Бремя Верных

Богдан КОРНЕЕВ, Андрей ТУРАПИН

Бремя Верных

Пролог

Михаил Николаевич Сарапулов умирал. В этом, с одной стороны, не было ничего удивительного — почтенному мужу было уже поболе ста лет… Было, что вспомнить в прожитом: годы войны, День славной Победы, возрождение любимой страны, семья, дети, внуки и правнуки… Вот, правда, супруга, любимая Галина Сергеевна, покинула его рано, ну, да то уже прожитое, выплаканное и отмученное.
С другой — пожить бы ещё, тем более что причиной смерти стал не недуг, который нет возможности побороть, а подлый удар ножом в подворотне, когда Михаил Николаевич возвращался домой из ближайшей булочной.
Нападавший нанёс всего один удар, но Сарапулов, не только прошедший все годы войны от Москвы до Будапешта, но и отдавший свою послевоенную жизнь работе в органах внутренних дел, прекрасно знал, что такие удары, как правило, заканчиваются летально.
Разум его был холоден. Для своих лет старик сохранил удивительную трезвость и ясность мысли. Он сумел доползти до квартиры, оставив дверь открытой, набрал на старенькой кнопочной «nokia» номер скорой и местного участкового, сбросил ботинки и грузно завалился прямо в одежде на кровать, старинную, с никелированными декоративными шишками на спинках, под набором пожелтевших фотографий в стародавних паспарту на ковре с изображением оленей.
Михаил Николаевич чувствовал, что разум потихоньку угасает, и почему-то его это нисколько не пугало. Он попытался прислушаться к своим ощущениям и, к своему удивлению, не обнаружил ничего, кроме какого-то странного спокойствия.
Смежив веки, старик в ожидании скорой предался воспоминаниям.
Родился Михаил Николаевич в далёком послереволюционном тысяча девятьсот двадцатом году, в семье, как это было принято тогда говорить, «военспеца». Отец, Николай Иванович, был потомственным военным, штабс-капитаном при штабе Алексея Алексеевича Брусилова, участвовал в знаменитом прорыве летом 1916-го, а в декабре получил ранение шрапнелью. Левое плечо почти разворотило, и удалой «штабс» надолго загремел в госпиталь. Там и узнал про отречение Государя в марте 1917. Впрочем, для Николая Ивановича это не стало откровением, он знал, что сам Брусилов давно ратовал «за отставку от трона слабака». Но всё равно потрясения были.
Здесь же, в госпитале, Николай Иванович познакомился с красавицей-медсестричкой, урождённой дворянкой, кстати, Сашенькой Скоблевой. Роман завязался бурный, и когда в конце апреля штабс-капитана комиссовали в московский гарнизон, Александра Павловна, ничтоже сумняшеся, подхватила отчего-то оробевшего офицера под белы рученьки и представила пред суровые очи своих папеньки с маменькой.
Штабс-капитан впечатление произвёл, и не только позвякиванием окопных медалей и белым лаком «георгия», но и манерами, поведением и тем, какими глазами он смотрел на «их Сашеньку». Добро было дано, повенчались споро и тут же отбыли к новому месту службы штабс-капитана Сарапулова.
Москва приняла молодых всполошным шумом и суетой, толпами в лабазах за хлебом, толпами беспризорников на вокзалах и обилием военных самых разных мастей. Молодому офицеру начальство выделило квартиру в Столешниковом, службой нагрузили выше ватерлинии, Николай Иванович не вылезал из казарм и патрулей. Время было смутное, порядка в стране не было, и Москва в этом мало отличалась от окраин Империи.
А потом наступила революция, и Сарапулов-старший, исключительно в заботе о семье, принял новую власть если и не с распростёртыми объятиями, то вполне себе благосклонно. Он быстро сошёлся с военной верхушкой новой московской клики, предложил свои услуги в качестве военного специалиста. Его уже знали по службе в гарнизоне, а среди большевиков было много недавних военных.
Он не был приспособленцем, но вот так, на первых месяцах семейной жизни оставить семью он считал по крайней степени неразумным. Но большевики не спешили отправлять ценного специалиста в горнило гражданской войны — пушечного мяса на фронтах хватало.
Постепенно пламя боёв стихало, наступил год двадцатый, потянулись из южных портов вереницы кораблей с последним оплотом Белой гвардии. Пал Краснов, сдался Врангель, был пленён Колчак, остальные генералы-адмиралы да атаманы рванули прочь из оказавшейся вдруг враз столь негостеприимной Родины. И тогда Сарапуловы решились на подвиг — так на свет появился первенец, Мишаня.
Будущее наследнику родители определили единогласно: пойдёт по стопам предков, станет военным. И хотя баловали частенько, но воспитывали в определённом ключе. Отец следил за его здоровьем, занимался воспитанием физических кондиций сына, а сердобольная мать заполняла вихрастую головку сонмом полезных и не очень (с прицелом на будущее) знаний.
В школе Мишенька был впереди всех что в спортивных баталиях, что в дискуссиях по поводу развития советской науки и техники. С годами стал интересоваться самолётами, пошёл в ОСОАВИАХИМ, даже в восьмом классе уже полетал на настоящем планере, в планерной школе, что на Ходынском поле. Отец занятия эти всячески поощрял, мама охала, но не смела возразить мужу.
По окончании школы Михаил Николаевич поступил в Казанское артиллерийское училище, где зам командующего был старый приятель отца. Будущее наконец-то полностью определилось. Впереди конкретно маячила вожделенная карьера военного.
Всё схлопнулось враз, накануне выпуска. Жарким июньским днём будущих лейтенантов выгнали на плац, и раструб громкоговорителя железным голосом Левитана возвестил, что «…немецко-фашистские полчища нарушили государственную границу Советского Союза». Началась та самая, Великая Отечественная…

Михаил Николаевич со стоном чуть повернулся на бок… Под спиной явственно хлюпало, было тепло и мокро… Плохо. Так и до скорой не протяну, подумал ветеран, но как-то безразлично подумал, без особого страха. И чтобы действительно не испугаться, опять провалился в воспоминания.

Сначала свежеиспечённого лейтенанта Сарапулова бросили на оборону Киева, но там всё как-то достаточно быстро решилось не в пользу Красной Армии, и войска покатились к Москве. Занимая раз за разом оборонительные позиции, при полном отсутствии реальной разведывательной информации о противнике, войска тяжко и долго отступали. Солдаты месили пыльные дороги августа и сентября, чавкающую октябрьскую грязь, сбивали ноги о промёрзшие колдобины ноябрьских дорог. Он не мог знать знаменитую фразу «Позади Москва! Отступать некуда»  по вполне ясным причинам, но каждый из тех, с кем он делил окоп или батарейные укрепления, чувствовал это своей кожей…
Как они выстояли — Бог весть, но постепенно гитлеровская военная машина покатилась назад. Непросто, нехотя, но всё-таки покатилась.
Ему ещё повезло: он успел свидеться со своим батей, ушедшим на фронт добровольцем в первые дни войны, до того, как наступил тот самый, «последний и решительный бой». Они сидели в старенькой московской квартире с окнами, заклеенными газетами, и, пропустив по «окопной» соточке, вспоминали недавние бои. Неожиданно отец произнёс нечто вроде «а, дьявол, чуть не забыл, орясина стоеросовая», и скрылся в спальне. Мама недоумённо смотрела ему вслед, но он уже спешил обратно к столу, неся в руках полевой кисет. Развязав тесёмки, он достал оттуда странный медальон на тонкой простой железной цепочке, подошёл к сыну и неожиданно сурово произнёс:
— Наклони-ка голову, воин…
Михаил недоумённо подставил свету хилой лампочки свой бритый затылок. Отец надел ему на шею амулет и произнёс:
— Ни о чём не спрашивай, твой он по праву, мне от деда достался, а тому — от прадеда нашего. Фамильная вещица, глянь, хоть и не драгоценность. Хотя, кому как. Носи и не снимай, передашь старшему сыну.
— А если дочерями разживусь? — в меру ехидно поинтересовался Михаил. Но отец был предельно краток:
— Тогда первому же внуку.
На том и расстались…

В апреле 42-го Михаил Николаевич узнал, что его отец погиб в боях за Минск… Написала мама, просто письмо шло долго. Не до почты было на фронтах тогда.
А потом под Сталинградом война совершила свой первый поворот. Стало понятно, что Гитлера бить можно, нужно и — самое главное! — появилось понимание, как именно это делать.
К битве под Прохоровкой уже капитан Сарапулов подошёл командиром батареи противотанковых пушек ЗИС-2. Неприхотливое орудие было ему досконально известно ещё после битвы под Москвой, а в новую модификацию Михаил Николаевич просто влюбился. И здесь, на Курской дуге, он встретил фашистские «тигры» со всем прилежанием. Именно здесь и произошла та самая, странная до изумления история.

