Развод у моря гл. 4

Ансамбль Реваза должен был вернуться со всесоюзных гастролей через три недели — и эта мысль пускала по позвоночнику Теи тонкий ток отвращения. Больше всего она ненавидела в нем то, что он никогда не пачкался сам. Этого не требовалось — все делалось за него, его же задачей было очаровывать, поражать. И в танце — Тея признавала даже сейчас — хищная грация Реваза становилась магнитом, от которого было не отвести глаз. Но Тея видела и изнанку — сбитые в кровь ноги, ненавидимый ей легкий взмах кисти — «прочь» — как у уставшего от глупого обожания подданных падишаха, гневные истерики на малейший оттенок критики в рецензиях на выступления.

Ни Тее, ни Ревазу ребенок был не нужен, он нужен был родителям с обеих сторон, как подтверждение состоятельности семьи и как гарантия, что Тея больше не взбрыкнет.

Свекор нанял женщину, которая приходила, готовила и убирала, чтобы Тея «могла отдыхать». В этом было и его сдержанное обещание «позаботиться обо всем», и тонкая издевка над Теей, которую наличие помощницы признавало неспособной на элементарные действия по хозяйству, а самое главное — в этом был ежедневный контроль.

Освобожденная от домашней рутины Тея обосновалась на лоджии — там у «помощницы» было меньше всего причин появляться, оттуда был виден двор и там «трамвайные» окна создавали хотя бы видимость света и воздуха — иллюзию свободы. Тея вытащила из шкафчика там же, на лоджии, свой мольберт, краски, кисти, палитру. И рисовала целыми днями, не обращая внимания ни на что другое. Краски не ложились, цвета не сочетались. Иногда Тея просто мазюкала ватман крест-накрест, туда-сюда, не подбирая цвета и не отрывая кисть. Это было даже не бездарностью — издевательством, растратой дорогих красок. Гойя в сумасшествии создал «Капричос», Тея же портила бумагу и краски как ребенок в истерике. Хоть и понимала — когда эти краски и ватман закончатся — новых ей не купят.

Тея вернулась к карандашам — не потому, что краски закончились, а потому, что кота Арбузика в Батуми она рисовала ими. Карандаши были единственным связующим звеном между временем, проведенным там, которое начинало казаться полузабытым сном, и сонным, вязким кошмаром настоящего. Она не рисовала кота, но рисовала детей, играющих в классики во дворе. И периодически складывала рисунки в «самолетики», пуская их с лоджии во двор. Дети включились в игру, нарисовав мелками на асфальте тетю в окне. Тея, высунувшись из окна, позвала их рисовать. Одна паника на лице помощницы в ответ на несанкционированное вторжение уже окупала экспромт, но Тея пошла дальше — попросила угостить детей чаем с печеньем. И пригласила порисовать с собой на лоджии. Пока она учила девочек рисовать, в гостиной помощница говорила по телефону. И видимо, получила добро или хотя бы указание не мешать. Ибо — дети.

Заинтересовались настолько, чтобы приходить, трое — Мака, Тико и Гаянэ. Поскольку Тея изъявила желание заниматься с ними бесплатно, у родителей не возникло возражений. Тея позвонила всем трем семьям, наслаждаясь напряжением помощницы.

Вечером свекровь перезвонила уже самой Тее, нажимая на необходимость отдыха, а Тея в свою очередь выставила ответный щит словами о том, что поняла: ее призвание не театр, ее призвание — дети, учить их такое счастье. Для свекрови это был положительный сдвиг, а Тея закрепила его, сказав, что уже договорилась с родителями, и теперь отказ будет выглядеть некрасиво.

Наверное, это было жестоко по отношению к пожилой женщине, но Тея, пользуясь молодостью и быстротой движений, каждый раз устраивала соревнование за право открыть входную дверь, и хотя кухня была к ней ближе лоджии, помощнице удавалось опередить Тею не всегда. Это были маленькие акты неподчинения — все, что оставалось Тее.

