни владело несколькими музыкальными инструментами, а женщины рожали и выхаживали детей, шили, вязали, пекли, варили, ухаживали за животными и выполняли все работы в поле, саду и в огороде. С утратой технологий выживания и наш русский народ, и все развитые страны окажутся беспомощными в случае резких ухудшений природной и социальной среды, а они впереди!»
«Пару раз  бабушка Дуня вывозила меня в Аткарск на похороны родни, какой – не помню. В памяти остались только талый снег, лошади и конский навоз на привокзальной площади Аткарска (как на картинах Саврасова и Левитана), полумрак в тесных домах с низкими потолками и лампадки перед образами, да рисовая кутья на панихидах».
«Бабушку Дуню я помню не только по эпизодам жизни в Аткарске, но и за год до этого – по жизни в посёлке Сенной неподалёку от Вольска – там мой отец строил ж.д. электростанцию. В посёлке Сенной мы сначала жили в корпусе той же электростанции, где случились два происшествия – я провалился в открытый люк подпольного технологического помещения, а моя сестра у меня на глазах весной ступила на подтаявший битум, покачалась на нём, упала на руки, а потом завалилась на бок. Её яркое красное плюшевое пальто очень пострадало и было потом перекрашено в чёрный цвет. Через полгода наша семья переселилась в двухкомнатную квартиру на втором этаже 8-квартирного двухэтажного дома, и к нам приехала бабушка Дуня. Отопление было печное».
«Дома меня купали в оцинкованном корыте. По окончании купания баба Дуня лила на меня остатки тёплой воды со словами «с гуся – вода, с Мишеньки – худоба». Питались мы в целом вполне нормально, отец из Саратова привозил даже изысканное песочное печенье, которое мне выдавалось поштучно взамен ложки отвратительного рыбьего жира. Смысл «худобы» я понял позже – от последней голодовки 1946-7 годов прошло всего 8 лет. Неподалёку от дома на глазах у детской публики как-то под осень соседи зарезали свою свинью, которая очень хотела жить и громко визжала. Нас впечатлило, что палачи-мясники пили её кровь. Мясо и внутренности раскупили все, кто смог. Холодильников в домах не было. Мама и бабушка Дуня купили мясо и кишки. Грязные вонючие кишки долго отмывали в тазах, потом через мясорубку набивали мясом и специями, и наконец томили в комнатной дровяной печи, куда был встроен жарочный шкаф. Финальная колбаса получилась очень вкусной. А кровь, грязь, вонь и визг как-то подзабылись».
«В посёлке Сенной с родителями, бабушкой и сестрой я пробыл где-то с 3,5 до 4,5 моих лет. На долгую память об этом посёлке осталась ещё и немецкая игровая модель железной дороги, установленная на новый год, скорее всего 1955/1956, в зале для пассажиров станции «Сенная». Модель эта так запала в детское сердце, что в мои 30 лет я стал огромным энтузиастом этих жд-игрушек из ГДР, покупал их в московском магазине «Лейпциг» каждую командировку, делал к ним автоматизацию, клеил домики и заразил ими всех моих детей».