Битва продолжалась уже вторые сутки, из десятка орудий более-менее пригодными для стрельбы оставалось два, но и поле напротив батарейных фашин усеяло более трёх десятков танков. Правда, в том была заслуга не только артиллеристов капитана Сарапулова, но и танкового взвода, приданного в усиление, но кто ж в таком месиве делит на «своё» и «чужое». От «тридцатьчетвёрок» тоже остались рожки да ножки, и оставшиеся в живых танкисты заняли места либо в окопах боевого охранения, либо заменили выбитые номера в составе орудийных расчётов.
Сам капитан наравне со всеми подносил снаряды, при необходимости подменял наводчиков, старался поспеть везде. Единственное, что его беспокоило тогда, так это быстро пустеющие снарядные ящики. А подвод или грузовиков с пополнением боекомплекта из штаба пока не обещали: снаряды нужны были всем, и на всех-то их и не хватало!
И тут танки с крестами на башнях попёрли особенно густо! В горле першило от пороховых газов, глаза заливал пот, августовское солнце палило нещадно, гимнастёрка на спине вставала колом от соли…
Сарапулов понимал, что так долго продолжаться не может, стволы нужно пробанить, выйдут иначе из строя стволы, перегревшись. Солдаты падали с ног, едва успевая подносить снаряды, но ещё больше все боялись, что скоро и подносить-то будет нечего…
Раскоряченные стальные черепахи медленно ползли по полю, справедливо опасаясь мин, и, кстати сказать, вполне себе обоснованно, о чём свидетельствовали несколько чадящих остовов среди выгоревшей на солнце травы.
Редкая цепь автоматчиков, посверкивая вспышками выстрелов, прячась за броню танков, медленно надвигалась на позиции артиллеристов. В ответ им скупо огрызались «пэпэша» из окопов охранения. Когда кто-то из особо резвых подходил на годное расстояние, из окопа взмётывалась фигура и размашисто бросала гранату. Это отбивало у фашистов охоту лезть на рожон на какое-то время, а когда загорелась ещё пара танков, остальные, пятясь, поползли обратно.

Михаил Николаевич прислушался… Ему показалось на миг, что на лестнице раздались голова. Скорая? Но нет, это молодёжь с пятого этажа стремительно слетела вниз по лестнице, о чём-то громко щебеча. Сарапулов обессиленно откинулся на подушку, скривившись от острой боли… Вот так и загнёшься в шаге от спасения…

Но тот бой встал им в слишком большую цену. Были выбиты оставшиеся два расчёта, почти не осталось никого в охранении. Да и со снарядами было совсем плохо: пара бронебойных да три подкалиберных.
Сарапулов шёл по полуобвалившейся траншее и скупо бросал по паре слов выжившим. Не раненых не осталось ни одного. Перемотанные наскоро бинтом головы, руки, ноги, окровавленные тряпки на земляном полу блиндажа. Медсестричку убило ещё в прошлом танковом накате, бойцы перевязывали себя и друг друга сами, как могли.
Повернув за угол траншеи, Михаил Николаевич вдруг услышал тихий окрик6 «Капитан…»
Он обернулся. Откинувшись навзничь возле бесполезного теперь разбитого осколком снаряда противотанкового ружья лежал пожилой старший сержант и смотрел на него неожиданно светлым и чистым взглядом. Взглядом человека, который не испытал только-то адскую боль от ранения осколком в живот…
Капитан вернулся к бойцу, наклонился над ним:
— Иваненков? Так ведь, сержант?
— Так точно, гвардии сержант…
Солдат истово закашлялся, харкая кровью, по многодневной седой щетине прокатилась с купая слеза. Сарапулов присел перед ним на корточки.
— Что, пехота, зацепило?
— Да вот, как всегда, не вовремя… Ещё одну атаку мы тут, по ходу, не выдюжим…
— Верно говоришь, боец, — капитан стащил с головы фуражку, смахнул пот со лба. — Прижали нас, брат, так, что топать некуда…
Он сорвал с пояса флягу, рывком свернул крышку и поднёс к почерневшим от крови пересохшим губам Иваненкова.
— На-ка вот, глотни водицы… Тут по соседству родник, ребята подносят, когда время позволяет.
Сержант приоткрыл рот, вода полилась в пропечённую глотку, жёстко заходил вверх-вниз острый щетинистый кадык. Пил солдат, закрыв глаза, и видно было, что боль хоть и на миг, но отпускает, уступая место обманному блаженству.
Иваненков допил и обессиленно откинулся на земляную стену окопа, глубоко выдохнул.
— Ты это, капитан, на пару слов… Громко вещать не могу, придвинься.
Сам не ведая, почему, капитан присел поближе к раненому. А Иваненков, не открывая глаз, продолжал:
— Я давно иду за тобой, капитан…
Михаил Николаевич вздрогнул… Внимательно глянул на сержанта, но тот уже открыл глаза, и вновь были они светлы и ясны. По спине пробежала волна холодных мурашек.
— Ты славно бился под Москвой, меня не замечал, однако я всегда был одесную тебя… Всегда был готов прикрыть, прийти на помощь. Суть моя такая: быть твоей тенью, так волхвы наказали.
«Что ты несёшь, паря?» — хотелось рявкнуть во весь свой командный голос капитану, но его словно заворожил речитатив этого человека, стоящего уже одной ногой по ту сторону буден.
— Мне пора пришла уходить в закат. А твоя, Белояр, очередь наступила Чертог нести. Расстегни свою гимнастёрку… Руки что-то немеют…
Словно заворожённый, капитан одну за другой расстегнул пуговицы на груди. Раненый, словно клешнёй, ухватил его за руку:
— Дай мне Его…
Капитан, словно загипнотизированный взглядом умирающего сержанта, покорно снял с шеи подаренный отцом медальон и протянул раненому. Тот на мгновение сжал вещицу так, что побелели пальцы, потом вернул капитану и тихо произнёс:
— Бери, теперь это твоё Бремя. Носи, не снимая; что и зачем поймёшь, когда срок придёт… И не поминай лихом Воибора…
— А когда оно придёт-то — время, и чему срок? — едва успел спросить капитан Сарапулов, но солдат смежил веки и умер…

Михаил Николаевич нащупал под рубашкой тот самый медальон — Чертог: круг, похожий на колесо со спицами и завитками по краям. Усмехнулся. Он не так давно подружился, наконец, со Всемирной паутиной и там отыскал этот символ: Солнце у дохристианских славян-язычников. Но ничего больше это не сказало. Кроме того, что «Белояр» означает «белая ярость». Хотя какое это имеет теперь к нему отношение?

После войны Михаил Николаевич Сарапулов пошёл на работу в органы внутренних дел, ловил сначала бандеровцев на Украине, потом «лесных братьев» в Прибалтике. Когда адреналиновые дела закончились, погрузился в борьбу с обнаглевшим за военные годы преступным миром.
Так до самого выхода на пенсию он и проработал в уголовном розыске, а покинув ставший до боли родным прокуренный кабинет на Петровке, ещё долгие годы преподавал в Академии МВД, в Обнинске.
И вот — гримаса судьбы: подыхает в одиночестве, получив удар в спину от какого-то подонка.
Михаил Николаевич простонал: где же эта скорая?!
Он чувствовал, что слабеет. Сознание покидало одурманенный болью мозг, суля блаженство небытия. Михаил Николаевич вдруг вспомнил ещё одну фразу старшего сержанта Иваненкова: «А уходить будешь — в кулак зажми сей символ. И Врата для тебя разверзнутся в мир иной, где и выполнишь своё предназначение».
Сарапулов рывком разорвал пуговицы на сорочке, сунул руку за пазуху, нащупал Чертог, сжал с истовостью фанатика. Краем угасающего сознания успел услышать шаги и голоса на лестничной площадке. Подумалось: «Лучше поздно, чем никогда».
И Михаил Николаевич Сарапулов провалился в сияющий туннель, ведущий к ослепительному белому свету.

