Свои

 Алексей глотнул виски и вдруг вспомнил, что в багажнике должна быть коробка от последнего заказа с Ozon, который он распаковал ещё в машине, прежде чем подняться к Ленке. Он уже и забыл, что' тогда ей подарил, потому что начал пьянеть, для храбрости всегда делая из фляжки несколько глотков коньяка во дворе её дома. Свидание было недолгим. Открывшая дверь Ленка была в неплотно запахнутом халатике, а на кухне сидел какой-то белобрысый мужик в майке. Вопросы были излишни. Алексей швырнул подарок на диван (теперь он вспомнил – это была женская оранжевая сумочка) и выбежал из квартиры. Так вот, эта картонная коробка оказалась спасением. Замёрзшая печка не оживала, дрова были сырыми, не июль месяц, и Алексей уже минут пятнадцать мучился, прибегая к разным уловкам с прутиками и березовой корой. Деревянный дом в пустующей зимой деревне Родники был первым на дороге, которую каждую неделю, по пути в поселок, чистил трактор из Опочки. Дом был послевоенный. Бабушка, дед и брат деда строили его сами. Лет двадцать назад здесь ещё жили не только дачники, но и местные. А в позапрошлом году умер старожил этих мест – дед Егор. Деревня опустела. Дома зимой стали вскрывать местные алкоголики из соседнего поселка.
  Расстояние от дома до шоссе было меньше километра; снегопад быстро засыпал путь к цивилизации.
 Огонь в печи наконец разгорелся. Алексей обессиленно прислонился спиной к её пыльному кирпичному боку. Несколько поленьев он положил на лежанку, чтобы подсыхали.
 Зачем он проделал путь в шестьсот километров и оказался здесь, Алексей и сам не понимал. Пока ехал – знал, что на месте он находиться не может, что его несёт куда-то подальше от города, и конечная точка определилась сама собой. Дело в том, что он был лудоманом. Последние десять лет, работая технологом то на одном, то на другом пищевом производстве, Алексей чувствовал себя усталым, разочарованным и пытался выиграть, чтобы больше никогда не вкалывать. Возможно, считал себя избранным, правда, точно не знал, на бога или черта надеяться, ожидая, что вот-вот к нему придет удача. В результате он проигрывал не только больше половины честно заработанных денег, но и потерял сумму, полученную после продажи бабушкиной квартиры. Да что там!  Были заложены машина и квартира, оставшаяся от родителей, в которой он жил. Алексей брал кредиты, как-то закрывал их и брал новые. Последний раз, оформив кредитную карточку МТС на двести тысяч, он поставил деньги на победу Джоковича в финале теннисного матча в Майами. Кэф был попанский, всего 1.42, но ему очень хотелось прервать серию лузов, к тому же уверенность в выигрыше представлялась абсолютной. Соперником именитого серба был девятнадцатилетний Меньшик, то ли чех, то ли поляк, вообще непонятно каким чудом добравшийся до финала. Когда на втором тайбрейке андердог повел 5:1 под изумлённый гул трибун, Алексей запихал в сумку еду из холодильника и спиртное, которое оказалось в доме, сел в машину и поехал... Он просто не мог находиться на одном месте, он не мог сидеть, лежать, что-то внутри него сдвинулось и покатилось само по себе.
 В доме наконец потеплело. Снегопад прекратился. Алексей разогрел на горячей плите привезенные с собой макароны с тушёнкой, допил виски и, не раздеваясь, завалился на непросохший грязноватый матрас на кровати, стоящей вплотную к тыльной стене печки.
 Проснуться он, когда уже было светло. И, как это бывает на новом месте, не сразу понял, где находится. Он тупо смотрел в окно: слабое солнце падало на голубую клеёнку на столе и табурет. Беспричинная детская радость держалась несколько секунд. А ведь когда-то он был здесь счастлив! Тогда деревня ещё процветала. Под окном росли роскошные розовые пионы и фиолетовые ирисы с загадочными иероглифами в желтой сердцевине.  Дальше шли кусты черной смородины, грядки с клубникой, которой приходилось делиться со слизнями и залетающими полакомиться дроздами. В соседнем доме жили Димка и рыженькая Соня из Риги, с которыми он не расставался всё лето. "Боже мой, боже мой... я всё это предал", – мелькнуло в голове. Боль и тоска заставили подскочить и выбежать во двор. Снег начал подтаивать и рыхлеть. Хотя март стоял холодный, но это была весна. Алексей вздохнул. Безветрие, беспамятство и безмолвие заснеженности, синеватые тени на снегу – всё это успокаивало. Он вынул из кармана мобильник. "Черт, у меня же остались ещё мелкие ставки на разные события", – вспомнил  он. Но интернет не работал, и это взбесило. Алексей достал из багажника бутылку водки и отхлебнул из горла. Тепло быстро  разлилось в груди. Полегчало. "Надо найти место, где есть  интернет", – решил он уже дома, открывая банку килек в томатном соусе. Быстро проглотив кильки, он опять затопил печь принесенными вчера в дом и просохшими за ночь дровами и полез на чердак искать резиновые сапоги. Сапоги и дедовский тулуп пришлись впору.
