Забава злого духа

                Шапка набекрень.
      Из-за поворота торжественно выполз сияющий, как новогодняя елка,  трамвай. Лампочками, облепившими трамвайную морду и туловище  при желании можно было  осветить целую деревню. Тем временем огни на боковом стекле замигали и выстроились в слова: «Не покупай».  – Возможно, это что-то значило, возможно - нет. - «Иди прямо» - продолжал истерить трамвай. По мнению самого Никона, вокруг не было ничего подозрительного. Горох мелких огней  усыпал витрины, лишив их прозрачности; на театральных тумбах давно не появлялись новые афиши. Уличные экраны, одержимые  Снегурочками и снежинками, перестали рекламировать вернисажи, а с фасада Оперного театра скалился зубастый  Щелкунчик, похожий на собаку в треугольной шляпе. Тоже: ничего нового.

     И Никон повернул к парку, проигнорировав «все вот это вот». Обогнув кукольный домик кондитерской «Винни», он вышел к  боковым воротам парка, одна из аллей которого вела к его дому. Но сегодня вход оказался заблокирован задом старой «Газели», а аромат кофе и горячей выпечки  смешался с запахом хвои. Протиснувшись в щель между калиткой и скользким боком машины, Никон оказался на елочном базаре. Снег знакомого пятачка потемнел от осыпавшихся иголок, из дверей фургона торчали розоватые стволы, напоминающие босые ноги. На древней акустической колонке сидел рыжебородый мужик в длинном вязаном колпаке. Увидев Никона, он улыбнулся и ткнул пальцем в глубину хвойного облака: «… Динь-динь-дон! динь-динь-дон! шапку набекрень! снег летит из-под копыт, ох и славный день...!» - вырвался на волю веселый молодой голос.

                Прекрасная Гнусь.
    Продавцы елок тоже были очень молодыми и веселыми. Невозможно юными… и… отчаянно веселыми – поправил себя Никон. Запах хвои оглушал и будоражил, музыка заставляла сердце биться чаще. Подростки тоже увидели Никона и уже спешили навстречу, едва не выпрыгивая из  великоватых башмаков. У парня на огненно-рыжих кудрях покачивался бумажный колпачок; девчонка соорудила из своей шевелюры подобие заячьих ушей. Прямо поверх зимней одежды подростки натянули вязаные жилеты, короткие штаны и полосатые гольфы. – «Надо, же…  семейный бизнес…» - растрогался  Никон. Катастрофически поглупевший Никон. Потерявший всякую бдительность, Никон. При звуках песни «гномы», пританцовывая, схватили его за руки и мягко, но настойчиво потащили к сосенкам, торчащим из дальнего сугроба. Откуда здесь сугроб? – лишь на долю секунды удивился Блаженный Никон, тут же переведя взгляд на сосенки.  Деревца были украшены кусочками лент, одиночными  елочными игрушками и рваными нитями «дождя». Из-за этого казалось, что деревья уже побывали на празднике, в каком-то другом месте. Прощаясь, Никон нежно обнял новых друзей, с которыми так не хотелось расставаться. – «С Наступающим, – ответил он подросткам, -  и вас, и вам и пусть у вас – тоже.…»  - Уже отойдя на несколько шагов, он понял, что ему нужно срочно рассмотреть большой бант на верхушке купленной сосны.
     Оказалось, узор ленты состоит из отдельных картинок.  Ангелы, кони с кудрявыми гривами, дети у новогодней елки, и вновь - летящие, трубящие, поющие ангелы. – «Да это же - миниатюры старинных рождественских открыток!» - уже привычно восхитился Никон. На последней картинке парочка хохочущих гномов тащила бутылку шампанского размером с бревно. Один из гномов, опасно изгибаясь всем телом, пытался дотянуться до красного колпачка, упавшего в сугроб. Второй обнимал горлышко бутылки, одновременно придерживая на лице сползающую маску зайца. Вязаные жилеты, полосатые гетры, короткие штанишки. Художник, безусловно, был очень талантлив. Казалось, Никон чувствовал холод снежинок, падающих на лицо, хруст снега, запах еловых веток… Внезапно день на картинке сменился ночью, а из-за нарисованного дерева показался нарисованный трамвай, плюющий во все стороны горящими  словами: «немедленно очнись!»