Часть 1. Тени Хазарии

Глава 1. Дружина

Луки их натянуты,
Колчаны отворены,
Сабли их наточены,
Шеломы позолочены.
Сами скачут по полю волками
И, всегда готовые к борьбе,
Добывают острыми мечами
Князю – славы, почестей – себе
«Слово о полку Игореве»

Белояр проснулся резко, толчком, сердце словно захолонуло, сжалось в болезненном спазме, но — ничего, постепенно отпустило. Некоторое время он ещё просто лежал, смежив веки и не смея открыть глаза, впустить в себя окружающую реальность. Сидела в голове какая-то заноза, опаска, что ли, не дающая принять действительность — вот так, сразу и всю.
Но прислушавшись, он разобрал утренний щебет птиц, отдалённые негромкие голоса, всхрапывание лошадей. И тотчас в ноздри ударил пряный воздух весеннего утра, и влажная прохлада пробралась под полотняную рубаху. Жизнь продолжалась!
Белояр не мог понять поначалу, отчего его, княжеского дружинника, так взволновали звуки и запахи самого обыденного утра? То ли сон приснился какой, то ли усталость от вчерашнего долгого перехода сказалась, но ощущение было такое, словно он умер и снова воскрес. Нечто подобное приходилось испытывать ему, когда в прошлом годе, в бою с обнаглевшими половцами, подступившими аж под стены Старой Ладоги, получил он удар копьём хазарского всадника в грудь, слава богам, защищённую кольчужной рубахой.
Но от раны той потерял Белояр сознание и некоторое время, как говорили потом сотоварищи, барахтался промеж жизнью и смертью. Вот и сейчас голову туманил какой-то непонятный морок, странные видения стояли перед глазами, и отчего-то в голове той замороченной металась странная мысль: «Живой! Живой! Живой!».
Белояр решительно открыл глаза и сразу же зажмурился от яркого утреннего солнца. Осторожно сел, ощупал руки-ноги… Целы. Да и с чего бы им пострадать, если вот уже который день дружина пылит по шляху на полудень  в надежде встретить передовые хазарские дозоры. Но пока среди холмов и перелесков не учуять дыма костров, не видно следов копыт низкорослых степных лошадок.
Белояр сбросил с себя плащ, в который закутался накануне, поднялся, разминая затёкшие ноги. Зябко повёл плечами. Первая треть Элета  была прохладной, и поутру на поляне, которую дружинники избрали для привала, трава покрылась сверкающей и ледяной росой.
Встряхнув плащ, воин коротким взглядом окинул поляну. Почти все уже проснулись, приводили в порядок одежду, кто-то уже спешил к недалёкому роднику за водой для обозных лошадей, костровые занялись приготовлением завтрака, сотенные уже приглядывали за своими воинами, наблюдая, как те разбирают поклажу, перетряхивают походные тюки и готовятся сразу после скорого завтрака выступить дальше.
Белояр, десятник второго десятка мечников, поспешно натянул пластинчатый пояс с ножнами, проверил, легко ли скользим оружие в деревянном узилище, сорвал пук травы и протёр сверкающее росой лезвие прежде, чем отправить его обратно в ножны. Рядом привычно кряхтел Тихомир из Славенки, небольшой деревушки подле Старой Ладоги. Был сей муж ростом громаден, и силой богатырской не обделён. Сын кузнеца, одно слово,
Тихомир с детства был приучен отцом к огневому делу, молот в его руках, наверное, выглядит детской погремушкой, коими бабы балуют своих чад, качая в колыбели у деревенского очага долгими зимними ночами. Но не сиделось удальцу дома, возжелал славы воинской и, после обильных побоев, нанесённых разгневавшимся отцом, не видевшим в сыне никого, кроме как наследника своего дела, сбежал из дому и прибился к каравану купцов-варягов, с коими и добрался до стана воеводы Ярополка, по указанию князя Ладожского Радомира Мстиславовича, направлявшегося с частью княжеской дружины в земли хазарские для разведки и ещё каких-то, одному воеводе известных, дел.
Тихомир оказался не только отличным кузнецом, что само по себя для дружины было огромным подспорьем, но и жадным до новизны учеником, впитывавшим в себя воинские премудрости, как сухой песок воду. Сразу он попал в десяток Белояра и быстро стал здесь своим благодаря уживчивому характеру и широте души. Годков Тихомиру было от роду двадцать два, силы нерастраченной — до неба, вот и упражнялся новоиспечённый дружинник со своим самолично выкованным мечом всё свободное время, правда, под бдительным контролем со стороны десятника и остальных дружинников. И, определённо, достиг значительных успехов на поприще обучения...Вот и сейчас, лихо крутнув солнцем свой громадный меч, Тихомир нежно, с какой-то любовью легко задвинул его в ножны. Обернулся к десятнику:
— Здрав будь, дядя Белояр.
— И тебе — не хворать, — кивнул, усмехнувшись, десятник. «Дядя», — Белояр незаметно пригладил курчавую бородку, поправил локоны русых длинных, стянутых кожаным ремешком волос. «Мне и лето;в-то всего на седмицу больше, едва три десятка накатило, а поди ж ты… Дядя…». А вслух добавил:
— Сходи к Любодару, в третий десяток, дратвы спроси. Сапоги тебе чинить будем, уже каши просят.
Тихомир кивнул и бросился в глубь лагеря. Впрочем, лагерем это становище назвать можно было с большой натяжкой: почти три сотни воинов спали прямо на траве, завернувшись в походные плащи. Никаких тебе шатров, палаток… Одно слово: дружина на согляде, в дальнем поиске супостата.
Десятник одёрнул одежду, потоптался на одном месте, переступая с пятки на носок… Показалось, что жмёт левый сапог, но, прислушавшись к ощущениям, понял, что, скорее всего, стопа просто со сна приопухла, вроде как, разошлось всё. Белояр направился к дальнему концу поляны, где строился уже личный десяток воеводы.
Ярополк, статный мужчина на шестом десятке, с основательно поседевшей окладистой бородой, косой саженью в плечах и с внимательным взглядом ничего не упускающих глаз, встретил сотника приветственным взмахом руки, одновременно придирчиво оглядывая шеренгу своих личных охранителей.
В его десяток отбирали воинов с опытом, притом не слишком зрелых возрастом, со сноровкой диких камышовых котов. Поджарые, с мягкой походкой и словно перетекающими движениями, витязи воеводиного десятка слыли грозными бойцами, равным которым едва ли нашлись с полсотни воинов во всей княжьей дружине. Отбирал их сам Яромир с бору по сосенке, как говорится, тренировал Переслав-лучник, самый опытный вояка среди присутствующих, да и в схватках с хазарами да половцами они не раз отличались, так что опыта ратного этим парням было не занимать. При виде Белояра многие из них приветливо улыбнулись: приходилось до сель уже не раз плечом к плечу стоять в сечах.
Ярополк повернулся к подошедшему сотнику:
— Горазд ты, Белояр, как всегда поперёд остальных являться. Не спится чего? Сегодня только в полудень выступать будем, в обозе нужно пару подвод править после вчерашнего перехода, дёгтем оси смазать да оглоблю новую выстрогать.
— Знаю, но у меня до тебя дело, старший…
Ярополк прищурился:
— Ну, говори, коли так… Что за дело такое?
Белояр на мгновение задумался, потом тихо произнёс:
— Не пойму я, воевода, что такое со мной приключилось… То ли с устатку, то ли съел чего… Ночь в смятении провёл, мысли какие-то странные, всё о смерти больше… Не бывало со мной такого допреж… Может, к знахарю дойти, пусть попользует?
Воевода внимательно пригляделся к десятнику, тронул нижнее веко на левом глазу, приподняв за подбородок, внимательно рассмотрел побледневшие со сна щёки.
— Может, и к знахарю, но, по мне, так лучше к волхву. Завтра он прибудет ко дружине нашей, послали уже за ним гридя , в земли смутные вступаем, там уж без его силушки никак.
Белояр кивнул, вздохнув. Ещё дома, услышав, что предстоит сей поход, он задумался об истинной его цели. Просто разведать, где и как располагаются вои  хазарские? Чушь! Лазутчики справлялись с этим прекрасно, в любой момент зная, где находятся передовые хазарские полки. Для этого не нужно было гонять княжеских дружинников, да ещё и не из последних храбростью и умением. Что-то другое виделось за всей этой мишурой Белояру, но вот поговорить с вечно занятым воеводой ему пока не представилось случая.
Вернувшись к костру своего десятка, он отметил, что ватага уже приготовила кашу и ждёт только его возвращения. От котла шёл одуряющий запах, в глазах аж притоптывающего от нетерпения Тихомира проскакивали голодные блёстки. Даже Волчок, вертлявый малый, острый на язык и ехидный, как сотня скоморохов, поглядывал на котёл с вожделением. Не испытывая своих ватажных, десятник достал из-за голенища сапога замотанную в белоснежную некогда тряпицу деревянную ложку, присел к костру и погрузил её в ароматное варево. Зачерпнув полной мерой, отправил порцию в рот и закашлялся, ожёгшись… Волчок радостно хлопнул его по широкой спине, остальные тоже потянулись к котлу. Утренняя трапеза началась.
На какое-то время тревога отступила, обыденность утра остудила воспалённый бессонницей мозг, на душе полегчало. Да и Ярило наконец-то выглянуло из-за горизонта, заиграло на росных травах, скользнуло своими трепетными весенними лучами по кронам деревьев на краю поляны. Высокие облака, похожие на перья птицы-лебедя, окрасились сначала багрянцем, а потом и плавно затекли утренним яриловым золотом. Поднимался новый день, и он обещал быть неплохим, как и день вчерашний. Что уже само по себе радовало, ибо воин-дружинник не загадывал свою судьбу более, чем на день-другой. Слишком жизнь его в походе бывала непредсказуемой даже волхвами.