«Как-то бабушка Дуня мне сказала, что чёрный день – это когда дети просят есть, а в доме есть нечего. Где и как наши бабушки переживали голодовки 1921-1923 годов и особенно жестокую голодовку 1932-1933, спровоцированную коллективизацией и раскулачиванием, я не знаю. Наверное, неспроста все три бабушки Квасниковы переместились из Медведевки в Аткарск. Но из Медведевки баба Дуня и дед Вася вместе с детьми сначала бежали в Липецк «на шахты». Бабушка устроилась грузчиком на жд, а дедушка – бухгалтером. Баба Дуня говорила мне, что её грыжи в животе нажиты в Липецке. На каком-то этапе своих скитаний они приняли в свою семью младшего брата и младшую сестру деда Васи – Сашу и Машу. Принять голодных в голодовку – это родственный подвиг! В войну забота о Саше и Маше легла на бабушку Дуню. Неспроста Александр Яковлевич Лощинин и Мария Яковлевна Бубнова (в девичестве Лощинина) относились к моей бабе Дуне с особым почтением. После войны дед Саша уехал восстанавливать Донбасс и всю жизнь проработал электриком на Красногорском заводе огнеупорного кирпича. Там он женился, и там у него родились сын и две дочки. Баба Мария вышла замуж и всю жизнь проработала учителем математики в средней школе города Аркадак Саратовской области. Там у неё тоже родились две дочки. Сердечное отношение деда Саши и бабушки Марии к моей бабушке перешло и на меня. Дед Саша регулярно слал мне посылки с техническим барахлом для моего творчества. Помню, как бабушка Мария мгновенно прибыла в Саратов по вызову бабушки Дуни, когда в старших классах я увлёкся православной литургией в исполнении Шаляпина и каждый вечер распевал «Верую», «Сугубая Ектенья», «Ныне отпущаеши». Мария Яковлевна вникла в ситуацию и заключила, что моё увлечение не опасно. Так и остался я «православным атеистом». Между тем замечу, что мой первый дошкольный визит в православную церковь (Свято-Троицкий собор у Волги) состоялся по инициативе бабы Дуни. И причащался разбавленным вином, и ел невкусную просфору».
«Первое, что я сделал из посылок деда Саши – релейный переключатель ёлочных гирлянд. Младшая дочь бабушки Марии Яковлевны присылала мне в Саратов радиодетали из Ленинграда, и с их помощью я собирал устройства посложнее, в частности – мощный двухтактный усилитель звука. Бабушка Дуня заходила в мою комнату с причитаниями «Мишенька-внучек, сделай потише, твоя музыка в голове не укладывается». Теперь, когда я состарился, я наконец понял бабушку: с годами сила мыслей в голове слабеет, и громкая музыка полностью останавливает мыслительный процесс. Журчание музыки во время работы я по-прежнему люблю, но с годами она журчит всё тише».
«С годами я стал впечатляться самодеятельностью мамы и бабушки – уж очень много они умели делать сами. В том числе сами шили одежду – блузки, платья и даже пальто. Крепдешин, креп-жоржет, ситец, сатин, драп, кролики, лисы, овчинки и каракуль на воротники – всё то не сходило с языка. Вечерами на стол выкладывались выкройки из популярных журналов, переносились на кальки, потом следовало мучительное раскладывание калек на отрезах ткани, разметка мелом и резка ножницами. Отходов всё равно было много, но их не выбрасывали. Выкроенные кусочки смётывались, потом следовали примерки, исправления, шитьё и обмётывание краёв. Шили обе – и мама, и бабушка. А я наблюдал. Не шили только мужские рубашки – не было выкроек. Когда у моего отца во время утреннего умывания в служебной жд-гостинице в Саратове украли рубашку, новую пришлось покупать. Мама ещё умела отделывать покрывала, салфетки и скатерти шитьём гладью цветными нитками мулине по ткани, зажимаемой на пяльцах. Сюжеты – цветы и листья. Использовались также яркие ленты, собираемые в гармошки».
«В Саратов моего отца перевели в 1956-м с повышением по службе на должность начальника Лаборатории сигнализации и связи Саратовского отделения Приволжской жд. В Саратове мы жили коммунальным образом с одними и даже двумя соседями в доме №37 по улице Аткарской. Сначала в кв. 15 с одной бездетной соседской семьёй, а после смерти отца перебрались на чуть большую площадь в соседнюю кв. 13, но с двумя соседями. С соседями ладили. В первой квартире отец с соседом вечерами играли на гитарах, а женщины на картах играли «в дурака», с большим мастерством лузгая семечки. Иногда баба Дуня гадала, и мне надолго запомнились её термины «дальняя дорога, сердце успокоится, пустые хлопоты в казённом доме». Помимо гитары, отец играл на мандолине и балалайке, очень уважал фоно и через полгода саратовской жизни купил огромный концертный рояль, рассчитывая на обещанное расширение площади проживания. В комнату площадью 15 кв.м. рояль втаскивали, полностью вынув раму окна, благо, что жили мы на первом этаже. Мы с сестрой и баба Дуня спали под роялем – мы-дети с энтузиазмом, а баба Дуня безропотно. Покупая рояль, отец планировал долгую жизнь. Отец умер в жарком июле 1957 года во время первого в жизни семейного отдыха в посёлке Кабардинка под Новороссийском. По-видимому, инсульт. Пока его гроб везли до Саратова, рояль вынесли из квартиры. Бабушка Дуня лишилась последнего сына, прожившего 31 год (бабушка говорила «неполные 32 года») и осталась наедине с невесткой и двумя внуками».
