Цветной код

 Серость пришла не вдруг. Она подкралась ночью, вползла в окна затхлым дыханием спящего города, кисловатым запахом не вывезенного мусора и влажного асфальта. Кирилл проснулся от этого запаха. Лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как тишина вокруг густеет, наливаясь тяжестью. И даже не открывая глаз, ощутил на языке знакомый, едкий осадок — привкус вчерашней ссоры. Дышать стало труднее, будто лёгкие наполнялись не воздухом, а мелкой, серой пылью.

 На кухне пахло подгоревшим тостом. Тиканье часов на стене было не просто звуком — это был метроном, отмерявший капли уходящего времени. Каждое «тик» падало в утреннюю тишину чётко, безжалостно. Мама стояла у окна, спиной к комнате, пила кофе. Плечи её были скруглены, будто под невидимой тяжестью.

 Она слышала, как он вошёл. Не обернулась сразу — давала себе секунду собраться. Когда же повернулась, то увидела его лицо, на котором утро уже потерпело поражение, ещё не успев начаться.

 Опять, — мелькнуло у неё в голове. — Мы снова разучились говорить. Остался только язык жестов: отвёрнутые плечи, потупленный взгляд, вздох, который значит "опять ты". Надо найти новый словарь. Срочно. Любая банальность сейчас станет гвоздём в крышку этого утра.

 Нужен был иной подход. С какого конца начать?

— Привет, — хрипло сказал Кирилл.

— Привет. Яичница на сковороде.

 Он сел, взял вилку. Желток был тусклым, белёсым. Слово «прости», которое он так и не сказал с вечера, лежало у него на языке комком тёплой, пересоленной каши — невкусной, но необходимой. Проглотить не получалось.

 За окном прошёл кто-то. Скрип снега под ботинками донёсся приглушённо, но ясно — противный, скрежещущий звук, от которого невольно свело зубы. Кирилл вздрогнул и вдруг выдохнул, глядя в молочно-белую стену за стеклом:

 — Надоело. Хочу, чтобы всё было… другого цвета. Любого. Только не этого.

 Мама медленно поставила кружку. Другого цвета. Фраза повисла в воздухе не капризом, а ключом. Сухие крошки слов были не нужны. Нужен был новый алфавит. Она сделала шаг навстречу — не логике, а этой странной, отчаянной поэзии скуки.

 — Какого? — спросила она, и голос её стал тише, но чётче. В нём появилась та самая, экспериментальная интонация. — Серость — это ведь не цвет. Это… отсутствие цвета.

 — Не знаю. Тёплого. Съедобного. Чтобы можно было… откусить кусок от дня и не подавиться.

 Уголок её рта дрогнул. Она перевела взгляд в окно, в эту глухую, непроницаемую белизну. Нащупывала первую нить.

 — Дымка? — переспросила она, уже играя, уже строя мост.

 — Да. Просто дымка. Скучная.

 — По-моему, нет. — Мама сделала глоток кофе, прищурилась, будто разглядывала скрытый узор. — Это не дымка. Это пар от только что заваренного огромного чайника. Там, за стеклом, имбирные пряники-дома остывают. Надо подождать, пока пар осядет.

 Кирилл перестал жевать. Мысленно он увидел это. Комок «прости» на его языке начал таять, превращаясь в тёплый, сладковатый пар.

 — А вот наш тополь, — он кивнул в окно, уже вступая на мост. — Он же скучный. Голый и мокрый.

 — Не просто голый. — Мама подошла ближе к стеклу, её отражение наложилось на ветви. — Смотри на кору. Это потрескавшаяся шоколадная глазурь на пирожном. Которое мы с тобой забыли доесть прошлым летом.

 — И оно теперь горькое от дождя, — автоматически договорил Кирилл, и это уже была не констатация, а часть образа. Их общего.

 — Да. Но внутри, наверное, ещё сладкое. Как воспоминания.

 Часы на стене вдруг перестали быть метрономом. А ровный гул холодильника превратился в сонное, мирное дыхание большого спящего зверя — хранителя их кухни. Они доели завтрак, и тишина между ними больше не резала. Она была наполнена.

 Мама налила ему какао, взбила сливки из баллончика и накинула на его плечи старый клетчатый плед.

 — Это «облакоформа». Для тех, кто хочет полежать на небе, но боится высоты. В нашем каталоге это «устройство для стационарного левитирования».

 Они вышли на балкон. Холод обдал лицо, но под пледом было тепло. Где-то внизу, в подвале, зашипела и застрекотала система отопления. Звук, обычно раздражающий, сейчас казался дружелюбным потрескиванием — будто невидимые старые приятели вели неторопливую беседу где-то в недрах дома.

 И вдруг — чудо. Над крышами напротив робко пробился один-единственный солнечный луч. Слабый, косой.

 — О! — воскликнул Кирилл.

 — Вижу, — улыбнулась мама. Она протянула руку, ловя слабое тепло на ладони. — Это золотая нитка. Её потеряла портниха, которая зашивает дыры в небе.

 Ещё один луч упал ей прямо на лицо. Кирилл видел, как тонкие, невидимые шёлковые нити света касаются её кожи, оставляя лёгкое, тёплое покалывание. Она зажмурилась, и он поймал на её губах ту самую, редкую улыбку. Не широкую, но настоящую.

 — Холодно, — сказала она, но не двигалась с места. — Зайдём?

 Войдя в квартиру, они вдохнули внезапно нахлынувший запах — сладкий, маслянистый, золотистый. Из соседней квартиры пекли что-то. Это было плотное, дрожжевое облако, наполнившее прихожую ощущением изобилия и покоя, как объятие изнутри.

 Вечером Кирилл делал уроки. Геометрия. Он думал о том, как мама поймала солнечную нитку. Мысли о завтрашнем утре, о том, что игра может продолжиться, порхали в животе тёплыми, пушистыми мотыльками предвкушения.

 Он понял кое-что важное: мама сегодня не просто играла. Она молча, по кирпичику, разбирала ту самую стену, которую вчера построила. И каждый её цветной образ был кирпичом, аккуратно сложенным в сторону.

 Перед сном он зашёл на кухню попить. В квартире стояла тишина, но не та, утренняя, колючая. Из маминой комнаты доносился ровный, шелковистый звук — ритм её дыхания во сне. Он был похож на шум далёкого, спокойного прибоя, который мягко накатывал на берег его сознания.

 Утром туман рассеялся. Собираясь в школу, Кирилл увидел в сугробе у подъезда синюю перчатку. Он поднял её и повесил на забор. Пусть висит. Синяя нота.

 На углу он обернулся. Мама стояла в дверях подъезда. Помахала. Он помахал в ответ. И в этот момент мимо него прошла женщина с собакой. Случайно встретившись с ним взглядом, она легко, просто так, улыбнулась. Эта улыбка ударила в грудь короткой, яркой вспышкой тепла.

 Жизнь не стала сладкой сказкой. Волшебство не изменило законы физики. Оно изменило точку обзора.

 Теперь в мире были золотые нитки, шёлковые лучи и тёплые мотыльки предвкушения в животе. Потому что самый главный пароль оказался не словом, а соучастием. Ценным был даже не новый язык, а готовность на нём говорить.

 То, как мама, заметив, как он задыхается в обыденности, не стала его оттуда вытаскивать. Она опустилась рядом и стала с ним вместе выдумывать другое дно — мягкое, цветное, сплетённое из пряжи снов.

 И это утреннее падение, неминуемое и тяжёлое, стало их общим, почти невесомым полётом.