Испорченные каракулями краски ватманы Тея перевернула и использовала для рисования карандашами. Девочек она попросила приносить собственные принадлежности для рисования. Так в квартире появились школьные альбомы для рисования и чистые тетради. Тея могла бы использовать кого-то из девочек для передачи записки во внешний мир, но ей некому было ее передать. Неудачные рисунки она иногда по-прежнему отправляла самолетиками с лоджии — без подтекста, просто потому что это означало «я еще здесь».

В дверь позвонили слишком рано — девочки учились в первую смену и в это время должны были быть еще в школе. Но Тея все равно метнулась к двери, опередив замешкавшуюся у булькающей сковородки помощницу.

— Здравствуйте! Кажется, это выпало с вашей лоджии, — незнакомый мужчина протянул Тее пару ее рисунков.

Первый, смятый в форме самолетика, Тея действительно запустила с лоджии, но второй… Настороженные глаза, большие уши, одно из которых будто погрызено пилой… Арбузика она в Тбилиси не рисовала.

Мужчина взял из ее рук рисунок и перевернул. Тея непонимающе уставилась на него, а потом опустила глаза на оборотную сторону рисунка и прочитала мелкую надпись карандашом «Нужна помощь?».

Листы в руке дрогнули, Тея поспешила перевернуть рисунок и затараторить:

— Спасибо, да, я видела, этот кот постоянно сидел то в кустах, то на окне внизу. Значит, он ушел из дома и не вернулся? — Помощница выглянула из-за ее плеча, Тея не оборачиваясь почувствовала дыхание на шее. — Я забыла, этот окрас, как он называется?

— Кажется, арбузный.

У мужчины была типично кавказская внешность, ни курносого носа как у Олеси Николаевны, ни ее глаз, ничего. И по-грузински он говорил без акцента. Но знал про Арбузика.

— Точно, арбузный. Коты часто живут на два дома. Может, он хочет вернутся, а в том доме его где-то закрыли?

— Не исключено. Спасибо, пойду искать дальше. А вы присматривайте за лоджией и не теряйте больше рисунки.

— Вам спасибо. Это просто черновики, но благодарю за беспокойство.

Тея закрыла дверь и сразу отошла от нее. Помощница торопливо вернулась на кухню к сковородке, а Тея дошла до лоджии и села без сил на табурет.

Посидев несколько мгновений, дрожащими руками она взяла ластик и торопливо стерла карандашную надпись «Нужна помощь?». Ее трясло снаружи, но еще больше трясло внутри.

Тее стало по-настоящему страшно — потому что побег впервые с момента возвращения в Тбилиси стал возможной реальностью, реальностью с грузом риска, ответственностью за свою судьбу, с невозможностью повторного возврата и вовлечением другого человека с непредсказуемыми последствиями. Прошлая жизнь вдруг показалась ей не такой уж плохой. А вот необратимая неизвестность впереди — пугающей. Как и Андро. Если это был он, то он явно сумасшедший — нормальный не приехал бы в Тбилиси и не пришел. Да, он точно должен быть ненормальным. Вменяемый человек, вернувшись из рейса, убрался бы в квартире, раздал ненужные вещи и занялся собой. Чтобы ее найти, надо было расспросить тетю Дали. И быть достаточно убедительным, чтобы тетя Дали захотела говорить. Впрочем, она могла испугаться, потому что Тея не предупредила ее об отъезде. И Андро явно числился у нее в любимчиках, так что долго запираться она бы не стала.

Но мужчина, приходивший сегодня, наверное, не Андро. Значит, он рассказал кому-то еще. Поручил проверить. Родственнику? Другу? Или… она все-таки рисовала Арбузика здесь, в Тбилиси, просто убедила себя в обратном, потому что хочется верить, хочется быть спасаемой… хочется думать, что не сошла с ума. А если это всё же сам Андро? Отца она не видела — может, он у него армянин или грузин, отсюда кавказская внешность. И если он родился и вырос в Батуми, то вполне может говорить на грузинском свободно, без акцента. К тому же знакомые его зовут и книги он подписывает «Андро» — грузинским сокращением от Андрей. Нет, хватит. Тея вообразила себе, что знает Андро Литвиненко по одной записке и книгам в шкафу, а он решил, видимо, что знает ее по двум запискам и рисункам. Но то, что вообразила Тея, уже с треском расходилось при первом соприкосновении с реальностью. И она уже однажды придумала себе Реваза, но с ним по крайней мере не была связана благодарностью, и это давало моральное право уйти. А как будет с Андро — задумываться было страшно.