«К своему старшему брату Квасникову Фёдору Никитовичу баба Дуня относилась с большим уважением, я бы сказал, как дочь к родителю. Работал мой дед Федя в городе Куйбышев и в Саратов, помнится, приезжал дважды для решения каких-то проблем на заводе технического стекла, который в те годы вводился в эксплуатацию. По приезде останавливался у нас. На мои вопросы о производстве бетонных изделий дед Федя дал подробные разъяснения, но я не сказал бы, что я как младшеклассник как-то его заинтересовал. Бабушка Дуня жаловалась, что её не привечает Ядвига Фоминична, жена брата Феди, и что по этой причине она воздерживается от поездок в Куйбышев. На моей памяти бабушка выезжала на похороны брата Феди, а затем – его нелюдимой и нероднящейся жены».
«В нашем городском семействе после смерти отца бабушка Дуня была главным домашним работником. Моя мама Лощинина (Посмитюх) Станислава Калиновна устроилась на работу и была главным добытчиком денег. Сначала мама работала поваром-проводником служебных вагонов – помогли сослуживцы отца, особенно светлой памяти Саляева Лидия Ивановна, долгие годы ангел-хранитель нашего семейства. Затем мама стала поваром детского интерната, поработала она и в городском общепите, а перед пенсией – поваром санитарных экспедиций в вагонах-лабораториях. Моя мама на работах бывала долго. Уходила очень рано, приходила поздно. Позже, на старости лет, в санитарном вагоне вообще выезжала на всё жарчайшее лето на границу с Казахстаном. Кондиционеров в вагонах в середине 90-х ещё не было».
«Бабушка выполняла домашнюю работу – готовку, мытьё полов, стирку-сушку-глажку, вязку шерстяных изделий, заготовки на зиму. Разумеется, когда мама была дома, они работали вместе. В первые годы жизни в Саратове каждую весну, следуя сельской традиции, они белили потолки и стены наших комнат – огромный труд применительно к нашему времени! Свободными вечерами пряли и вязали. Пряжа для вязки была тоже своей выделки. Из села Чемизовка Аткарского района от бабушкиной родни передавали грязную овечью шерсть, её стирали, сушили, вычёсывали, и она становилась мягкой с лёгким бежевым оттенком. Но бывала и тёмно коричневой – наверное красили. А далее – сучили нить: бабушка на прялке, а мама (очень ловко) на ручном веретене. Из шерсти мама и бабушка вязали носки, рукавички, шапки, шарфы, джемперы, безрукавки.
Семейных обязанностей у меня было немного – покупка молока и хлеба, сдача молочных бутылок, вынос мусора. Иногда штопал (на лампочке) мои дырявые носки. Постарше, с кухни до ванной переносил тяжёлую выварку, в четыре руки отжимал бельё, ходил в подвал за припасами. Все мои школьные годы перед каждым крупным праздником (новый год, 1-9 мая, 7 ноября) под диктовку бабушки Дуни я поздравлял наших родственников, заполняя почтовые открытки. В конце дописывал пару предложений о семейных новостях. С годами я понял важность этого ритуала, на первый взгляд формального. Это как нулевые колебания в квантовых системах. Никакой существенной информации мои открытки не передавали, но они несли нашу готовность к взаимопомощи. Когда бабушка умерла, наша система «нулевых связей» остановилась. Оказалось, бабушка Дуня была центром большого родственного клана. Через короткое время исчезли адреса и уже не знали мы, живы ли старики и в каких краях искать молодёжь. Своей жизнью и своей смертью бабуля наглядно показала особую объединяющую роль старшей женщины рода.