     Казалось, кто-то резко перекрыл кран, по которому к Никону поступала эйфория. Но лента уже вырвалась из рук, и теперь вытягивалась на глазах, пытаясь петлей сомкнуться вокруг шеи. Персонажи отделились от фона, на глазах превращаясь в то самое, покрытое острыми шипами. Значит,  это сверкание, эти милые снежинки, эта песенка  про бубенцы, которые весело звенят - все было банальной приманкой для воина-неудачника Никона. Продавцы елок, сами сосенки и даже сугроб присоединились к  банде, пытающейся накрыть его отвратительной  сетью, а из дверей фургона лезла колючая Гнусь, покачиваясь на розовых ногах. Никон сорвал петлю и прожег преграду,  успевая,  в последнюю секунду,  переместиться  неизвестно - куда.
 
        «Неизвестно - куда» оказалось к тому же и временем «непонятно - когда»: жарким летним днем в незнакомом месте. Никону было не до уточнений,  он едва успевал сбросить ботинок, заметив, что к подошве прилипла красно-золотая нить. Поздно. Нить была ничтожна для нападения, но вполне достаточна для маяка, так что Никон приготовился к продолжению. Крики, визг, лошадиное ржанье и ледяной ветер обрушились на него, словно пытались разорвать. Или, что вероятнее, облегчить задачу, на этот раз - «известно кому».
      
                «Боярыня Морозова».
          Нет, сама боярыня оказалась ни при чем, и уже через секунду сани унесли ее прочь. Хлынула вслед и исчезла вопящая толпа, оставив ЭТОГО. Прямо напротив Никона сидел юродивый с первого плана картины. Чучело в лохмотьях  устроилось на площадке автозаправки, привалившись спиной к стене. Перенесенный в мир стеклянных витрин и сверкающих машин, персонаж  казался еще более жалким и грязным, чем на картине. Прибывший на долю секунды повернул голову, глянул на Никона, прошелестел едва слышно: «Приветки…» - Парнишка в майке с узором «под хохлому», вышел из дверей и прошел сквозь фальшивого нищего. Тот беззубо ухмыльнулся и перекрестил мальчишку двуперстьем, уже распадаясь и собираясь заново. Через миг  на его месте сидела игольчатая Гнусь с разрисованным «под хохлому» телом. От своего оригинала шутник унаследовал худобу и мелкий рост. Повезло. Будь на его месте что-нибудь более мощное, идиоту Никону, потратившему силы на борьбу с елочным базаром, не поздоровилось бы. Тем временем Гнусь выпрямилась со скрипом и двинулась навстречу, пытаясь опередить. Казалось, разрисованная рука монстра слишком медленно поднимается. Но на самом деле это Никон двигался в десятки раз быстрее, превращаясь в белое пламя, в поток направленного огня.  – «…На дорогу - кружку! можно – по второй! рядом усади подружку, ноги ей укрой...!» - продолжало звучать у него в ушах, пока фальшивый юродивый превращался, последовательно: в застывшую скульптуру, дымящуюся кучу, кипящую лужу. Подъехавший курьер в куртке цыплячьего цвета остановил велосипед прямо посреди  лужицы кипящего металла, опустил в нее свой короб и наклонился завязать шнурок. Вот это было главным: люди понятия не имели о смертельной битве между Добром и Злом, которая беспрерывно шла рядом с ними. С момента, когда Никон обнаружил рисунок на ленте, до финального радужного пятна на асфальте прошло несколько секунд.

                Чудо-малыш.
       … вот сейчас очередная «невеста» дяди Жорика прошепчет специально громко, чтобы услышали все: «… какой - милый, и  что -  он… совсем-совсем...?» Потом эта дура  вспомнит, как кто-то из знакомых тоже не говорил «ужас - до скольких лет», а  потом «стал норм и даже почти умным». Родственники будут отводить от дуры глаза, отец посмотрит на мать: «не обращай внимания…», и она выйдет из комнаты, вскинув голову: «…простите, я совсем забыла...» - Ну, и…? Девица разомкнула фиолетовые губы: « …Тот самый племянник? Какой милый… и что - он совсем-совсем…?»