— Хочу найти фото со свадьбы, — заявила Тея помощнице, обеспечив себе благовидный предлог, чтобы перерыть шкаф в гостиной. Она намеренно разбрасывала вещи и фото и не складывала, создавая дополнительную работу. К тому же отвлекала помощницу бесконечными «а посмотрите». Той явно было интересно посмотреть, и чем дальше, тем больше некогда. Ближе к обеду, когда у помощницы накопились дела на кухне, а в гостиной благодаря усилиям Теи весь пол был усеян фотографиями, вытащенными из альбомов, Тея «смилостивилась», сказав с улыбкой «я сама уберу». И пока пожилая женщина занималась обедом, Тея распотрошила папку с документами, хранившуюся на полке ниже фотографий. В основном там были школьные и конкурсные грамоты Реваза, но там же Тея увидела свой аттестат и свидетельство о рождении. И быстро спрятала в карман халата.

Не паспорт и не диплом, но лучше, чем ничего. А сомнения… не исчезли, но потеряли в весе в процессе просмотра фотографий и в свете мыслей о том, что Реваз вернется меньше чем через пару недель. После обеда Тея несколько раз выглянула из окна лоджии во двор, но не увидела того мужчину. Пришли девочки, и Тея выбрала темой урока пионера, мечтающего о будущем. На куске ватмана она нарисовала мальчика-пионера, мечтающего у окна. А над ним в облачке свидетельство о рождении, аттестат и вопрос: «Когда?». Девочки рисовали свои мечты в облаках, а Тея за урок успела продублировать свою картинку дважды. И когда ученицы ушли, пустила все три рисунка самолетиками в кусты под лоджией.

Она ждала знака весь следующий день, внутреннее вздрагивая от любого шума. Дворник, подметая, громко ругался на людей, выбрасывающих мусор с балконов. Своих самолетиков Тея не увидела, поэтому нарисовала пионера снова и снова спикировала самолет в кусты.

Долго разглядывала себя в зеркало, прикидывая, сможет ли в школьной форме сойти за десятиклассницу, и пришла к выводу, что это было бы натяжкой — двадцать шесть не семнадцать. Хотя, встречаются и старшеклассницы, выглядящие взрослыми тетями. Как крайний вариант и если удастся раздобыть где-нибудь форму…

Тишина внешнего мира и успокаивала, и пугала. Ночь Тея почти не спала, мозг искал варианты побега и не находил.

Утром она снова выглянула из окна лоджии. Самолетика в кустах не было. Того мужчины — то ли Андро, то ли нет — тоже. Посередине двора на асфальте она увидела большие нарисованные часы, стрелки которых указывали ровно на 20. И сообразила — тому, кто их рисовал, или точнее по чьему поручению дети их нарисовали, важно было, чтобы смотрящий понял — ровно в восемь вчера, а не в восемь утра. Поэтому 20. По бокам от часов, обращенные к лоджии были нарисованы цифры — число и месяц. Через два дня. В восемь.

Следующие два дня Тея старалась не смотреть на часы, то наоборот с ужасом проверяла, на месте ли они. Вдруг это просто детский рисунок, а она приняла его за сигнал только потому, что искала любую зацепку, любой проблеск надежды? Тея не позволяла себе думать. Только делать и все. Постепенно, в три этапа, выкрутила громкость телевизора на максимум. Перелила подсолнечное масло в стакан для смешивания красок, смазала кисточкой петли и замки на двери в спальню и входной двери, за несколько попыток, урывками. Разлила остальное масло так, что пришлось полдня отмывать и пахло по всей квартире. Без конца отвлекала помощницу не давая ни на чем сосредоточиться, а в ночь перед назначенной датой — еще и выспаться. Она выматывалась еще больше сама — да. Но не позволяла себе думать или паниковать.