 Пока топилась печка, Алексей выпил ещё водки, закусив остатками крекера. Потом, закрыв заслонки и спрятав ключ от машины под матрас, он закрыл дом и пошел искать возвышенное место, поближе к вышке МТС, которая тут недавно появилась. Он вспомнил, что такая же хрень с мобильной связью творилась четыре года назад, когда ещё была жива мать, и он привозил её сюда на несколько летних дней. Солнце скрылось, и опять пошел снег.
 Алексей хорошо знал эти места. На возвышенности, где ловился интернет, раньше стояла родная деревня бабушки. В соседней деревне родился дед. Теперь там даже стен домов не осталось, но можно было встретить камни от фундаментов.
 Алексей прошел сосновый лесок, на месте которого когда-то колосилось совхозное поле, свернул к оврагу и начал подниматься на горку, продираясь сквозь ветки разросшейся рощи. В глазах рябило. Наконец он поднялся на холм и, проверив связь, сунул мобильник мимо кармана тулупа. Потом, присев на корточки, долго шарил вокруг себя руками.
 Телефон как провалился. Он наткнулся рукой на большой плоский камень, сел на него и в отчаянии закрыл глаза. "Вот здесь бы и подохнуть", – подумал Алексей. И почти сразу открыл глаза от света и быстрого потепления вокруг. Он находился в избе. Перед ним за столом, как в кино, сидели молодые люди. Вместо обоев стены были обиты довольно широкими досками, пол тоже был дощатый, серый, некрашеный. В углу комнаты висела потемневшая икона с наброшенным на неё рушником в мелких красных узорах.
– Атъелись, атаспались, горя не ведают... – скорее запричитала, чем заговорила молодая женщина, чем-то напоминавшая Чурикову из фильма "Начало".
– Да язык-то придержи, взабол, Акулина, – цыкнул на нее мужик с татарским разрезом глаз и черной бородой. – Дай хлопцу абагреться.
– Алешенька, сними  тулупчик, мокрый весь, – обернулась к нему другая женщина.
И Алексей узнал бабушку, но не ту, которую помнил и любил, а ту, что была в рамке на фотографии над столом в маминой комнате. Молодая, с зачесанными назад темными волосами и цветастым платком на плечах. Теперь, присмотревшись, рядом с ней он увидел своего деда в гимнастерке, разминающего папиросу.
– Тсихо, – подала голос маленькая сгорбленная женщина с благообразным лицом. – Чаво нам тепереча тута...  Паила, кармила мальцев, все трое пропамши на войне. Одна Наточка асталась.
Алексей знал, что бабушку дальние родственники называли Ната. "Так что – это моя прабабка говорит? – ужаснулся он. – Умер я, значит?"
– Бывал год, – подал голос мужичок с посаженными близко глазами и густыми светлыми, как у самого Алексея, бровями, – колды залило весь овес, лило ливмя. Зацым корова сдохла. Зацым Акулька хворая лежала в лежку, думали, помре. Бросил я всех и подался в Псков наниматься кирпичи готовить, только так и выжили. А тебе, Лексей, жисть не бела', море не сине. А сам бык богастый, не знаешь куды вторнуться.
– Да чаво ты, Тихон, о худом полно баять, – сказал мужик с черной бородой. – Вон, на мальцышке лица нет.
"А это прадед мой, – решил Алексей. Мать говорила, что прадед на татарина был похож". И в самом дальнем конце стола он увидел мать.  Хрупкую, молодую, белокурую и очень красивую. "Мама", – прошептал он и заплакал. И тут же услышал резкий, ни с чем не связанный звон. Звон не прекращался.
Алексей разглядел решетку куста и снег, который в ранних сумерках казался фиолетовым. Звонок шёл из кустарника под горкой – чуть дальше, чем он сидел. Алексей сделал два шага и зашатался, его мутило, но он всё же нагнулся и нащупал телефон.
– Алё, Леша! Ты где? Я до тебя два дня не могу дозвониться. У тебя всё хорошо?
– Да, тетя Катя, всё нормально. Дом наш в деревне приехал проверить, не вскрыли ли опять. Вернусь, зайду. Не могу сейчас говорить...
– Давай, дорогой. Давно не видела тебя...
 Пока Алексей шёл обратно к дому, в голове шумело; всплывали лица, вертелись слова. Но то, что приснились или привиделись СВОИ, казалось очевидным. "Собрание было, – думал он. – Я ведь последний в роду... Дали выбор, волю и сытую жизнь, а жить не умею. А ОНИ – это я. Им не нравится то, что со мной происходит".
 Потом, правда, вспомнил, что слова "отъелись, отоспались, горя не пробовали" он недавно слышал в городе: их выкрикивала в метро какая-то сумасшедшая бабка, идущая с ним в толпе. Но это уже было не так важно.