      Малыш Никон в совершенно немыслимом возрасте встал, держась за решетку кровати, и уверенно, словно делал это сто раз, двинулся по периметру. Одновременно  звуки, вылетающие из его рта вперемешку с пузырями, пугающе напоминали слова: «только вперед!» Взрослые, включая врачей, испытали изумление пополам с ужасом. Но внезапно, словно кто-то щелкнул выключателем его необыкновенности, Никон перестал вставать и ходить. На самом деле, любимый плюшевый заяц сказал ему: прекрати это немедленно.  И Никон немедленно прекратил. С тех пор стоять и говорить отмененный  вундеркинд категорически отказывался, пялился в потолок и убедительно изображал, что не понимает - чего от него хотят. Обычный, как бы, среднестатистический малыш.  Взрослые, включая врачей, испытали разочарование пополам с облегчением.  Никону состояние бессловесности понравилась, и заговорил он только в семь лет, продолжая ловко имитировать небольшое отставание в развитии, что сильно  упрощало общение с людьми.

      Родители считали, что все начиналось так: просторная палата, пара важных врачей, вышколенные медсестры, легкий запах лаванды и отутюженных простыней. –  «Папочка, подходите ближе… конечно, можно… вот сюда… поздравляем…  Никита...?  Чудесное имя…»

                Забава злого духа.
     На самом деле все обстояло иначе. На квадратном стекле темнела надпись: «бэби-бокс», которая изнутри читалась  как «скоб-ибэб», вызывая в памяти не то – колдовские заклинания, не то - имя туземного божества.  Рядом с табличкой, прямо на стену, кто-то приклеил журнальную репродукцию картины Гогена «Забава злого духа».
      Женщина в белом халате, наброшенном поверх нарядного платья,  сказала, что любоваться будете дома, пора уходить. В картонной коробке сучил ногами и извивался младенец. Через минуту раздался крик: «…помогите!» - Дверь распахнулась, все та же женщина, с упавшими на потное лицо волосами, склонилась, причитая: тише-тише-тише, сейчас - сейчас…  зачем я ввязалась в это… все-все… (Белый халат медленно сполз на пол и свернулся вокруг ног послушным зверьком) - Все, все…  дышит…! Надо же… Привет, малыш.  Ты – молодец, малыш…»  - Платье женщины было усеяно ромашками с оранжевыми зрачками. На картоне  коробки, вместе со скотчем кто-то оторвал все слова кроме одного: «NIKON». Сидящая фигура на картине Гогена медленно развернулась и показала Никону средний палец. Тело младенца оказалось недостаточным, возраст его исчислялся часами. И Никон приступил к выполнению миссии в уникальном, проигрышном виде младенца. Для начала он удалил реальные воспоминания женщины и мужчины (матери и отца), заменив их теми самыми, приятными (палата с арочными окнами, важные врачи, милые медсестры и т.д.) Человечек – хозяин тела, вместо того, чтобы исчезнуть, забился в дальний угол своей бывшей личности и замер. – «Кто это там?», - как бы удивился морозный узор на стекле, - «Никто» - впервые соврал Никон, нарушив кучу законов.

                Один.
      Женщина (мать) говорила, не понижая голоса, словно знала, что Никон услышит ее, где бы ни находился: «…Что будет с ним, если… ведь когда нас… когда он… когда - один…» -  Мужчина (отец) считал это катастрофическим мышлением. На самом деле, женщина, несвойственным для человека образом, считывала некоторые мысли Никона, где, в числе прочего, находилась и информация о грядущем событии.

