Глава 46. Нежность за бронёй

Лэтянь возникла в дверях беззвучно. За спиной Ян Шаньу она различила мальчишку, с неловкой покорностью протягивающего исцарапанную руку. Шаньу молча наносил на свежий порез мазь.

— Я велел идти домой, — бросил он, не отрываясь от работы.

Она давно привыкла к этой суровости, видя в ней не раздражение, а простую привычку, вроде вечного хмурого взгляда. Приблизилась, пальцы коснулись ящика с инструментами, поправили уголок крышки. Заметила грязный скальпель и использованные бинты, отодвинула их и положила на стол чистую упаковку — делала это так, будто всегда знала, что потянется за ней именно сейчас.

Когда мальчик ушёл, Лэтянь почувствовала, что удержать вопросы уже не может.

— Шаньу… объясни мне. Почему человек с твоими знаниями остаётся в таком месте? — район убогий, и клиника бесплатная, это не уровень владельца Тяньи. — Ты мог бы работать где угодно.

— Думаешь, если у тебя нет денег, то и лечить не нужно?

— Я не это говорю, — она понизила голос, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Я хочу понять. Здесь ведь не только пациенты. Ты здесь из-за Синьи, да? Но она же Ли, почему не отправили в нормальную школу? Почему она живёт в этом районе?

Он молчал, что-то записывая в толстой тетради.

В дверь слегка постучали. На пороге возник пожилой мужчина с тростью. Лэтянь сразу сжала губы.

— Можно? — спросил старик.

— Да. Слушаю вас, — откликнулся Шаньу.

Старик только начал говорить, как у врача завибрировал мобильный. Он резко поднёс его к уху, и Лэтянь увидела, как облик заледенел в одно мгновение.

Голос в трубке был ровным и быстрым, без приветствий:

— У тебя гости. Пять минут.

— Задачи? — отрубил Байхэ, взгляд метнулся к окну.

— Для тебя — нет. Хошэнь с Линфэном тренируют молодёжь.

— Мои?

— Твои и Мояо. Готовят штурм.

Байхэ на секунду замер, пальцы непроизвольно сжали корпус телефона.

— Кто руководит?

— Мояо.

В голосе Уцзи пробилась насмешка, и Байхэ почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Мояо? Двенадцатилетний глава Чэнь ведёт штурм?»

Связь прервалась. Он даже не положил трубку, просто рука с телефоном опустилась сама собой.

— Немедленно заводим всех внутрь, — объявил он. — Быстро. Господин, вы тоже пройдите, налево, вторая дверь.

Взгляд метнулся к панели на стене. Рванулся к ней, ударил по кнопке. Снаружи послышался лёгкий щелчок, и тяжёлый бронированный экран начал бесшумно съезжать вниз, отсекая клинику от улицы.

Выбежал в холл, окинул помещение одним взглядом. Люди замерли, цепляясь за привычный порядок. Но Байхэ не собирался ждать.

— Всем в столовую! — команда прозвучала ровно, но с такой стальной интонацией, что несколько человек вздрогнули. — Быстро. Мин Юэ, опустите экраны на окнах. Лэтянь, помоги той женщине!

Он не стал ждать, пока люди сдвинутся с места. Подхватил под локоть беременную женщину, которая сидела ближе всех к входу, и мягко, но неумолимо поднял её.

— Идите, — сказал тихо, но так, что возражений быть не могло. — Сейчас же.

Люди зашевелились, потянулись к дверям столовой. В их глазах читалось напряжённое смятение — то самое, что появлялось у жителей этого квартала в самые худшие вечера.

В этот момент в коридор прокатился глухой звук. Дымовая шашка прокатилась по кафелю, и едкий дым пополз по полу.

И тут Лэтянь заметила подростка, который норовил спрятаться под стойку, словно тесное пространство давало иллюзию безопасности. Она уже успела схватить мальчишку, непроизвольно закашлялась и прижала его к себе.

И в эту секунду прозвучала очередь. Глухая, словно пули били в саму плоть здания. Посыпались стекла и штукатурка, деревянная стойка дёрнулась, взметнулись бумаги.

Байхэ резко шагнул вперёд и накрыл их собой, почувствовав, как горячий осколок скользнул по бедру, и обжог изнутри. Рана была мелкой, но кровь почувствовал сразу.

Вторая очередь ударила ближе, уже по стеклу холла. Звук стал звенящим, тяжёлым.

— Быстрее, — голос прозвучал как просьба, за которой стояла усталость взрослого, знающего меру опасности. Не глядя, схватил обоих — Лэтянь за шиворот, мальчишку за щиколотку, и вытянув из-под стола указал на коридор за собой.