Выступили ближе к полудню, когда просохла от росы трава, да и одежда уже не холодила тела. Первыми выступили два десятка разведчиков, они должны были идти впереди на расстоянии в пол версты и, если придётся, принять на себя первый удар. Следом пылили главные сотни, а замыкал строй отряд из пятидесяти воинов, в задачу которого входило не только прикрывать тыл, но и охранять обоз из тридцати трёх подвод, на которых везли не только запас провианта, но и доспехи дружинников, кои те нацепляли только в преддверии боя.
Белояр шёл в одной колонне с десятком Ярополка. Краем глаза наблюдал, как воевода, будучи чем-то явно озадачен, нервно покусывает седой ус и иногда искоса поглядывает в его сторону. Наконец настал миг, когда Ярополк коротко мазнул ему рукой. Белояр тут же подбежал к воеводе:
— Звал, старейший?
— Есть такое дело…
Воевода словно бы не знал, с чего начать разговор, потом тяжко вздохнул и рубанул с плеча:
— Был у знахаря, паря?
— Да недосуг пока, воевода… К походу готовил десяток.
— А с головушкой что? Полегчало али нет?
Белояр пожал плечами.
— Да и не скажешь сразу… Навроде, как и полегчало. Мысли чёрные пропали. Видать, просто ночной морок был.
— Так с чего шум поднял? Стоило ли оно того?
Десятник помолчал, собираясь с мыслями, потом, тщательно подбирая слова, начал:
— Так, старейший, ты ещё в Старой Ладоге, перед выходом нас поучал, что со всеми страхами или там мыслями дурными, которые могут нас в этом походе вдруг дюже одолеть, сразу к тебе обращаться… Вот я и…
— Было такое, — перебил его Ярополк. — Было… И славно, что помнишь командирский наказ. Нынче не от каждого такого рвения увидишь. И уже с десяток воинов ко мне со своими, прежде им неведомыми, страхами подходили. Как мыслишь, отчего напасть такая?
Десятник про себя выругался, а вслух произнёс только:
— Полагаю, причина есть, коли тебя это не приводит в изумление. Когда было такое, чтобы вои перед битвой в своих страхах исповедовались?
— Вот и я о том же, — наставительно поднял палец воевода. — А значит прав был волхв Миломир, в хазарском стане сильный колдун пребывает, если аж до самой Ладоги его сила простирается. И смятение в душах ваших — лишь отклик её. Ох, Милован, Милован… Отчего ж ты сразу не сказывал мне всего?
Ярополк сокрушённо покачал головой, Белояр молчал, потрясённый его откровением. Он давно слыхал от искушённых людей, что неспроста орда хазарская победы одерживает над своими врагами. Одной лишь доблестью степняков этого было никак не объяснить, крылся за этим какой-то тёмный подвох, и — вот, на тебе! Колдун собственной персоной.

Войско продвигалось достаточно быстро. Скоро мирные деревушки с выбеленными хатами перестали попадаться вблизи дороги, на смену им пришли пепелища с чёрными стаями кружащихся над ними воронов. Дымы кое-где ещё поднимались к чистому весеннему небу, а запах гари стал неотступным спутником воинов, как и сладковатый привкус горелой человеческой плоти.
Хазары рядом! В этом уже никто не сомневался. Сотники приказали достать из обозных телег доспехи и облачаться. Войско надевало подкольчужный подбой, кольчужные рубахи, пластинчатый доспех поверх них, кое-кто одел и шеломы, хотя на таком уже не по-весеннему жарком солнце идти в полном облачении было настоящим испытанием. Но нападения можно было ждать когда угодно и откуда угодно, и никто не роптал.
Сотники выслали охранение теперь уже и по флангам колонны. Хазары были известны своими атаками со спины, быстрыми обходными манёврами. Русы, при отсутствии конницы в составе войска, были готовы в каждый момент занять круговую оборону и встретить лохматых всадников с неизменными луками на щиты с любой стороны.
Лучники были и в составе дружины, да такие, что пробивали полный доспех на двухстах шагах! Тяжёлые луки превосходили по дальности таковые же хазарские как минимум на полсотни-сотню шагов, и степняки об том прекрасно знали, делая упор на внезапность, когда всадники вдруг оказывались прямо перед ничего не подозревающим врагом и, осыпав его градом стрел, брали неприятели «на саблю», врезаясь в ряды не успевшего выстроиться к бою супротивника подобно тому, как степной волк вгрызается в холку барана.
Единственной защитой от такого приёма оставалась только тщательная и постоянная разведка месторасположения хазар. В честно бою — меч в меч — русичам не было равных, и победить даже столь малое войско Ярополка эти степные всадники могли бы только имея численный перевес как минимум пять к одному. Но такого шанса воевода не собирался им давать.

К вечеру дружина подошла к берегу небольшой речки Ветрянки, одному из малых притоков далёкого Днепра, несущего свои воды где-то за сотню дневных переходов на Вертовик . Ветрянка с виду была речкой доброй, безо всякой подлости в виде омутов и нежданных перекатов. Правый её берег, на который вышло войско, был низменным, с длинной песчаной косой, противоположный, левый, возвышался относительно невысоким обрывом, поросшим не слишком густым березняком. Ярополк приказал становиться лагерем на небольшой поляне в виду берега, а разведчиков послал к реке, дабы выявить возможные броды, да не один, а, на всякий случай, ещё пару вверх и вниз по течению.
Белояр выделил в разведку от своего десятка Волчка, так как паря славился острым взглядом, известной ловкостью и умением передвигаться скрытно.
Тихомир, успевший споро нарубить в ближайшем перелеске сушняка, уже разводил огонь в наспех сложенном из прибрежного песчаника очаге, воду в котле уже приволокли Вольга и Добран, остальные развязывали походные котомки, выкладывая на чистую холстину всё, что могло пойти на приготовления ужина. Ещё на переходе Волчок заявил, что вечерний суп будет такой, «…что пальчики не просто оближите, а проглотите на закуску», и теперь дружинники потирали ладони в предвкушении знатной трапезы, ибо Волчок свалился своими поварскими умениями.
И правда, тот, едва вернувшись с вылазки к реке и доложившись десятнику о двух вполне пригодных для переправы через реку местах, сразу же приступил к котлу, а Белояр отправился докладывать Ярополку результаты разведки.
У костра воеводы уже собрались сотники и десятники, горячо обсуждая, как утром переходить речку. После бурного спора порешили-таки идти двумя отрядами по левому и по правому броду одновременно. Но сначала, ещё до восхода Ярила, переправить на левый берег по две сотни на каждый брод с тем, чтобы те захватили часть берега на несколько десятков шагов вглубь и закрепились там, создав секреты с мечниками и лучниками, дабы избежать внезапного нападения ворогов.
Для этого Ярополк выделил десяток Белояра в том числе, приказав его воинам ужинать наскоро и ложиться спать, дабы отдых был полноценным, ибо силы его людям понадобятся поутру великие.
Вернувшись к костру, десятник застал своих друзей-соратников за яростным спором. Зацепились языками обычно хмурый и немногословный Вольга и вечно неугомонный спорщик Волчок. Суть разногласий была, как сразу уловил Белояр, в том, почто князь погнал столь невеликое войско в самое сердце Хазарии, обрекая тем самым на гибель своих лучших воинов. По которыми Волчок, само собой, подразумевал и себя. Вольга же, со свойственной ему степенностью и обстоятельностью пояснял, что большому войску не с руки бегать по полям да лесам в поисках степняков, и вообще странно, что такая орда, двигаясь смертоносной волной по землям русским и не встречая сколько-нибудь серьёзного сопротивления, вдруг остановилась в этом пределе и не сдвинулась уже вот год как вперёд ни на один пеший переход. Непонятно это, а всё непонятное — опасно…
Белояр слушал спорщиков вполуха, а сам между тем мотал на ус… После того, что он услышал от самого Ярополка, предмет спора становился для него слишком важным, чтобы пропустить хоть слова из того, что произнесено было подле костра.
А тем временем дружинники отобедали, котлы были перемыты в реке, выставлены караулы, и воины принялись готовиться к ночлегу.
Белояр по установившейся привычке проверил оружие у своего десятка, слегка пожурил Добрана за неначищенный меч (хотя, по чести, в порядке у того всё было, но старшому виднее, не стоит давать воинам слабины в походе), отправил Тихомира в охранение вместе с витязями из других десятков. Разложил плащ и уже собирался завернуться в него, как кто-то слегка потрепал его по правому плечу. Десятник вскинулся — рядом стоял Колун, вестовой от самого воеводы.
— Десятник, Яромир просит немедленно проследовать к его костру. Вести есть…
— Добрые хоть вести? — проворчал, поднимаясь, Белояр. Колун развёл руками.
— А мне не докладали, паря, — вестовой вздохнул. — Но навряд ли добрые, те и до утра подождали бы.
Колун двинулся в сторону костра Яромира, Белояр последовал за ним. В сутулой спине шествовавшего впереди Колуна угадывалась недюжинная сила, хотя бывший ратник уже несколько лет как ходил в вестовых. В сече с хазарами пять лет назад получил он множество тягостных ран, прикрывая самого князя, и тот, в память о подвиге воина, назначил его вестовым при Яромире. Старому ратнику некуда было идти: избу его пожгли хазаре, семью тогда же частью истребили, частью погнали в полон. И была в том ратнике такая лютая ненависть к захватчикам, что останься он наедине с собой, без любимого дела, просто лишил бы себя жизни, хоть такое и против законов Сварога . Князь прочувствовал это и оставил ратника при деле княжеском.
Яромир сидел у огня, глядя, как жёлтые языки его пожирают берёзовые поленья. При виде Белояра встряхнулся, жестом указал десятнику на место супротив себя, одновременно отпуская Колуна. Протянул Белояру чашу с отваром мяты и иных трав с явным ароматом свежего мёда.
«Потап!» — вспомнилось Белояру. Правая рука воеводы, сотник Потап был знатным бортником, всегда мечтал иметь свою пасеку, но служба дружинная не оставляла для этого времени. И тогда сотник стал удовлетворять свою страсть, выискивая медовые места вблизи стоянок отряда. И почти всегда стол воеводы-бортника ломился от дикого мёда…
Десятник отпил степенно, горячее питьё приятной волной скользнуло в груди, желудок отозвался восторженным спазмом. На походе такое питьё было уже лакомством, достойным самого князя.
— Слушаю тебя, воевода, — выдержав соответствующую его понятиям о приличиях паузу, сказал Белояр. Яромир отставил в сторону чашу, вытер губы обрезком ткани, некоторое время молчал. Потом произнёс:
— Только что наши лазутчики встретили человека, он направлялся в наш лагерь.
— Хазарин?
— Нет, русич, из земель, что под хазарами. Он принёс дурную весть: в их местах стали пропадать люди.
Белояр насторожился:
— То есть как — пропадать? Их угоняли в полон? Резали и закапывали за околицей деревень?
Ярополк тяжело покачал головой.
— Нет, Белояр, в том-то и дело, что не всё так просто… Он говорит, что мужики и бабы, да и дитятки малые исчезали без следа. Пойдёт, скажем, жинка по ягоды, да и сгинет. Находили туесок, даже следы на траве примятой. И — всё… Уже более пяти десятков людей пропало. И это при том, что отрядов хазарских в округе не наблюдали.
— Морок Велеса  какой-то, — пробормотал потрясённый десятник. Воевода кивнул.
— Не иначе как. Но нам надобно разобраться, что там да как. Мы останемся здесь на днёвку, а ты со своим десятком заутро выдвигайся к той деревне, человек проводит. Посмотри на месте, что там да как. Вернёшься — доложишь. Видится мне, дело, по которому послали нашу дружину, связано как-то с тем, что творится в деревне. И, главное, будьте настороже. Мы вступаем в Сумеречные Земли . Здесь нет друзей, а враги повсюду. Ступай, отдохни. Вставать рано.
Белояр вздохнул и поднялся.
— Не хочу пугаться попреж дела… Утро вечера мудрёнее.