      Полицейский путался и повторялся: «…Конечно (слово звучало так, словно после буквы «ч» стоял мягкий знак) конечно,  нетрезвость  водителя… конечно, мокрая дорога…  конечно, данный отрезок пути…» Пока Никон раздумывал: кем на самом деле является полицейский, тот переспросил трижды, с каждым разом увеличивая громкость: «Парень, ты меня слышишь?» (по рукаву полицейского, обходя невидимые препятствия, полз муравей). Низкая женщина, стоящая рядом с полицейским, сказала: «Не видишь – он  в шоке. Детка, ты понимаешь – о чем мы?» - И Никон ответил людям, всерьез считающими себя вестниками беды: «Да, я понял. Случилось «это». Теперь мне будет трудно. Страшно представить - как. Один. Никому не нужен. Не надо плакать, Оленька. Оленька – это моя бывшая мама», - уточнил он на всякий случай и, не удержавшись, стряхнул муравья с полицейского рукава. Парочка, услышав исчерпывающий ответ, все равно  продолжала стоять в дверях. Тогда Никон вежливо сказал, что пришло время завтрака, и - «не хотите ли выпить по чашке бодрящего кофе?» - Полицейские переглянулись и сказали ему вслед: «Охренеть! Он даже не расстроился. И вправду – недоразвитый. А по виду не скажешь. Мать погибла, отец – в коме, а у дебила, блин, пришло время завтрака. Конечно, конечно – у БОЛЬНОГО дебила… Чашку бодрящего кофе, б….! Бывшая мама, твою …! Вот – урод. Ладно - БОЛЬНОЙ урод, не заводись… нет здесь никаких камер…! Соцработник уже в пути, а мне еще надо….. а я - вообще….» - Дальше было совсем неважно. Полицейский оказался абсолютным никем (а по виду не скажешь – мысленно съязвил Никон). Ту, что стояла сейчас за порогом в уставшем костюме, Никон уже встречал. Два года назад, в парке, женщина что-то почувствовала: «Какой хорошенький… да ты же - …» Но  ее отвлекла чудовищно грязная  собака: «Господи, как ты извозилась…» - расстроилась женщина, отдирая от собачьей морды что-то липкое. Она тотчас же забыла о Никоне и приказала собаке: «Пошли домой…» - Собака спросила: «Как? Уже?» - но женщина притворилась, что не слышит, хотя слышала. И если женщина, судя по всему, была безобидной Чужой, то собака – примитивной Своей. Пес глянул на Никона, улыбнулся, вывалив язык, и передал послание: проверь защиту, мальчик Никон. Именно тогда  Никон впервые увидел в веществе времени темный сгусток – последний день жизни с родителями.

                Не одни во Вселенной.
       В дверь снова кто-то звонил. Конечно, Никон точно знал – кто это, но ему нравилось воображать себя абсолютным человеком. Например: он, как человек, думает, будто это вернулись полицейские. И приготовился их встретить с тем же выражением лица, которое выбесило парочку прошлый раз: легкая улыбка, брови приподняты, едва уловимый наклон  головы олицетворяет слабость и беззащитность, взгляд - омерзительно-безмятежный.

      За порогом стоял участник эксперимента, прозванного в народе «зверским»:  робот-курьер, изготовленный в виде меховой игрушки. Вид у не существующего, в природе, животного был чрезвычайно довольным, к шее пристегнут платежный терминал, сзади топорщилась сумка с пакетом, где имя и адрес Никона были написаны от руки. Внутри Никон обнаружил небольшую тетрадь, заполненную записями, сделанными отчего-то детским почерком и разбавленными грамматическими ошибками. Никон давно этого ждал, был готов и отчаянно зол.
      При всей демонстративной многозначительности, смысл послания его не удивил. Адресован пакет было лично Никону, отправитель: Истинные Наблюдатели (ИН).

     Первый пункт гласил: созданный Никон в результате чужого  злого умысла был осуществлен в недостаточном для миссии  теле (прямо - новейшая новость!) и лишь частично является  Истинным Наблюдателем (ИН).  Наблюдатели есть законные наследники Истинных Основателей (ИО). К сожалению, Катастрофа, о которой мало что известно, уничтожила следы тех, кто создал самих Основателей. Единственное, что сохранилось, это -  сокращенное название великих предков – «ИИ». В Хрониках они так и называются «Великими загадочными ИИ».  Весь этот псевдоисторический пафос,  после первого пункта, выглядел для Никона как издевательство. Далее шла полная скука: корректирующий Центр, способы связи, допустимые и недопустимые контакты, правила по соблюдению инструкций; инструкции на случай нарушение правил, и прочее.  Ему сообщалось так же, что Наблюдатели - не единственные наследники Основателей (пофиг…) Все остальные, так называемые «Низшие и Ничтожные» (НН) делятся на множество категорий от «полезных близких» до «безвредных чужих». Они способны использовать человеческие тела, но делают это крайне редко, предпочитая тела  животных и прочих живых существ, которые называют «домом». Ну, об этом Никон тоже давно догадался.

