Глава 47. Мелодия, разбитая в прах

Музыка медленно расползалась по кварталу, доносился звук ударных и обрывки мужского голоса из колонок. Е Шэнъюй шёл по рынку, натянув на голову капюшон. Надо было проветриться, от звона очередной суматошной перестрелки в «Кроссфайр». Да и сигареты закончились. Шаг за шагом втянулся в шум толпы и остановился неподалёку от импровизированной сцены, сколоченной из ящиков и досок. Вэй Чэнь стоял с гитарой, а друзья рядом играли мелодию, которая сама находила дорогу к сердцу.

Шэнъюй закурил. Горький дым приглушил сладковатый, согревающий запах жареного батата[1], висевший в холодном воздухе. Он вслушивался в голос, который неожиданно оказался чистым и уверенным, и подумал, что парень и впрямь талантлив. Вокруг сцены девчонки теснились так плотно, что вряд ли посторонний смог бы пробиться; кто-то подпрыгивал, кто-то пищал от восторга, кто-то снимал на новенький телефон[2], где зернистые пиксели делали лицо Вэй Чэня неузнаваемым.

Мелодия была красивая и очень живая. Он знал, кто автор. Ли Синьи, которой отец восхищается так, словно её талант мог оправдать его предательство. Он вспоминал сухой голос отца с примесью какого-то странного восторга, когда речь заходила о ней.

«Влюбить в себя, да? — подумал Шэнъюй. — Ты опоздал…»

Усмехнулся себе под нос, присел на бетонный парапет, откинулся спиной о холодную стену и сделал глоток лимонада. Газировка быстро выдохлась, но пил, не обращая внимания, думая о том, как Синьи ускользнула от Чэня. У него была девушка, и Синьи, разумеется, не думала отбивать чужого парня.

Она обычная. И необычная до пугающей ясности.

Не прошло и пары месяцев, а уже отправила Чжао Миня к праотцам, да так, что весь район теперь боготворил и молился на неё. А вот Лю Аня спрятала в Ордене или, если ранен, передала в Тяньи. Веера так и не поняли, с кем связались. Они следят, а она давно опережает их на шаг.

Шэнъюй поймал себя на том, что снова держит перед внутренним зрением её лицо — тот самый миг, когда они стояли в закутке с мусорными пакетами. Она стояла почти вплотную, будто не замечала, что так делать не принято. Как будто не боится ничего. Совсем ничего.
Улыбка нежная, а за ней бездонные воды.

Если подойти слишком близко, то утонешь.

«Ладно, посмотрим», — сказал себе, хотя сам не верил ни одному слову.

Он хотел быть рядом. Хоть в каком-то качестве. Хоть на правах того, кто подставляет плечо… или жилетку. Придумал этот нехитрый план: постепенно, стать необходимым фоном, привычкой, тем, без кого становится пусто. Забавно, но эффект подействовал не на того. На ней не работает. Ни «случайные» встречи, ни «братская» забота, ни этот дурацкий флирт, который пропускает мимо ушей. С ней рядом он как будто опаздывает.

Телефон зазвонил, выдернув из собственных мыслей.

— Да, — ответил на вызов.

— Прячь её куда хочешь! За ней едут! — голос отца кричал прямо в ухо.

— Ты уверен? Тебя не обманули снова?

Отец что-то выкрикнул, но Шэнъюй уже не слушал. Сбросил звонок, открыл контакты и нажал на имя Ли Синьи. Гудки тянулись. Она не отвечала. Сбросил и снова набрал, уже вдавливая кнопку в стекло телефона.

И в этот момент рынок вздрогнул от криков. Трое здоровых парней прорвались к сцене, разметали девчонок, которые ещё секунду назад тянули руки к Чэню.

— Кто из вас Вэй Чэнь?! — крикнул один и выстрелил в динамик.

Толпа сорвалась с места, разлетелась в стороны, как стая голубей. Один из ребят на сцене шагнул вперёд:

— Вы кто такие?!

Мужчина поднял руку. Пистолет коротко хлопнул. Парень осел на землю, будто тело внезапно забыло, как стоять.

— Плохой ответ, — сказал тот же голос. — Скажите, где Ли Синьи, и останетесь живы.