Бабушка Дуня до работы была жадной, делала быстро, даже отнимая обязанности у меня и моей сестрёнки Наташи. Как-то баба Дуня мне сказала «Мишенька-внучек, в 60 лет я была, как конь». Замечу, что и в свои 70 лет (т.е. в 1972-м) она тоже была как конь. Угнетённость от болезней и от шумной обстановки в Саратове (муж моей сестры злоупотреблял алкоголем) в ней стала ощущаться ближе к её 80-ти (1982), в то время она совершила поездку в Ахтырку Сумской области ко мне в гости. В семье у меня было тихо, дети послушные, всё домашнее хозяйство вела жена Лощинина (Есикова) Ольга Георгиевна, бельё стиралось на современной стиральной машине. Сам я пропадал на работе и в командировках. И вот проблема – не было бабушек у подъезда, исчез круг общения. И бабуля моя запросилась в Саратов – «хочу, чтобы косточки мои в саратовской земле успокоились».
В наши последние встречи в Саратове мне запомнились такие её слова: «Мишенька-внучек, болит всё, скорее бы Господь прибрал меня к своим рукам». И ещё: «Жизнь закончилась, а вспомнить нечего. Только и было хорошего, что в молодые годы». Во время визита в Ахтырку моя бабушка Дуня сообщила мне казалось бы простое: «в хорошей семье муж с женой должны быть ровнюшки и согласные». Но эта простота меня очень впечатлила – несколько позже она легла в основу моей (с соавторами) нелинейной модели трудового коллектива и теории эксплуатации. Бабушка Дуня снова оказалась моим соавтором. К слову сказать, вечерние посиделки бабушек у подъезда нашего саратовского дома действительно были отрадой их душ, социальной нормой и существенным условием «народного единства» конкретного дома №37 по улице Аткарской.
В 60 – 70-е годы стирка в саратовской семье была в основном на бабушке. Сначала бельё она кипятила в оцинкованной выварке (ёмкостью ведра два) на газовой плите на двух конфорках сразу. На дно той выварки укладывался диск с дырочками, чтобы бельё не касалось дна и не подгорало. В выварку насыпалась стружка хозяйственного мыла – один кусок изводился. В процессе вываривания бельё ворошилось деревянными щипцами. Затем эту выварку вместе с бельём бабушка вываливала в ванну с закрытым сливом, ставила стиральную доску (волнистый оцинкованный лист в деревянной рамке) и одну за другой достирывала вещи на доске. Далее пробка вынималась, грязная мыльная вода сливалась, и посредством тёплой воды от газового нагревателя бельё несколько раз полоскалось. Затем – ручной отжим и вынос белья во двор, где оно сохло на верёвках общего пользования. Тогда так было принято – ещё одна «социальная норма». Частенько меня привлекали для выноса и заноса белья. Меня удивляло, что высыхание происходило даже в мороз, причём морозное бельё очень приятно пахло свежестью. Когда была куплена первая стиральная машина, вываривание исчезло, полоскание машина тоже делала сама, а отжим был без центрифуги – через валки. Труд бабули очень облегчился. От многолетних стирок руки моей бабушки Дуни стали морщинистыми, мне нравилось к ним прикасаться. На одном из пальцев бабушка носила серебряное колечко – его сделал из монеты и подарил её средний («бедовый и сердечный») сын Толя, погибший под Сталинградом. Надетое в молодые годы, с бабулиной руки оно уже не снималось. Так с этим колечком бабуля ушла в мёрзлую саратовскую землю в январе 1987. Ген «бедовый+сердечный» я наблюдал потом в моих детях и внуках».