Глава 2. Деревня теней

Околдован путник мой,
Будет мне служить одной.
Он забыл, зачем пришёл,
Счастье здесь своё нашёл...
«Ветер воды»

Белояр во все глаза смотрел на деревню, что уютно расположилась в распадке, подле леса, у самого края большого тёмного озера. Домов там было с полсотни или даже больше, отсюда, с холма на расстоянии в полверсты было и не разглядеть: часть деревни терялась за выступом леса, который подходил к самой деревенской околице. Что само по себе было странно, люди всегда старались оставлять между жильём и лесом или болотом пустое пространство — поляну там или луг, чтобы нечисть или враг какой не смогли незаметно прокрасться к обители человеческой.
Рядом шумно почесался Волчок. Он накануне вляпался в лесу в куст чертополоха, когда пытался самостоятельно выискать медовую борть или дупло. Исцарапавшись донельзя, теперь парень только тихонько ругался сквозь зубы, но терпел и чесал порезы, нанесённые колючками, похожими на маленькие острые иглы. Но молчал.
— Что мыслишь? — задал наконец ему вопрос Белояр, оторвавшись от созерцания потемневших от времени рубленых изб. Волчок крякнул, одёрнул рубаху, покачал головой.
— Не видать отсюдова ничего. В деревню идти нужно. Иначе никак.
Белояр и сам это понял, и повернулся в лежащему слева тому самому проводнику, Ерёме.
— А ты что скажешь, селянин? Отчего так тихо в домах? Ни скотина не мычит, ни петух не кликнется? Да и земляков твоих что-то я не различаю между тынов.
Ерёма, кряжистый мужик, по всему — крестьянин, повернул к Белояру усталое недовольное лицо.
— Нечего мне сказывать. Когда уходил — на месте все были. Мужики при деле, бабы тоже. Кто пропал — тот пропал, закон Леса. Походили, поискали, поплакали, меня вот к воеводе вашему отрядили. А что произошло за энту ночь — ведать не ведаю!
Белояр кивнул, настроение окончательно испортилось. Он хмуро бросил Волчку:
— Облачайся в доспех, парень, чую я, не след к домам идти голышом. Не доброе это место.
Волчок, как ни странно, возражать не стал, отполз подальше, вскочил и бросился к поляне, где оставался остальной десяток. Белояр наклонился к Ерёме:
— Останешься здесь, присматривай за деревней. Не нравится мне эта тишина. Я пока за своими.
Он тоже ползком достиг леса и поднялся на ноги лишь оказавшись за первым подлеском. Лёгким бегом устремился к лагерю.
Воины уже вовсю готовились к выходу. Все почти облачились в доспехи, за утро Тихомир поправил мечи, кому надо, ремни на доспехах были подогнаны, Вольга лично поверил это, кивнув удовлетворённо. Белояр подошёл к Радосвету, который в десятке традиционно отвечал за обувку, кивнул в сторону Тихомира:
— Справил ему обувку-то?
Радосвет только усмехнулся.
— Справил, как ни справить… Одному дивлюсь я, Белояр, он такой здоровый, дуб колесом согнёт, а стесняется о простом спросить, как де;вица красная!
Белояр тихо, чтобы не услышал Тихомир, рассмеялся.
— Есть за ним такое… Но зато каков кузнец! Вся дружина вкупе с отроками нам уже обзавидовалась, а он никому не отказывает, только успевает молотом на привале махать!
— Да уж, — хмыкнул Радосвет, — силушкой его Сварог не обделил. Намедни в деревушке — помнишь, проходили уже ближе к ночи? — он помог крестьянину телегу из грязи вытащить? И того не понимаю, где тот-грязь-то нашёл, уже тридевять дней дождя не было? Так наш малыш просто ухватил телегу за передок, да и выволок из колеи! А до него такое не под силу оказалось четырём битюгам! Воистину, богатыря у нас в десятке растим, вот поверь мне на слово! Ещё увидишь, как мои слова оправдаются.
— Только рад буду, — отмахнулся Белояр. — Выступать пора, становись в строй.

