На зимнем пляже

Когда сидишь в опустевшем кафе на пляже, в чашке отражаются перекладины реечного навеса. Я стараюсь попасть струйкой из молочника в квадратики/ромбики зыбкой решётки. Играю в крестики-нолики. Игре мешает ветер: смещает светлые линии на дрожащей плёнке цвета гречишного мёда. Чаю я не хочу. Беру, чтобы не раздражать буфетчика. Пластиковые раскладные стулья на веранде уже сложены и собраны в штабеля, присесть можно только за один столик. Занятый в это зимнее утро мной.

Мне не нужна компания. А буфетчик, он же сторож, уже выспался и не прочь поговорить. Зря. Мне нечего ему сказать и не интересно, что скажет он. Я слушаю, как возмущаются чайки. Гомонят всем табором сразу, белые раскормленные сплетницы, лишь острые концы крыльев чёрные, словно увязли где-то в гудроне — асфальт у нас обычно кладут к зиме.

Я не поэт, надо признать. Иначе крылья этих наглых птиц, назойливых собеседниц, были бы не в гудроне, а в чернилах. Нет, чтобы поплакать, мне не требуется февральских чернил. Я вообще не люблю стихи. Они не информативны. Я не люблю зыбкость трактовок, всяк на свой лад. Мне нужно, как в учебнике геометрии. Или лучше алгебры. Чтобы если уж параллельные с древности не пересекаются, то пусть не смущают публику Риман и Лобачевский. Вот в алгебре всё незыблемо. Или мне только кажется?

Топлю каплей молока всплывающие чаинки. Морской бой. Может, вы подумали, что я скучаю? Только не я! Серая волна который час трудится над галькой что твой экскаватор: захватывает в свою пасть, как в ковш, гладкие камешки и, оттащив на метр-полтора вглубь, выплёвывает обратно. Монотонный звук опрокидывает в дрёму. Делаю всё же глоток, чтобы взбодриться. Чай уже ледяной.

Мне нравится холод. Нравится пустынность пейзажа. Они гармонируют с тем, что внутри меня. Такой же строгий холод. Такое же безлюдье. Это я чаинка, прибитая ко дну чашки каплей молока. Меня смоет буфетчик.