«Ещё одной социальной нормой были коллективные заготовки на осень и зиму. Наш дом о четырёх этажах и шести подъездах был заселён большим числом семей железнодорожников – людей дружных и самоорганизованных. В конце лета они делали коллективные закупки астраханских арбузов, таким же коммунальным образом завозились помидоры и огурцы. Ближе к осени домовым коллективом покупали картошку и наконец под холода привозили капусту. От жд нас отделял дощатый забор. Под этот забор на крайний путь маневровый локомотив затаскивал товарный вагон, из забора вынималось несколько досок и из вагона во двор прямиком переносили мешки или ящики с заказанным продуктом. Во дворе ставили большие складские весы, и жильцы получали свою долю. Арбузы и картофель хранились в подвалах – у каждой квартиры было своё маленькое подвальное помещение. Капуста квасилась, а помидоры и огурцы солились в бочках. Бочки всех жильцов вдруг оказывались во дворе – их чистили и замачивали, молотками поправляли обручи, затем переносили в подвалы. Капусту с морковью сначала рубили на дворовых столах, прогнав от них доминошников, затем рубленную массу заносили в подвал, добавляли специи и воду. Бабушка Дуня блестяще выполняла все виды заготовок, а в одно время даже солила грузди – это был деликатес. Когда у нас в семье год прожил Миша Седых, поступив в саратовский университет, его родители (наша дальняя родня) из пригородного посёлка Зональный, потоком слали нам свои продукты, в т.ч. мясо птиц и грибы».
«Миша Седых был третьим, но не последним родственником, которого приняла бабушка Дуня. В начале 60-х к нам приехала и некоторое время пожила сестра моей мамы по отцу Анна Калиновна Посмитюх. Первые несколько ночей она спала со мной, младшеклассником. Помню, каким твёрдым и горячим было её тело, натренированное сельским трудом. Тётка Анна прорвалась из ограничений тех лет на сельскую миграцию. У нас она прожила с полгода: с маминой подачи тётя Аня устроилась на жд проводником, быстро «встала на ноги» и превратилась в одну из опор всего нашего саратовского семейного клана. После смерти моей мамы, она опекала меня и мою сестру Наташу, а когда умерла она сама, добротной опорой нам всем стал её сын Посмитюх Игорь Александрович. Традицию мамы и бабушки Дуни принимать в семью молодёжь, которой нужна поддержка или площадка, я многократно повторял в моей первой семье с Ольгой Георгиевной Лощининой (Есиковой) и в годы жизни холостяком. Добросердечие окупается – один из уроков жизни от Квасниковой Евдокии Никитичны».
Евдокия Никитична ушла последней из детей Н.В. Квасникова. В первый день января 1987 г. Ей было 85 лет.
М.Б. Лощинин о смерти бабушки: «Хоронили ее 3 или 4 января 1987. Было очень много снега – до полуметра. Когда тело бабули привезли на Елшанское кладбище Саратова, то мы увидели, как отведенное ей место занимают другим покойником. У бабушки украли могилу. Нашли мы другое место в сотне метров от первого. На следующий 1988-й  у бабушки украли стальное сварное надгробие. Пару лет назад я попросил мою саратовскую племянницу Дарью Валерьевну Иванову найти могилу бабушки Дуни, причём я назвал номер участка и фамилии четырёх бабушкиных «соседей». Не нашла. Растворилась моя бабуля в холмах Приволжской возвышенности, как её любимый муж Вася в лесах Подмосковья».
Владимир Иванович Варфоломеев хранит память о трех сестрах: Параскеве, Марии и Евдокии как о добрых и заботливых бабушках! 
Жили три сестры в самые суровые годы нашей страны. Они застали на своем веку и революцию, и гражданскую войну, и Великую Отечественную. Теряли мужей и сыновей. Выжили сами и спасли родню в трёх больших голодовках. Были труженицами, опорой для близких людей. Пусть память о них живет, пусть потомки знают о них из воспоминаний родственников и из этого небольшого рассказа.