В деревню вступили с Полуночника , шли плотной командой, чтобы в случае нападения мгновенно сбить «ежа» — прикрыться со всех сторон и свержу щитами, выставив наружу длинные копья. Но пока не было слышно ни звука. Солнце уже неуклонно поднималось к полудню, в близком лечу щебетали птицы, где-то справа заводил свою дробь дятел. А из деревни так и не было слышно ни звука, присущего человеческому жилью.
Доносились запахи хлева, молока, куриного помёта… Но ни квохтанья куриц, ни мычания коров, ни детских выкриков по-прежнему не доносилось из словно бы притаившихся двориков. Белояр знаком подозвал Ерёму:
— Подскажи-ка нам, друг ситный, куда твои селяне подевались?
Ерёма аж съёжился под пристальным взглядом десятника, глазки его забегали, он взирал на запустелые дома с каким-то животным ужасом, плечи его тряслись, как в лихоманке, по лбу из-под лихо заломленной на бок шапки катились крупные градины пота.
— Клянусь Велесом , десятник, сам не понимаю, что тут случилось после моего ухода! Бабы с детишками пропадали — да, то было, но, когда меня всей деревней к вам за подмогой отправляли, наши все тутова были!
Белояр поднял руку, призывая к вниманию. Воины тут же собрались подле него.
— Значицца так, братцы… Идём плотно, плечо к плечу. Озираем все стороны. Кто что подметит — тут же знак остальным. На вдруг появившихся ворогов сорви голову не бросаемся, всё делаем вместе. А теперича, други, пошли понемногу… С нами Сварог…
И двинулся вдоль улицы, держа меч наизготовку. Остальные пристроились правее и левее его, щитами прикрывая невеликую колонну. Двигались след в след, не спуская глаз с разверзнутых окон, чёрными пятнами зиявших с фасадов. Гнетущая тишина, изредка нарушаемая шелестом ветра в кронах деревьев, словно бы опустилась пологом на деревню, отрезая её от остального, рвущегося навстречу весне мира.
— Впереди, — скорее выдохнул, чем произнёс Волчок. Белояр пригляделся и рассмотрел прямо посередине дороги какое-то чёрное пятно. Подняв руки, призывая всех остановиться, он кивнул Тихомиру, и тот приблизился.
— За мной иди, остальным — тут ждать, — Белояр поправил шелом и осторожно, почти на цыпочках направился к этой новой загадке. Тихомир прикрывал спину, постоянно оглядывая соседние подворья. Но деревня по-прежнему была тиха и безмолвна.
Странное пятно было размером с конскую голову, почти правильной круглой формы, на вид походило на кострище, да и запахи от него шли весьма схожие: пахло палёным деревом, сожжённой травой и ещё чем-то приторно-сладким, знакомым, но отдалённо… Белояр повернулся к кузнецу:
— Что скажешь, Тихомир?
Тот сдвинул шелом на затылок, потёр потный лоб латной рукавицей…
— Непонятно, батя… Пахнет горелым мясом, по-моему, человеческим…
Теперь вспомнил и Белояр! Да, так пахли те деревни, сожжённые врагом вместе с жителями, которых запирали в амбаре или доме старейшины, а двери заколачивали, после чего поджигали… Долго ещё над пепелищами теми стоял приторно-сладкий дух, очень похожий на тот, что исходил от этого пятна.
Тихомир наклонился и пальцем поворошил пепел…
— Это был человек, — хрипло произнёс он. И поднял металлический кружок — изображение Ярила, медальон, когда-то висевший на ремешке или верёвочке, которая сгорела вместе с хозяином амулета. Белояр поперхнулся, закашлялся… потом махнул рукой остальным, те поспешно подошли.
— Это всё, что осталось от одного из поселенцев, — он протянул на всеобщее обозрение амулет. — Я не знаю, что здесь произошло, но так сжечь человека можно только с помощью сильного, я сказал бы даже — очень сильного колдовства! Сейчас всем разойтись по деревне, ищем всё, что осталось от её жителей: амулеты, обереги, украшения… Нам нужно понять, все ли здесь погибли, или кого-то утащили в полон? А ещё ищите следы. Любые следы чужих людей. Не оставить следов невозможно, вы все это знаете. Дело идёт к полудню, дни ещё пока коротки… Поспешаем.

В течение часа дружинники нашли ещё насколько пепелищ, причём, в одном месте, судя по всему, сожжена была целая семья. Но что самое интересное, так это то, что на всю деревню нашлись едва ли я пяток следов посторонних людей. То, что это именно чужаки, однозначно заявил Волчок, который читал следы столь же хорошо, сколь предсказывал погоду.
— Белояр, поверь, это точно были пришлые! Смотри: обувка справная, но не изношенная почти, подошва мягкая, такие чувяки шьют у печенегов и хазар, их надевают мокрыми на ногу и так оставляют сушить. Тогда обувь становится точно по размеру ноги, в таких чувяках можно по горам, и по лесам бесшумно скользить. Поверь мне, пластуны  это вражьи, чем хошь клянусь!
Белояр верил ему. Волчок не ошибался: ручиси носили сапоги или калиги , и те оставляли совсем другие следы.
— А ещё, — продолжил Волчок, сбавив голос, — я нашёл пару совсем других отпечатков… Словно бы и калиги, но какие-то странные, более узкие, носы длинные, загнутые вверх. И, судя по глубине следов, носили обувь это подростки или…
Белояр внимательно посмотрел на разведчика, тот словно бы смутился.
— Говори, чего уж недоговаривать? Мало мы тут чудно;го насмотрелись?
— Или — женщины, — сказал, словно выдохнул дружинник и потупился. Десятник понял, отчего смутился Волчок: представить, что в хазарской орде могут оказаться женщины, было немыслимо. Кочевники презирали даже собственных жён, а уж представить, что кто-то посылал в чужую деревню таинственных воительниц было и вовсе невозможно! Но как тогда иначе можно было объяснить столь странные отпечатки на огороде у крайней избы?
Отправившись с Волчком, Белояр сам осмотрел пару десятков следов, которые вели от околицы леса к тыну и обратно. Словно бы кто-то вышел из чащи, приблизился к самой границе деревни, постоял малость, посмотрел на несколько изб, притулившихся подле самого леса, да и пошёл прочь своей дорогой. При этом неизвестный гость даже не подумал замести за собой следы своего пребывания. Это могло говорить только о том, что незваные посетители не боялись, что жители деревни кому-то расскажут об их визите. И, следовательно, были уверены, что в поселении никого в живых не останется.
Чужие по окрестностям деревень не ходят, подумалось вдруг Белояру. Издревле Лес был чуждым для человека, хотя и кормил его исправно. Не зря сказывают бабки вечерами отрокам про лешего, кикимор болотных, бабу-Ягу, о прочей лесной нечисти. Одно дело в лес идти воинам, каждый из которых храним родовым оберегом, но совсем другое бродить там девицам и мальцам, у которых на губах молоко не обсохло. Нет у них ещё той силушки, разума того, чтобы понять, что в лесу есть польза, а что — смерть.
У околицы этой деревни могли явиться только вороги, хазары там или ещё кто, толпа лихих людей, к примеру. Или, действительно, нечисть какая. Но ведь кто-то же испепелил жителей огнём смертным? А с тем, кто обладает такой силы колдовством, лучше дела не иметь.
Белояр сдвинул шелом на затылок, вытер латной рукавицей пот и поправил головной убор. Ярило пекло уже вовсю. И это Весна, подумалось ему. Он ещё раз внимательно огляделся, цепкий взгляд бойца скользил по домам, траве, кустарнику на лесной опушке. Что-то запнуло мозг, привлекло внимание, но что именно, он сразу вот так сообразить не мог. И потому замер в неподвижности, лишь глаза внимательно ощупывали окрестности.
Рядом так же замер Волчок, тот вообще славился своей «чуйкой». Ноздри его длинного носа пришли в движение, глаза словно бы остекленели: разведчик прислушивался к чуждым звукам и запахам. Десятник одними лишь глазами спросил: «Что там?». И получил ответ, столь же безмолвный: «Враг!». Белояр перехватил поудобнее клинок и облизал сразу же пересохшие губы. Где-то в глубине сознания возникло и стало разрастаться странное ощущение, всегда испытываемое им перед началом битвы: словно бы огненный комок возникал где-то внизу живота и, бешено вращаясь, отправлял он по жилам волны пламени, отчего мышцы приобретали силу и мощь такие, что, казалось, воин был в состоянии одним ударом своего кладенца перерубить тысячелетний дуб. Глаза обретали орлиную зоркость, слух обострялся до того, что давал способность услышать крадущегося печенега за сто шагов, шелест ветвей в соседнем перелеске, плеск карася в дальнем пруду… Не понимал умом Белояр, откуда эти способности взялись, да, если честно, и не задавался особо этими вопросами, да и к чему, если всё только в помощь?
Справа и сзади пристроился Тихомир, в руке его, вместо привычного всем меча, был увесистый молот, которым воин-кузнец крошил хазарские головы почём зря. Плечом к плечу с ним встал Радосвет, крепкий малый двадцати лет от роду, родом как раз из Ладоги. Родителей его порубили в знаменательный набег, с поры той будущий вой мечтал отомстить убивцам, для чего денно и нощно тренировал тело и разум, стремясь стать витязем. Мечом своим, который Радосвет ласково прозвал «Орликом», дружинник покрошил уже немало поганых; ловкий и вёрткий, он врубался в самую гущу вражеской орды и рубил нещадно, отдаваясь всецело на волю битвы. И хоть почти после каждого боя приходилось ему справлять себе новый щит и латать посечённую вражьими клинками кольчугу, он умудрялся каким-то непостижимым образом не получать не одной царапины. А ещё он был знатным скорняком и сапожником, латал сапоги и калиги всему десятку, причём делал это с неизменным удовольствием и тщанием.
Подле него поигрывал палицей северянин Одинец , которому имечко подходило как нельзя лучше. Нелюдимый, малоразговорчивый, постоянно погруженный в себя, он оживал только в преддверии схватки. Казалось, что вся его жизнь проходит от битвы до битвы, остальное время он воспринимает только как досадные перерывы. Никогда он не принимал участие в общих разговорах у кострища, никогда не рассказывал о своём житье-бытье там, за пределами княжеской дружины. Хотя, когда они останавливались на долгий зимний постой близ палат княжеских, Одинец исчезал куда-нибудь на неделю-другую, возвращаясь к сроку ещё более хмурый, нежели прежде. Но бился воин всегда как в последний раз, был ловок и мастеровит в воинской науке, силушку имел недюжинную и, казалось, вполне мог бы забороть самого Тихомира, если бы пожелал. Но ко всем мужицким игрищам был Одинец абсолютно равнодушен, и поэтому никто не смог ни разу проверить этого по жизни.
Вольга прикрывал всех с тыла, остальные четверо дружинников — Падун, Ивор, Шумило и Живко — рассредоточились и внимательно смотрели по сторонам: абы кто оттуда не пришёл.
— Что чуешь? — почти выдохнул Белояр. Волчок помотал головой, словно отгоняя наваждение:
— Не пойму чего-то, десятник… Вроде, как и чую нежить какую рядом, а с другой стороны, навроде, как и далече она…
— Нежить? — недоверчиво переспросил Вольга. — Ты ничего не путаешь, малый? Откедова ей взяться среди бела дня?
Волчок недовольно повёл плечами: он терпеть не мог, когда кто-то сомневался в его словах. Сказал — нежить, знать, имел на то основания. Но вслух ничего не произнёс.
— Ну, если неча больше сказать умного, — буркнул Белояр, — тогда пошли к лесу. Всё само собой разрешится.
Тихомир, отлично слышавший лёгкую перепалку, только головой помотал, он не любил, когда что-то решалось второпях. Был он рассудителен и вдумчив в поступках.
Дружинники сбили строй, Ерёма остался у крайнего тына, снял с головы шапку, теребил её и широко открытыми глазами наблюдал, как десяток приближается к тёмной границе леса. И когда до чахлого первого подлеска оставалось с пару десятков шагов, из лесной чащи раздался неистовый хохот, от которого у крестьянина могильный холод сковал спину, а редкие волосы на голове стали подниматься дыбом!
Вскинулись и дружинники, набычились, выставили перед собой высокие щиты с бронзовыми умбонами , кисти побелели под латными рукавицами, сжимая рукояти оружия. Белояр махнул мечом, десяток сбил щиты в плотную линию и — вовремя!
Из кустов с треском выскочило полтора десятка одетых в лохмотья, вооружённых мечами и алебардами людей. Вот так вот, сразу, десятник даже и не смог определить, кто это, настолько быстро всё произошло! Нападавшие врезались в строй дружинников, нанесли первые удары, которые пришлись в щиты и — реже — в доспехи воинов, в ответ русичи дружно сделали шаг вперёд и атаковали противника. Слитно взлетели вверх клинки и громадный молот, врубились кто в мягкую и тёплую плоть, сразу же откликнувшуюся криками боли и алыми фонтанами из перерубленных вен и артерий, кто встретил достойный отпор в виде изогнутого, необычной заточки меча. Уже рухнули на ещё жухлую весеннюю траву первые тела, второй удар десятка отбросил нападавших обратно к лесу, но тут из чащобы полетели чёрные стрелы со знакомым хазарским оперением!
— Смотреть! — рявкнул десятник, и пять щитов взметнулись вверх, создавая людям деревянную крышу, в которую тут же застучали наконечники стрел. Когда смертоносный град стих, Белояр приказал:
— Обрубить древка!
Взмахами мечей воины обрубили стрелы, застрявшие в щитах, Волчок сбил три стрелы со щита Тихомира, пока тот своим молотом просто сносил возникавших перед ним хазар.
— Сзади! — неистово крикнул Падун и в широком замахе снёс голову громадному басурманину, который уже вознамерился было воткнуть свою алебарду в спину Белояру. Разбрызгивая красные капли, голова с застывшем в ужасной маске смерти лицом покатилась кошмарной колодой под ноги нападавшим, которые в ужасе шарахнулись в стороны, на мгновение давая отряду передышку и возможность перестроить ряды, отпустив в тылы тех, кто подустал.
— Щиты сомкнуть, — прохрипел десятник, и снова перед нападавшими встала незыблемая стена дерева, укреплённого бронзовыми накладками.
— Что-то их много, — буркнул Вольга, успевая стереть под со лба и шеи. — Боюсь, не сдюжим мы, если они ещё пару раз в атаку вот так, всем скопом повалят.
— Сдюжим, — хмыкнул Титомир, глядя на нападавших поверх щита горящим взглядом. — Да и не нападают они по-серьёзному, так, дуркуют… Смотри, Белояр, они даже и не спешат нападать снова, будто ждут чего-то.
Белояр кивнул. Он тоже не понимал, чего тянут кочевники. Их было втрое больше, и они в любой момент могут раствориться в лесной чаще… Но они медлят, держат отряд на расстоянии пики или длинного выпада меча. Хотя, и потери они понесли несерьёзные, к тому же, кто знает, сколько их там ещё, в лесу этом?
— Что-то здесь не так, — коротко бросил Шумило, сопя и потирая нос, по которому один из нападавших успел заехать кулаком. Нос ратника стал лиловым и неистово распух, чем приводил его владельца в тихую ярость. — Нужно хоть одного живым прихватить да порасспросить с прилежанием…
— Нам бы хоть кому живым ноги унесть, — с присущим ему оптимизмом откликнулся красавчик Ивор. За лёгкий характер и острый язык любили его девки, по что имел десяток не раз мужские разговоры с крестьянами тех сёл, где приходилось задержаться на постой. — Эвона как они на нас бельмами зыркают!
Время от времени то один, то другой басурманин выскакивали из общей кучи и пытались нанести удар в разрез между щитами, но дружинники не теряли бдительность, и попытки все оказывались тщетными. Но так долго продолжаться не могло, пора было либо отступать в деревню и там закрепляться, либо нападать и заканчивать начатое. И тут Шумило, крякнув «дайте-ка мне место!», вдруг резко опустил щит и, сорвав с пояса длинный аркан, который неизменно носил с собой, лихо крутнул его над головой и бросил во вражескую гурьбу.
Кто-то истошно заорал, произошло беспорядочное шевеление в толпе, а Шумило уже волок по мокрой траве к себе схваченного ремённой петлёй поперёк тела трепыхающегося хазарина.
— За строй его, — крикнул Белояр, краем глаза увидев, как на голову бедолаги опускается кулак Одинца. Он успел отразить своим щитом случайный удар копья, но потом в лесу вдруг раздался такой неистовый вой, что десятник рухнул на колени, кривясь от адской боли и зажимая ладонями уши… Рядом падали его сотоварищи, катаясь по траве с гримасами боли на обезображенных страхом лицах. А сквозь стволы леса прямо им в лица полыхнуло ослепительное пламя…