Шэнъюй тихо выдохнул. Значит, отец не ошибся. Только позвонил поздно.

«Но зачем они лезут так открыто? Глупо».

Отступил в проулок, чтобы оценить: кто, откуда, какой уровень подготовки. Раздалось ещё несколько выстрелов. И тут знакомый высокий голос прокричал:

— Я знаю, где она! Она ушла на свидание с Лоу Фанем!

Мо Лан. Конечно.

— Врёшь! — рявкнул мужчина.

Под всхлипы и писки прячущихся людей металлический щелчок затвора прозвучал как в тишине.

— Я сестра Мо Сюаня[3] из Шанхая…

Шэнъюй вскинул бровь.

«Сестра? Мо Сюань? Тридцать второй. Интересно».

Осторожно выглянул из-за угла. Мо Лан стояла перед выжившими ребятами Чэня, расправив плечи. Маленькая, худая, но с выражением лица, будто может остановить целую банду. Вэй Чэнь стоял позади, ошеломлённый. Трое лежали неподвижно.

«Так! Стоп!»

Мо Сюань. Тот самый Мо Сюань. Ирония застучала в висках: брат подруги оказался палачом её семьи. Она не знает. Ясно по лицу — не знает.

Главный вопрос, который пронзил острее любой пули, сменился другим, более практичным: «Стоит ли говорить?» Он представил её выражение, когда узнает… Нет. Пока рано. Ей и так сегодня достанется. Обрушивать на неё ещё и эту глыбу не стоит. Эту карту, пожалуй, придержит. Для чего — пока не ясно. Но она слишком ценна, чтобы разыгрывать сгоряча.

Пока размышлял, нападавшие начали отступать.

«Значит, они младше тридцать второго. Цзян Лу… Тун Бо… Кто-то из них».

Никто из них не рискнул бы ссориться с уровнем Мо Сюаня. Конечно, мог быть и Сюй Ижун[4], но Синьи пока не успела ему насолить.

Шэнъюй встал, обдумывая происходящее.

Синьи, скорее всего, у Байхэ. За ней всё равно следили. Значит… ушла. Домой не вернулась. Видимо стряхнула хвост. Но почему они перешли к штурму? Можно было просто подождать дома, устроить засаду в переулке. На худой конец схватить на перекрёстке и затолкать в машину. Быстро, тихо и никто бы глазом не повёл.

И в этот момент заметил едва заметную тень в проулке напротив. Маленький силуэт, не выше полутора метров — быстрый, резкий. Ребёнок. Но движения знакомые.

«Так вот оно что…»

Это один из мелких Линфэна. Маленькие тени — «глаза и уши»[5] старших.

Цепочка выстраивалась сама: Синьи скрылась, устроили засаду, но попали под нож Линфэна. Веер обнаружил потери и психанул. Тактика выжженной земли, их конёк. Вот только Синьи нет. И этих скоро не станет.

Шэнъюй усмехнулся. Резонно.

Телефон вновь завибрировал. На экране — «Ли Синьи».

— Фань, ты звонил?

— Да. Где ты?

— Еду. Ходила в торговый центр.

— Понятно… Я тебя встречу?

— Я буду через полчаса. Выйду у рынка.

— Хорошо. Я подожду.

Он отключил телефон и посмотрел на пустую сцену, где ещё мгновение назад звучала музыка.

Шэнъюй двинулся к остановке короткими перебежками, прижимаясь к стенам и используя рыночные палатки как укрытие. Выстрелы стихли, сменившись напряжённой тишиной, резавшей ухо хуже грома. Из переулка напротив донёсся трепет одежды на ветру, откуда-то сверху спрыгнула тень. Он замер за выступом и увидел то, что заставило кровь похолодеть.

Мальчик. Лет десяти, не больше. Одетый в черный танчжуан[6] с белыми рукавами, мелькнул между ящиков, как ящерица. Двое нападавших, разворачиваясь к нему с пистолетами, уже не успели нажать на курок. Оба осели на землю с аккуратными порезами на горле. Мальчик даже не замедлил шаг, скользнув в следующую арочную прорезь, словно демон, которого и не было.

