Го

                1

Это была не школа, а, некий сырой, жёлчный каземат, пропитанный запахом старой канифоли и человеческого отчаяния. Здание стояло в переулке, где ветер всегда дул прямо в лицо. Каким бы путём вы ни шли, окна его смотрели на мир мутно и подслеповато.

И вот однажды, одна несчастная душа, некто студент К., решил сыграть сказки. И не просто сыграть, а, по дерзости своей, постичь самую суть…Его.

В этой школе говорили шёпотом. Существовало поверье, гадкое и липкое, будто сказки эти прокляты, и в них было зашито безумие.

— Вы поймите, — дребезжал старый профессор, человек с лицом, напоминающим печёную картошку. Тут душу надо вынуть.

Студент перестал спать. Он лежал в темноте.

Он приходил в класс.
Это было страшно.

И вот настал этот день.
К. вышел на сцену. Он шатался. Лицо его было цвета старой бумаги.

Он ударил по клавишам.
И вдруг…
Музыка полилась. Из его собственных жил. В каждом пассаже слышался хохот.
«Я не человек! — кричало всё внутри.

В глазах у К. потемнело.
Студент упал лицом на клавиши.

Очнулся он уже дома.
Он лежал и смотрел в потолок, где трещина напоминала профиль…Его.

Школа та стоит до сих пор. И по ночам, если прислушаться,  доносится тихая, механическая музыка, от которой у нормального человека волосы встают дыбом, а на сердце ложится тоска, чёрная и беспросветная, как сама ночь.

                2

В час небывало жаркого заката, когда солнце, разморенное и красное, скатывалось за крыши, в музыкальной школе, что ютилась в полуподвале с подозрительной репутацией, творилось что-то.

Собственно, репутация у школы была скверная не из-за педагогического состава, а из-за того, что из окон по ночам слышалось такое, от чего у местных котов шерсть вставала дыбом.

Студент К. , юноша с лицом бледным и взором, затуманенным постоянными мигренями, сидел перед роялем. Инструмент был старый, чёрный, и скалился пожелтевшими клавишами.

Перед К. стояли ноты.
Студент вытер пот со лба. Ему казалось, что в углу класса, где сгущались тени, кто-то сидит, и тихо хихикает, дирижируя.

В день экзамена юноша вышел на сцену. Он шатался. Левый глаз его дергался в нервном тике.
Он сел за инструмент. В зале повисла тишина — густая, липкая.

С первых тактов стало ясно: играет не студент.
Звуки, вырывавшиеся из рояля, были не музыкальными. Это был хохот. Стеклянный, дребезжащий.

Вдруг крышка рояля сама собой хлопнула, но музыка не прекратилась. Наоборот, она стала громче!

Рояль исчез.

Что может быть веселее и приятнее, чем оплаченный, бесстыдный праздник? Ничего!