Едва они пересекли проём, он с силой ударил ладонью по второй, скрытой панели. Бетонная плита тяжело выдвинулась, наглухо запечатав коридор.

Снаружи послышались приглушённые крики, удары, и раздалась оглушительная очередь. Пули захлёстывали опустевший холл, круша мебель.

«Не найдут, — с холодным удовлетворением подумал Байхэ. — Значит, перейдут на окна. И тоже ничего не найдут. Пусть ищут призрака».

— Я же сказал — внутрь, а не под стол, — произнёс он, обращаясь к Лэтянь и подростку, будто внешний штурм был всего лишь досадным фоном для их непослушания.

— Ну не ворчи, — сказала учительница Ао. — Ребёнок испугался… я тоже чуть в обморок не рухнула.

Байхэ нахмурился, глядя то на неё, то на мальчишку. Во взгляде тревога теперь заметнее раздражения.

Когда они вошли в столовую, люди уже сидели вдоль стен, притихшие и бледные. Кто-то дрожащими руками держал чашку с горячей водой, расплёскивая содержимое на колени. Кто-то просто ждал, глядя на Байхэ.

— Доктор… что случилось? — сорванным шёпотом спросила одна женщина, прижимая к себе ребёнка, который уже понял, что плакать нельзя, и просто замер, широко раскрыв глаза.

Байхэ остановился у двери, обвёл взглядом столовую.

— На клинику напали. Но окна пуленепробиваемые. Если не выйдете, не пострадаете.

В тот же миг снаружи, словно в подтверждение слов, загрохотала автоматная очередь. Это был уже не одиночный выстрел, а сплошной, яростный грохот. Пули, словно град из свинца, зазвенели по глухим фасадам и бронированным стёклам. Свет погас, экраны на окнах задрожали, но выстояли.

По столовой прокатилась волна сдавленных вскриков. Одна из девушек, та, что помоложе, вжалась в плечо соседки, подавив визг. Мужчина у стены инстинктивно пригнулся, сжав кулаки. Другой, пожилой, лишь закрыл глаза, будто прислушиваясь к этому адскому стуку, от которого стеклянная панель в коридоре издавала низкий, угрожающий гул.

— Это надолго? — спросил мужчина у окна.

— Скоро закончится, — честно сказал Байхэ. Лунцзян всё спланировал, скоро все должно затихнуть.

По лицам людей прошло не просто оцепенение, а живой, дрожащий страх. Эти стены были их щитом, но звук пуль, бьющих в упор, напоминал каждому, насколько тонка грань между безопасностью и гибелью. Никто не паниковал вслух, но в сжатых плечах, в учащённом дыхании, в испуганных взглядах, скользивших по потолку, читалась одна и та же мысль: «Сдержится ли? Выдержим ли?»

И в этой напряжённой тишине, под аккомпанемент дробного звона снаружи, сзади раздалось:

— Эй, Шаньцзы!

Лэтянь стояла у стены и смотрела так, будто увидела что-то новое, пробившееся сквозь общий испуг. Она приблизилась, ткнула пальцем в спину его халата, потом слегка хлопнула себя по бедру.

— У тебя здесь… дырка. Вот тут.

Байхэ не сразу понял. Думал, что она снова шутит. Лицо было серьёзным, но в глазах плясало смятение, сама не знала, как подобрать правильные слова.

— Не болит? — спросила она.

Только тогда прислушался к телу. Боль медленно поднималась от бедра. Осколок разорвал ткань и вошёл в ягодицу. Байхэ сжал зубы.

— Пойдём. Надо вытащить.

Кто-то в столовой ахнул, кто-то отвернулся, а молодёжь захихикала. Байхэ стоял неподвижно. Унижение распирало грудь. Боль была ничтожна по сравнению с мыслью, что сейчас ему придётся обнажить рану. Перед ней. В таком месте. Лэтянь увидит его в беспомощности, и это было невыносимо.

— Хватит стоять, — схватила за руку так уверенно, что он не успел возразить. — Пойдём.

Он молча последовал за ней в кабинет. Собственное убежище вдруг стало ему враждебным. Воздух казался спёртым, давящим. Лэтянь, закрывая дверь, сделала это с такой осторожностью, что пальцы на мгновение задрожали. К собственному раздражению, почувствовал эту дрожь как свою собственную. Он давно умел не замечать чужой тревоги. Сейчас эта способность изменила ему.

— Садись… или ложись, — сказала она.

Ян Шаньу освободил от одежды рану, устало опёрся ладонями о стол, чуть наклонившись и закрыв глаза. Внутри всё сопротивлялось тому, что сейчас должно произойти. Показывать слабость перед женщиной, которую привык видеть в тени школьных воспоминаний, казалось почти унизительным — и всё же неизбежным.