«Клан Лю жуткий», — констатировал Шэнъюй, и по спине пробежал холодок.

Решил свернуть и обогнуть рынок, чтобы нечаянно не попасть под удар. Проскользнув через пару проулков, вышел к своему дому, а там через несколько кварталов вывернул к клинике Байхэ.

Уже издалека слышались отрывистые, чёткие залпы. Прижавшись к углу, он наблюдал, как трое в чёрной тактической экипировке, без опознавательных знаков, методично прочёсывали периметр. Один, четвёртый, высокий, с характерным шрамом на шее, вышел из самой клиники, отдал команду жестом. Шэнъюй узнал его — Дуань Хун[7], один из старших оперативников Хошэня.

Бой уже закончился. Группа бесшумно отступила к чёрному внедорожнику, оставив после себя мёртвую тишину.

Только тогда Шэнъюй вышел из укрытия и на мгновение оцепенел от раскинувшегося хаоса, которого не должно было быть в этом районе. Стены были изрешечены, стекло валялось под ногами, запах лекарств смешался с гарью металла. Он увидел несколько тел — неприятное, пронзительное зрелище.

Обогнул дом и направился к остановке. Мимо уже ехали скорые, а противоположной стороны слышались сирены полиции. Вся война заняла не более двадцати минут. Бойцы Веера были убиты, а Орден благополучно отступил.

Вокруг остановки медленно кружили снежинки, и пустая улица казалась странно сиротливой, будто музыка осталась в воздухе и не хотела исчезнуть. Шэнъюй равнодушно взглянул туда, пока слышал собственное дыхание и чувствовал, как внутри собирается беспокойство.

Он ждал автобус. За спиной, всего в паре кварталах, произошла бойня, а он сидел тут, на деревянной скамье, будто заблудившийся студент.

Автобус подъехал, и со ступенек легко сошла Ли Синьи — в нелепой розовой шапочке, будто вернулась с прогулки по зимнему парку. Шэнъюй не сдержал короткой усмешки — эта дурацкая вещь так ей не шла, но её облик мгновенно изменился.

Она будто оцепенела.

— Что случилось? Почему… тут…

Он видел, как кровь отхлынула с её лица, дыхание оборвалось на полуслове. Но не успел раскрыть рот, как девушка уже бросилась вперёд.

— Синьи, стой!

Но Синьи не слышала.

Она бежала. Холодный воздух обжигал лёгкие, а медленные, равнодушные снежинки таяли на разгорячённом лице. Ещё издалека услышала плач — не человеческий, а какой-то животный, протяжный. От знакомой мелодии района не осталось ничего — только вой и стон, от которых стыла душа. Вбежав на рынок, остановилась на мгновение: всё вокруг выглядело чужим. Торговые ряды разрушены, под ногами валялись осколки пластика, пролившееся масло, чьи-то вещи.

Побежала дальше, уже не чувствуя ног. Сердце грохотало так сильно, будто пыталось вырваться из собственной груди. Дошла до сцены, где вечерами выступал Вэй Чэнь. Теперь вокруг стояли люди в белых халатах, носилки, кровь на полу, разбитые колонки. Она увидела лицо Саня — серое, безучастное. Один из врачей закрыл ему глаза.

— Сань… — слёзы хлынули сразу. — Что случилось? Он жив? Скажите… скажите…

Врач посмотрел на неё так, как смотрят на ребёнка, который задаёт неправильный вопрос.

Повсюду была кровь. Слишком много крови. И сердце сжалось:

«Чэнь».

Боль, пронзившая всё существо, перехватила дыхание. Ни единого слова не сорвалось с губ — только комок страха, закупоривший горло.

— Жив он, — пояснил Лоу Фань.

Синьи зашаталась. Не понимая, где находится, всё казалось разбросанным, чужим. Она повернулась и побежала туда, где стояла лавка дедушки Мао.

Она влетела внутрь и замерла. Едва ли человек может подготовить себя к такому зрелищу. Стены и пол были залиты кровью. Пахло железом и горячими досками. На полу валялся расколотый табурет, рядом лежал чей-то телефон, на котором всё ещё мигал непринятый звонок.