 
Глава 3. Древняя Мара

Такие чудеса, что дыбом волоса.
Русская пословица

Вспышку Белояр уловил за мгновение до того, как пришло осознание, что это — смерть и его, и его отряда. Он выкрикнул во всю мощь своих лёгких, не надеясь, впрочем, на то, что кто-то услышит, а уж тем более выполним команду:
— Ложись!
И сам рухнул лицом в мокрую траву…
Дружинники скорее внутренним чутьём, нежели слухом уловили приказ десятника, повалились кулями следом, прикрывая голову руками, только проводник Ерёма остался стоять столбом, глядя на то, как из темноты девственного леса выплывает, тянется к нему призрачное облако неведомой мари, чем-то напоминающее утренний туман над болотом.
Истерично вскрикнули хазаре, те, что не успели увернуться от бестелесного касания неведомой магии, на их месте вспыхивали и тут же угасали оранжевые столбики пламени. Ерёма видел, как к нему приближается сама Смерть в пламенном обличье, но ничего не мог с собой поделать. Лёгкая, как дуновение утреннего ветерка, полупрозрачная вуаль коснулась последнего кочевника, обратив его в огненный столп, и вдруг замерла, не долетев до крестьянина каких-то пару саженей… Плеснула радугой искр — и опала…
И Ерёма, закатив глаза, тоже в беспамятстве мешком сполз на траву там, где и стоял…