С утра позвонила свекровь. Насчет нового похода к гинекологу — за результатами анализов и рекомендациями. Завтра. Все хорошо, но немного понижен уровень гемоглобина. Тея выдохнула, положив трубку. Не из-за гемоглобина.

Но уже на обед ей приготовили сациви из курицы. Тея выглянула в окно — часы на асфальте зарисовали поверх какими-то уточками, рожицами, лучиками. Это хорошо.

Переодеваться нельзя — будет заметно и нет времени. А вот черная кофта помощницы, которую та вешала в прихожей… если накинуть поверх, халат будет не так бросаться в глаза. Хуже с тапочками, а туфли можно унести разве что в руках — потому что иначе каблуки будет слышно.

Ужин лег в желудке комом. После Тея уселась в гостиной смотреть телевизор вместе с помощницей. Стрелка настенных часов медленно ползла от семи вверх. Уже почти. Тея почувствовала, как ее словно в дурном сне парализует — все будто замедляется, руки и ноги тяжелеют. Она с ужасом подумала, что сейчас уснет. Потрясла головой, внутренне приказывая себе «Нет! Не смей!». Испуганно оглянулась — видела ли помощница, и тут же подумала, что этот испуг сам по себе — улика. Помощница, кажется, не заметила, увлеченная передачей.

Пора. Тея слой воли вытащила себя из кресла. Собиралась сказать «Я в туалет», но поняла, что на это силы не хватит. Вышла в коридор и действительно зашла в туалет. Плеснула в лицо холодной воды. Нащупала в кармане аттестат и свидетельство о рождении. Тихо вышла, схватила лодочки с обувницы, сдернула черную кофту с вешалки и… поняла, что с занятыми руками не может отпереть дверь. Освободила руки, сложив все на обувницу, медленно потянула ручку. Едва дверь открылась, Тея схватила туфли и побежала. Шесть пролетов вниз, подъезд, крыльцо. Она выскочила, дезориентированная, оглядываясь, пытаясь понять и разглядеть — куда дальше?

Увидела, как подъезжает темный, замызганный «запорожец», и бросилась навстречу. Села и уже в салоне смогла разглядеть, убедиться, водитель — тот. Обернулась, движимая страхом увидеть, как весь дом выбегает за ней в погоню, но увидела лишь заходящего в подъезд соседа с авоськой. Время снова потекло невыносимо медленно, казалось, что «запорожец» выезжал со двора и встраивался в уличный поток целую вечность.

Чем дальше они ехали, тем больше темнело. И это было единственным, что успокаивало Тею. Она ощущала себя натянутой струной, и то сидела ровно, сложив руки на коленях, то поворачивалась и оглядывалась.

Где-то за Дидубе машина неожиданно повернула и въехала в какой-то открытый двор. Мальчишка лет десяти закрыл за ними ворота, Тея вопросительно посмотрела на водителя.

— Туда, — он показал на пристройку, из дверей которой уже выходил другой мужчина. — Переодеться.

В пристройке Тее дали чью-то ношенную одежду — юбку и водолазку. Юбка подошла впритык, еле застегнувшись, а вот растянутая водолазка оказалась великовата. Туфли Тея надела еще по дороге. Карманов в юбке не было — и тем более не могло быть в водолазке, потому свидетельство и аттестат Тея оставила в кармане халата, который свернула в плотный, компактный четырехугольник. Во дворе, когда она вышла, мужчины пожали друг другу руки, попрощались, и Андро (или тот, кого он послал) пересел за руль иномарки, которая уже стояла там, когда «запорожец» въезжал во двор, и которая, как подумала Тея, уж точно ему и принадлежала.

В машине, сев на пассажирское место, Тея сложила халат с документами на колени и, оборачиваясь, провожала взглядом Тбилиси, пока они не выехали на дорогу до Мцхета. Когда Тея повернулась вперед, попрощавшись с огнями ЗАГЭС, мужчина сказал:

— Ну здравствуйте, гостья.

И Тея зарыдала. И замахала руками, чтобы он не утешал и не вмешивался.