И среди всего этого, посреди крови и тишины, сидел Вэй Чэнь, держась за голову обеими руками. Плечи ходили вверх-вниз.

— Чэнь… — сказала она и шагнула к нему.

Вэй Чэнь поднялся. Некоторое время стоял, растерянно оглядывая её, будто не понял кто пришёл. А когда понял, в глазах проплыли страх, боль, ненависть — всё разом. Ярость такая чистая, что Синьи не поняла сразу, к кому обращена. Он поднялся, шагнул вперёд с той силой, которая идёт от нестерпимого горя.

— Ты пришла… — сказал он глухо. — Конечно, ты пришла. Вот. Видишь?

Он кивнул на кровь, на обломки мебели, на лежащий неподвижно силуэт, накрытый серой тканью. Она хотела что-то сказать, одно слово, хоть какое-то оправдание, но рот открылся и тут же закрылся.

— Я говорил, — голос дрогнул, но только первые два слова, дальше стал твёрдым. — Говорил: зря ты приехала.

Сделав шаг вперёд, он оказался так близко, что взгляд становился невыносимым. А ровный, негромкий голос ранил куда сильнее любого крика.

— Ты думала, я шутил?.. Думала будет весело?.. А теперь смотри. Это из-за тебя. Ты привела их сюда. Ты.

Под его напором она невольно отступала.

— Они убили дедушку. И убили остальных. Всех. Всё потому, что ты убила Чжао Миня.

Синьи слушала. Каждое слово он произносил так, будто бросал камни, и она принимала удар за ударом.

«Я… это всё из-за меня».

Чэнь всё наступал, и дышать становилось нечем.

— Ты всё сломала, — хмурился он. — Разрушила мой дом. Убила друзей. Ты… ты… — запнулся, и лицо исказилось. — Не хочу тебя знать. Уходи. Исчезни.

Оттеснив её к порогу, не выдержал и толкнул — сильно, отчаянно. Она вылетела за порог, ударилась о край двери, упала на холодный асфальт. И уже лёжа, в этой растерянной неподвижности, услышала:

— Ненавижу тебя.

Эти слова прожгли насквозь.

«Он прав. Он имеет право. Я всё испортила. Я виновата».

Она пыталась вдохнуть — и не могла. Мир сузился до одной боли, до одного голоса, который только что закрыл дверь. Видела только пространство перед собой, серое, дрожащее, и ничего больше.

Шэнъюй подбежал как раз в тот миг, когда Синьи вылетела из лавки и, не удержавшись, рухнула на тротуар. Дверь захлопнулась; почти сразу изнутри донёсся приглушённый, странно сдавленный звук — Вэй Чэнь рыдал.

Синьи лежала неуклюже, словно всё внутри распалось. Пыталась подняться, но словно обессилила. Шэнъюй опустился рядом, подхватил её под плечи, приподнял — и сразу почувствовал, как она дрожит, судорожно, всем телом.

Дыхание было не дыханием, а чередой резких вдохов, после которых воздух выходил короткими, обрубленными толчками. Ни слова. Ни звука.

— Тише… — прошептал он. — Дыши ровнее. Я здесь.

Прижимая дрожащую Синьи к груди, Шэнъюй чувствовал дикий стук её сердца. Собственное в ответ било медленно и тяжело. Ладонь скользила по спине, пытаясь задать ровный такт — точь-в-точь как когда-то, когда так же успокаивал сестру после отцовского предательства.

Что-то холодное, чужое, резкое подступило под рёбра — он вдруг понял, что боится за неё. Не «переживает», не «старается помочь» — боится. Странно ясно, как если бы в тёмной комнате вдруг распахнули окно и пустили свет.

Она долго молчала. Дыхание немного выровнялось — лишь чуть, но этого хватило, чтобы в голосе проступила тень смысла:

— Это всё Тун Бо… Я пойду к Тун Бо…

Он даже не сразу понял, что она правда это сказала.

— Какой Тун Бо? Ты домой пойдёшь.

И прижал к себе сильнее.

— Отпусти… Я пойду к Тун Бо. Я убью его.