— Давай я… посмотрю, — сказала она и подошла ближе.

Её шаги были тихие, но твёрдые — в них чувствовалась решимость, которой раньше не замечал. Или не хотел замечать?

Когда её пальцы коснулись его бедра, он вздрогнул. Прикосновение было слишком внимательным.

— Больно?

Шаньу покачал головой.

Но это была неправда. Боль была — не физическая, другая. Сырое чувство: будто обнажили не телесно, а как-то глубже, до самого сердечного нерва.

Лэтянь аккуратно отодвинула ткань халата, пытаясь разглядеть, как глубоко вошёл осколок. И вдруг он услышал, как она выдохнула — тяжело, почти жалобно.

— Почему ты никогда ничего не говоришь, когда тебе больно… — пробормотала она, кажется, не собираясь произносить вслух.

Хотел ответить, но слов не нашёл. Только стоял, стиснув стол, и думал: если бы я сказал хоть что-нибудь сейчас, голос сорвался бы.

— Ложись, — сказала чуть увереннее. — И… не напрягайся.

Тон был строгим, но слышалось что-то почти нежное. Шаньу неловко улёгся на бок, чувствуя под щекой холод металла. Она подняла халат чуть выше, осторожно.

И вдруг понял: она краснеет. Её смущение было таким явным, что собственный стыд стал терпимым.

— Так… лучше?

— Да, — хрипло отозвался он.

Слышал, как звякнула металлическая игла, когда Ао Лэтянь приготовила шприц. Пальцы всё ещё дрожали — и он неожиданно почувствовал ответственность за её дрожь. Как будто рана была не в его теле, а между ними.

— Сейчас будет укол, — сказала она, собравшись.

Он выдохнул и закрыл глаза, ощущая её руки. Лэтянь работала молча. Пальцы были тёплые, и от этого по спине пробегало что-то, напоминающее слабость, которой не мог себе позволить.

— Ты… всё ещё чувствуешь? — тихо спросила она, раздвигая края раны щипцами.

Хотел сказать «нет», но почему-то сказал правду:

— Немного.

— Прости, — прошептала она.

Когда наконец нащупала осколок, её дыхание сбилось. Пуля вышла внезапно. Щипцы тихо звякнули.

— Вот… — показала маленький кусочек металла, дрожащей рукой.

Хотел сказать «спасибо». Но в груди что-то стянулось так крепко, что слова не вышли.

Лэтянь вдруг коснулась бедра — очень осторожно, как будто не проверяла рану, а пыталась убедиться, что он тут.

— Всё, — сказала почти шёпотом. — Теперь точно всё. Можешь одеваться.

И отвернулась слишком быстро, не хотела показать выражение лица.

Он поднялся медленно. Ощущал, как между ними повисла тишина. Лэтянь стояла у умывальника, старательно смывая с пальцев кровь и антисептик. Хрупкие плечи, тонкая шея и талия. Ноги спрятаны в брюки. Он вдруг подумал, что видел их только в школе, когда она носила форму.

Байхэ сидел на краю стола, ощущая под ладонями холод металла. Но холод не помогал. Наоборот, подчёркивал то странное тепло внутри, которое не мог объяснить.

Ему хотелось найти простые слова: «Не волнуйся», «Я в порядке», «Ты справилась». Но каждое казалось слишком голым, слишком близким.

Когда она повернулась, то впервые увидел её без привычной суетливости. Щёки ещё хранили следы румянца. Губы чуть дрожали — очевидно, всё ещё не до конца пришла в себя. А в глазах читалось новое выражение, что он раньше не замечал: тревожная серьёзность, неумелое сочувствие и… нежность.

Она всегда ходила в очках, и хвостом на затылке. Всегда была громкой, вздорной, всегда спорила и смеялась. Но сейчас… сейчас видел, что за её бравадой скрывается другой человек. И это осознание ударило сильнее, чем недавняя очередь. На месте привычного силуэта возникло другое: тёплое и необходимое.

Лэтянь заметила его взгляд и смутилась так искренне, что он почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Тебе… лучше?

Голос дрогнул. Она пыталась говорить как обычно, но в голосе дрогнула неподдельная серьёзность.

— Тяньтянь…[1]

— Что? Что-то ещё болит?

Он смотрел на неё долго. Её руки — тонкие, старательные, заботливые и нежные... Ян Шаньу впервые поймал себя на мысли, что хочет, чтобы они коснулись его просто так.

— Останься...

[1] «Тяньтянь» — ласковое обращение к Ао Лэтянь, производное от её имени. Повторение слога характерно для китайских уменьшительных имён. То, что Байхэ, всегда сдержанный и официальный, использует это обращение, является мощным эмоциональным прорывом и знаком глубочайшего доверия и возникшей близости.