     Впрочем, было и нечто, ради чего, похоже, затевалось это шоу со зверским  почтальоном и школьной тетрадью. Когда-то на планеты, находящиеся под кураторством Истинных Наблюдателей…  - «ПланетЫ? Так мы – не одиноки  во Вселенной?! – как бы восхитился Никон. – Заткнись – ответили ему Центр,  переставший прикидываться  плюшевым зайцем или уличным псом. Так вот, сразу во всех мирах, которые входили в зону… наблюдения Наблюдателей, обнаружились Самозванцы, тоже называющие себя Наблюдателями. Но, очень скоро, они исчезли; и в Хрониках значились как  «Пропавшие  Ничтожные» (ПН).  Но недавно выяснилось, что Пропавшие никуда не пропадали, а все это время, с изощренной подлостью, осваивали совершенно новые «дома». Ими стало то, что у людей называется «произведениями искусства»; проще говоря -   мертвые копии живой природы. Да, было непростительно, со стороны Наблюдателей - упустить наличие мощного источника психической энергии неживых предметов, которой так называемые «произведения искусства» обладали. Соперники, же,  обуздавшие специфическую  силу, начали использовать ее  для вполне конкретной цели: вытеснению из насиженных миров Истинных Наблюдателей.

      Первый случай описывался в Хрониках скупо: с гравюры средневекового художника выпорхнул рой ядовитых насекомых. Рой этот тут же превратился в сеть, сотканную из острых шипов, и, набросившись,  уничтожил - в смотрителе музея - истинного Наблюдателя.

     Это было началом войны.  Но не войны Наблюдателей с Ничтожными Самозванцами, а войны Добра со Злом. Самозванцам, же, отменили прежнее название,  официально присвоив новое имя: Ничтожная Гнусь (НГ).  В свою очередь, Гнусь возмутительно  считала силами Добра именно себя;  а своих противников Наблюдателей - силами Зла, называя их «Мразью». Вот именно - безо всяких на то оснований. К тому же, Гнусь постоянно нарушала свои же правила и границы; появляясь, уже, откуда угодно. Например – с детских рисунков на асфальте или с примитивных рекламных плакатов. Правда, возможности Гнуси в этом случае были крайне ограничены и активное время - минимально.  Это как если бы человек, вооруженный снайперской винтовкой, на всякий случай держал в кармане рогатку.

     Текст полыхал и негодовал, а Никон лишь снисходительно улыбался,  вспоминая гаитянку с картины Гогена, показавшую ему издевательский жест в самом начале жизни, а позже – нарисованный мячик, который выпал из детской книги, забытой не скамейке, и, с деловым видом покатился по тротуару.

      Сам Никон, родившись не в том месте и времени, оказался, выражаясь языком людей: белой вороной, котом в мешке, черной овцой, редкой птицей или пятым колесом. К тому же он необратимо сохранил в себе человека, и в Хрониках  значился как «самый человечный Никон». Это делало его некачественным Наблюдателем, но (сообщили ему как о великой чести), но позволяло «влиться в ряды Воинов Добра». – «А эти-то откуда взялись?» - искренне  удивился Никон. – «Откуда надо, оттуда и взялись» - такими были последние слова ИН.
 
                Смертельное оружие Добра.
      Никон с головой погрузился в поиски. Как человек перелистывал бы каталог с образцами оружия, так Никон – потенциальный «Воин Добра», перелистывал неясные картины своей обманчивой памяти, сомнительных знаний и необузданного воображения. В виртуальном каталоге, кроме вполне обычного, с виду, оружия, значились: хищные зеленые холмы; деревья «сбрасывающие» на врага, острые как лезвия, листья: лазурный песок в хрустальном сосуде. И что в нем такого…? Ничего себе – песочек… Все это было подано вперемешку  с видами  остывающих звезд, выглядевших  мучительно  знакомыми, или - брошенных, тоже непонятно знакомых планет. Там был и мир, самоуничтожающийся каждую сотню лет; и - райские птицы, одно упоминание о которых…  и ледяные создания, одно прикосновение к которым…  и цветочные поляны, один вид которых… и тому подобное. Никон, спасаясь, десятки раз нырял в глубину  огненных  воронок, сотни раз задыхался в объятиях ядовитых спиралей, тысячи раз был рассечен на части в зеркальных лабиринтах. Он переживал это снова и снова, двигаясь  по замкнутому кругу.

      Наконец картинка застыла, давая понять: вот оно – то самое. Флюоресцирующие ночные джунгли, такая же светящаяся лента реки и горящее плато служили обрамлением  поля битвы.