Слова будто вывернули её изнутри. И в то же мгновение что-то в ней провалилось — не мысль и не решение, а короткая немая пустота, когда человек ещё не движется, хотя действие уже назревает.

Она сидела неподвижно, глаза сухие, но взгляд не фокусировался ни на нём, ни на стене напротив. Будто всё вокруг на секунду рассыпалось в одноцветный шум. В этом коротком ступоре не было ни силы, ни ярости — только глухое онемение, какое бывает после удара, когда тело ещё помнит боль, а сознание не успело догнать.

И лишь потом, в этой сухой, потрескавшейся тишине, родилось то, что обычно зовут решимостью, хотя на самом деле это последняя форма отчаяния.

— Ты никуда не пойдёшь.

И в следующую секунду тело будто взорвалось. Она напряглась вся — от ступней до плеч, — и дёрнулась так резко, что он только за счёт силы удержал.

— Отпусти! — крик был не угрозой, а отчаянным рвущимся дыханием. — Я убью их всех!

Она вырывалась так яростно, будто рвалась сама боль, сжавшая сердце стальными тисками. Толкала плечом, локтем, не разбирая, куда попадает.

Слова сейчас казались бесполезными. Её сознание разорвано. Он обнял крепче, боялся причинить боль, но ещё больше боялся того, что она сама разрушит себя, если отпустить хоть на мгновение.

— Слушай… — старался говорить буднично. — Тун Бо никуда не денется. Побудь со мной.

Через какое-то время девушка стихла, измоталась собственным пламенем.

— Пойдём, — сказал он, — отойдём отсюда. Не стоит, чтобы тебя видели в таком состоянии.

Он помог ей подняться и увёл в тихий уголок у торца дома, где чья-то забота вкопала в землю несколько покрышек, создав подобие детской площадки. Здесь не было людей, вязкого шума, запаха крови — только прохладные снежинки и отдалённый звук мотора, напоминающий, что жизнь где-то там всё ещё идёт своим чередом.

Скинув свою куртку на вкопанное колесо, Шэнъюй усадил на него Синьи. Пристроившись рядом, взял её ладонь, а вторая рука осторожно легла на спину, будто говоря без слов: вот опора, вот место, куда можно сложить свою боль, чтобы она не разорвала тебя изнутри.

— Дыши, — сказал он. — Просто дыши рядом со мной. Я здесь. Немного посидим… потом придумаем, что делать. Сейчас тебе нужно успокоиться. Ты ведь понимаешь… горячая голова только рушит.

Напряжение с лица девушки вдруг спало, и слёзы пришли без предупреждения. Она зажмурилась, будто сама удивилась, что плачет. Он чуть ослабил хватку. Пусть плачет, пусть всё выйдет… так правильнее.

Сорвавшийся вдох заставил её бессознательно склониться вбок, и горячая щека прижалась к его ключице. Тонкая ткань футболки тут же промокла от тёплых слёз.

Шэнъюй положил щеку ей на макушку, а сам смотрел, как снежинки, опускаясь на куртку Синьи, скатываются вниз. Почему-то холод не ощущался, хотелось просто так сидеть и… дышать…

Постепенно дыхание выравнивалось, но каждый выдох всё ещё рвался коротким всхлипом — казалось, что-то внутри никак не может зацепиться за реальность и вернуться.

Шэнъюй провёл рукой вдоль спины. Посмотрел на тёмные волосы, на тонкую шейку, на пальцы, которые всё ещё дрожали. В груди медленно поднималось чувство, которое не хотел называть. Да и не сумел бы назвать. Но оно заставляло держать её ближе.

— Всё, — тихо сказал он. — Я рядом. Не уйду.

Постепенно слёзы высохли, плечи расслабились. Синьи выпрямилась и отвела взгляд, будто ей стало неловко за своё горе. Шэнъюй облегчённо выдохнул: буря прошла.

Достав из кармана сигарету, прикурил.

— Дай мне тоже, — сказала она.

— Сигарету? Ты же ещё мелкая. Не вырастешь.

— И ладно. Дай.

Он задумался, но всё же подал ей одну. Она взяла её неловко, подражая ему, втянула дым и сразу закашлялась, сморщилась, словно обожглась изнутри. Шэнъюй усмехнулся.

— Не нравится — так не надо. Это вообще гадость.

— Как ты это куришь? И зачем?

Она смотрела на сигарету, не понимая, почему люди добровольно выбирают неприятное.

Шэнъюй отвёл взгляд. Ему вспомнилась первая сигарета — сразу после похорон сестры. Тогда так же не мог ни говорить, ни молчать. Курил, потому что не знал, что ещё делать с собой. Хотел выдохнуть ненависть к отцу, но она застревала где-то глубоко, и сигарета только давала ощущение, что дым вытягивает часть боли.

Её рана была тяжёлой, но не безысходной. В отличие от него, Синьи могла направить свою ненависть на врага и рано или поздно с ним покончить. А он… он был вынужден жить с тем, кого ненавидел всеми фибрами своей души, не в силах нанести решающий удар.

— Было больно, — сказал он просто. — И я закурил. Иногда кажется, что дым прочищает голову.

Она снова затянулась, но по лицу сразу пробежала тень отвращения. Шэнъюй снова усмехнулся.

«Не хочет. Думает, что это лекарство».

Подняла голову так медленно, будто сама тяжесть мира держала за затылок. В глазах краснота, распухшие веки, странная беспомощность.

И вдруг что-то словно повернулось внутри, расправляясь, как зверёк, загнанный в угол. Страх сжался в тугой, горячий шар, застрявший под рёбрами. В неподвижности Синьи созрело чёткое и беспощадное: если сейчас останется здесь, если позволит себе просто дышать и дрожать — всё кончится навсегда.

«Если я ничего не сделаю, Ань умрёт. И Чэнь тоже. Все из-за меня.»

В груди что-то дёрнулось, как короткое замыкание, перебросившее искру от боли к ярости. Той самой, что рождается из полного, исчерпывающего дна отчаяния.

— Я всё равно убью Тун Бо, — произнесла она, не повышая голоса.

Он даже не успел осознать эти слова, её тело уже сорвалось с места. Рывок был таким резким, что воздух вокруг словно хлестнул по лицу. Попытался удержать, но пальцы лишь скользнули по ткани куртки. В следующий миг она уже бежала.

Шэнъюй бросился было следом, но взгляд упал на рюкзак, лежащий на земле. Подхватил его, на автомате проверил внутри — телефон.

«Даже пароля нет… бесстрашная[8]».

Открыл QQ, нашёл Уцзи и написал:

«Это Е Шэнъюй. Синьи побежала к Тун Бо. Помогите».

Ответ пришёл так быстро, что казалось ждали заранее:

«Подними глазки вверх. Догоняй, но не препятствуй. Ждём на месте».

Камера смотрела прямо на него — чёрный, круглый глаз, от которого веяло чем-то бесстрастным. И усмехнулся:

«Уцзи всегда был Уцзи. Как я не подумал о камерах».

Он вздохнул. Всё же главный вопрос был иным, и выходил из груди тяжёлым, мутным дыханием:

Кто умрёт сегодня?

[1] Жареный батат — популярный уличный фастфуд в Китае, особенно в холодное время года.

[2] В Китае 2000-х годов мобильный телефон с камерой был показателем определённого статуса и «крутости», особенно среди молодёжи.

[3] Мо — фамилия, также означает «не», «никто». Сюань — «высокий», «возвышенный», «балдахин». Имя Сюань часто ассоциируется с чем-то величественным и недосягаемым.

[4] Сюй — фамилия. И — «также», «тоже». Жун — «слава», «честь». Имя Ижун — «Также славный»

[5] «Глаза и уши» — распространённое в китайском языке выражение, обозначающее осведомителей или людей, которые собирают информацию для кого-то вышестоящего.

[6] Танчжуан — традиционная китайская одежда, часто ассоциирующаяся с боевыми искусствами. Стандартная одежды для клана Лю.

[7] Дуань — фамилия. Хун — «потоп», «разлив». Имя Хун создаёт образ неукротимой, сокрушительной силы, что соответствует его роли старшего оперативника. Подручный Хошэня.

[8] Отсутствие пароля на телефоне в 2000-е было не такой уж редкостью