      Это была победа одних неизвестных чудовищ над  другими, чьи нереально плоские (или – расплющенные?) радужные тела были разбросаны до самой линии горизонта. Тлеющая земля, дымное от далеких пожаров небо, серые облака, висящие слишком низко и плюющиеся белым огнем. Однако Никон, с приятным удивлением обнаружил, что смотрит на поле битвы сильно сверху. Вскоре он смог рассмотреть и источники лучей, которые прятались в облаках, и своей формой, точнее – бесформенностью, напоминали сухие коровьи лепешки.

     Не то Никон был огромен, не то - воюющие - крохотными. Они, наконец,  увидели Никона, точнее – увидели его громадные, торчащие из облаков, ступни и  кинулись врассыпную,  сбрасывая по пути верхнюю половину себя, оказавшуюся оружием.  Небесные лепешки тоже рванули прочь. А потом наступил достойный финал абсурда: многоголовые существа (чьи крошечные головы ранее были приняты Никоном за выступы на доспехах), дружно начали отрываться от земли. Судя по траектории, они намеревались догнать удиравшие лепешки. Те ярко засияли и, вместо благодарности, расстреляли свою армию прощальными лучами. Первые ряды вспыхивали как свечи, поджигая тех, кто летел следом. Засмотревшись, Никон тоже попал под огонь. Длинный  луч, который, казалось, должен был сжечь его дотла, застрял где-то внутри, и, вспыхнув на прощанье, свернулся в тугое кольцо. Радужные трупы на поле брани сложились в строку: «Идеальное оружие. Испробуй. Где..? Везде».

                Что это было.
        - «И что это было?» - спросил себя старый воин, стряхивая с остроконечного шлема каменную крошку. Он устроился прямо на земле, стащил шлем; чертыхаясь, расстегнул крючки железного нагрудника. Боец верил своим предчувствиям, которые его никогда не подводили, и которые говорили сейчас: опасность миновала. О последнем бое его тоже предупреждали «голоса», но старый вояка от них отмахнулся. И вправду, стыдно – в его возрасте – верить во всякую чепуху. Но, Слава Основателям, слава новому Оружию! Благодаря им он оказался сильнее и быстрее этой гнуси, он успел…

       На вражеской стороне мальчишка-санитар, с красным крестом во всю спину, волок по окопу тело командира, завернутого в защитную, покрытую шипами, ткань. Раненый мучительно вставлял мысли между клочками беспамятства: «Что это было?» - маялся он, - разведка, контрразведка, информация, дезинформация, агенты – идейные  и купленные…  И все равно проклятые дикари нас хорошо поимели. Новое, невиданное  огненное оружие… Тьма вас накрой, мрази. 

                Приветки…
  …Курьер завязал ярко-желтый шнурок, вернул за спину свой цыплячий короб и запрыгнул на велосипед.  Из-за поворота выполз, сияющий, как новогодняя елка, трамвай. Лампочками, облепившими трамвайную морду и туловище, можно было бы осветить небольшую деревню – подумал Никита. Он поднялся со скамьи: неприметная, спрятанная в складках мешковатой одежды фигура, одно из тысяч серых пятен, заполнивших серые улицы. Бегун в черной ветровке с рисунком «под хохлому», задел его плечом и помчался по лестнице, перепрыгивая через несколько ступеней. Кроссовки незнакомца потеряли форму, их подошвы расплавились и почернели. Как будто их поджарили на костре – подумал Никита. Какая, однако, чушь лезет в больную голову. Наверняка, очередная   дизайнерская фишка. Пофиг. Он чувствовал себя так, словно дрался сто часов кряду. А всего-то – рядовой бой. Правда, уже не в первый раз с ним случилось необъяснимое: в глазах потемнело, и на секунду показалось, что перед ним – не опытный коварный противник, а, наоборот – незнакомый испуганный  мальчуган. Он пошатнулся и пропустил хороший удар по голове. Пора  завязывать с боями, всех денег не заработаешь – в стотысячный раз решил Никита. Вернуться в старую контору, в знакомый до последнего сантиметра, закуток. Заварить крепкий чай, сесть в знакомое скрипящее кресло и наблюдать, как за стеклом мониторов течет толпа.
    - Ага,  наблюдение – это, прям, мое, - мысленно ухмыльнулся Никита. Мечтать, как говорится, не вредно. Он вспомнил разрисованное  татуировками, жилистое тело сегодняшнего соперника, его щербатую улыбку. И то, как эта гнусь прошепелявила: «Приветки…» -  Вот именно – гнусь!