Первым рискнул приподнять голову Волчок. Ему всегда не терпелось больше других то ли в силу возраста, то ли из-за своего беспокойного характера. Встав на четвереньки, разведчик быстро окинул взглядом окрестности, присвистнул:
— Эки дела…
Остальные тоже принялись подниматься, оправлять сброю , переглядываться, чтобы убедиться, что все целы. К удивлению Белояра, целы оказались все, даже горе-проводник избежал удара странным колдовством, а что это именно чьи-то тёмные чары, десятник не сомневался.
— Тихомир, — окликнул он гиганта, — пройдитесь-ка с Вольгой окрест, посмотрите, что тут было, кто на нас чары пытался наслать… Должны были остаться следы.
— Эй, десятник, — окликнул от самого края леса Одинец, — глянь-ка, что тут сотворилось…
Когда Белояр подошёл, то удивлённо крякнул: там, где ещё несколько мгновений назад стояли хазарские воины, были только кучки пепла вроде тех, что они нашли утром, когда входили в деревню. Кусты вокруг были опалены каким-то просто неистовым огнём. Ветви обуглены, словно бы здесь бушевал лесной пожар наподобие тех, что в жаркую пору подпаляют торфяники и не затухают, тлеют до зимних холодов.
— Ох, матушки мои, — донеслось откуда-то с крайнего огорода, дружинники обернулись и увидели выкарабкивающегося из зарослей крапивы трясущегося, с перекошенным от ужаса лицом Ерёму. Падун, оказавшийся к проводнику всех ближе, с усмешкой протянул ему руку, помогая явиться на свет Божий.
Белояр подошёл к нему, внимательно осмотрел. Убедившись, что, как и остальные, Ерёма не получил видимых увечий, десятник буркнул:
— И что это было? Ты знаешь, человек?
Ерёма энергично замотал головой. Отчего из его всклокоченных косм м бороды полетели в стороны прошлогодние прелые листья.
— Вижу в первый раз, клянусь Велесом! Нечистые это дела, как и пропажа всех в нашей деревне…
— Ну, куда народ подевался, мне-то теперь ведомо, — Белояр мотнул головой в сторону леса, на опушке которого темнели пятна пепла — всё, что осталось от не слишком расторопных разбойников. — А вот кто наслал на деревню, да и на нас эту нечисть, нам ещё разбираться предстоит. Сам-то что думаешь, селянин? Допрежь случалась у вас такая напасть?
Ерёма опять замотал головой.
— Нет, чтоб мне провалиться на месте, княжий человек!  Даже староста наш, Радослав, как первые двое пропали, сразу же меня к вам снарядил, благо, узнали мы, что дружина княжья в наших местах заночевала…
Белояр покивал, поправил перевязь щита, закинул его за спину, меч, однако, в ножны убирать не стал.
— А где тот басурманин, коего Шумило на аркане приволок? — вдруг вспомнил он. Обернулся к десятку. Шумило, неожиданно смущённый, вышел вперёд и протянул десятнику обгоревший конец кожаного ремня.
— Вот, — дружинник понурился. — Всё что от ирода осталось… Хотел бежать, когда мы все в траву мордами полегли, да под проклятый огонь попал. Токмо чува;ки и остались…
Белояр покачал головой, взял из рук дружинника остатки аркана, внимательно осмотрел, даже принюхался. Отбросил в сторону. Вздохнул.
— Вот что, братья, — обернулся он к собравшимся подле него дружинникам, — хочу с вами совет держать… Дело своё мы сделали, теперь знаем, что прав волхв оказался: большая беда надвигается на наши земли, и это не хазарская немочь, с ними мы бились и биться будем, не привыкать. А что вот с нечестью этой делать, я пока ума не приложу…
— Не бери в голову, Белояр, — вставил свои гроши в разговор Вольга. — С такой напастью, по ходу, никто пока не стакнулся. Мы хоть выжили — и то хлеб, намедни вон деревенскому люду так и вообще не повезло.
Десятник покачал головой.
— Так что, други, делать будем? Возвращаемся ни с чем к войску или идём дальше, чтобы самим всё доподлинно разведать?
Воины переглянулись, по неровному строю прокатился лёгкий ропот, потом за всех ответствовал Вольга:
— А как скажешь, брат… Но Ярополку-воеводе и волхву Милославу надобно знать, что тут случилось, и куда подевался его самый отчаянный десяток… Негоже самоуправством заниматься, нас за такое по голове не погладят, поверь…
Бойцы одобрительно загудели. Порядок в войске любили.
Белояр кивнул.
— Славно, что в главном мы сходимся. Для начала всю округу обшарим, постараемся следы отыскать этого лиха, что нас чуть к Велесу не отправило… Ну, а после… Предлагаю послать гонцом к воеводе Ерёму, пусть расскажет о том, что тут произошло, может, чего и от себя добавит. А мы отдохнём и дальше двинемся.
Вольга выступил вперёд и поднял руку, взоры всех сразу же обратились к нему.
— Я так мыслю, что не след нам горячку пороть… К Ярополку надобно послать двоих: Ерёму, само собой, и, к примеру, и я сам с ним пойду. Мы не только доложим воеводе, что да как, но ещё и приведём лошадей — основных да подменных: и самим будет проще верхом землю мерить, да и доспехи ловчее на лошадей навьючить, кто знает, сколь далеко зайти придётся. Заодно и сторону эту разведаем, не помню, чтобы кто-то в те земли из наших хаживал. Пяток вязанок стрел на первое время нужно прихватить… Харч-то по деревне пособирайте, так как некогда нам будет охотой да рыбалкой перебиваться поначалу. А посланник княжий пусть делами своими занимается, на мелочи не отвлекаясь. Верно говорю, братцы?
Довольный рёв был ему ответом. Волга повернулся к Белояру:
— Как тебе мой план, десятник?
Белояр кивнул.
— Подходяще. А ты уверен, что мы следы той нежити отыщем?
— А то! — расхохотался Вольга. — У нас один Волчок своры собак стоит, да ещё и мы поднапряжёмся. Искать будем во все стороны, глядишь — и попадётся рыбка в сети! Доспехи в обоз, сами налегке — что может быть лучше? Длиннее переходы, больше разведаем, меньше времени уйдёт на всё. Верно я говорю, вои? — обернулся он к остальным.
Ответом ему было дружное «Да, Вольга, истину глаголишь!». На том и порешили.

Гонцы отправились в дорогу сразу после обеда. Остальные принялись заниматься подготовкой к походу. Белояр выставил четверых в охранение, Одинца и Волчка, как наиболее опытных следопытов, направил искать следы хазар и выяснить, откуда именно они сюда забрели. Особо его интересовали те две цепочки странных узких следов, ведущих в лес и из леса, но ещё по первому разу Волчок, осмотревший их с особым тщанием, заявил, что готов голову положить за то, что пропадают они в сорока шагах, в лесу. Словно тот, кто их оставил, вознёсся на небо. Было это странно, непонятно и, следовательно, опасно.
Сам Белояр вместе с Тихомиром принялся осматривать брошенные дома, подбирать провианта в дорогу. Нашлось в достатке муки, сушёного мяса, вяленой рыбы, даже хлебушком дружинники разжились. Посчитал десятник: получалось, что на пару недель ходу хватит продуктов, к тому же в отряде имелись справные охотники, будет им попозже работёнка, а то давно уже докучали, когда, мол, можно будет силки поставить или подстрелить какую-либо живность. Вот и пусть тешатся в своё удовольствие и на пользу остальным.
Нашлись и бредни добрые, речушек по пути полно намечается, значит, с рыбой тоже вопросов не встанет.
Подбежал Радосвет, придерживая своего «Орлика», чтобы не шибко бил по ногам. Белояр, только что вышедший из очередной избы, поставил на крыльцо мешок с просом, глянул на дружинника вопросительно.
— Что стряслось, отчего пост покинул?
— Там, у леса, со стороны болота который, Шумило нашёл вон чё…
Парень развязал торбу на поясе, достал какой-то предмет и протянул десятнику. Тот пригляделся и собирался было уже взять вещицу, чтобы рассмотреть получше, но тут выглянувший у него из-за плеча Тихомир вдруг страшно изменился в лице и, вывернувшись ужом, скользнул вперёд и резким ударом сбил находку с ладони Радосвета. Тот отшатнулся:
— Ты чего, с овина рухнул?!
Кузнец встал между нам и сотником:
— Ты откуда принёс эту дрянь?
— Так Шумило нашёл, возле болотной кочки лежала…
Белояр отодвинул Тихомира, склонился над находкой. Она представляла из себя с виду железный амулет, словно бы сделанный из переплетающихся змеек, очень тонкой работой, настолько, что даже чешуя на шкурах гадов была отчётлива различима. При том, что размером вещица была не больше мизинца, круглой и абсолютно чёрной.
— Тихомир, расскажи нам, что ведаешь об этой добыче?
Тихомир повернулся к Радосвету.
— Ты, смотрю, в латных рукавицах… Скажи, Шумило тоже их не снимал, когда подбирал это с земли?
Радосвет на мгновение задумался, потом просветлел лицом:
— В рукавицах был, точно помню, я ещё ему сказал настороже быть, чтобы не раздавил красоту такую… И что это, Тит?
Титомир нахмурился, что-то буркнул про себя… Но теперь уже Белояр решил всё выяснить до конца:
— Говори уж, коли начал… Мы здесь не в бирюльки играем, сам видишь, как всё оборачивается. Ну?
— Рассказывал мне один купец, пришедший из земель хазарских, что слухи хотят по тамошним местам: дескать, стали вымирать целые деревни в глубинке, в стороне от торговых трактов. Не помню уж, пропадали там люди, или изводил их какой мор… Только вот подле нескольких таких гиблых мест находили странные обереги, похожие на клубок переплетающихся змеек. И кто брал тот амулет в руки, умирал потом при странных обстоятельствах. Один утоп, хотя плавал получше карася, другой с лошади упал да голову отшиб. А слыл славным наездником. Третий сверзился со скамьи да голову расшиб, хотя брагой не баловался да ловок был, что твоя росомаха.
— Спасибо, Тихомир, славно службу знаешь, в таких походах нужно вниманием большим располагать, а ты, малый, к Шумиле сбегай, выясни, не касался ли он, случаем, этой гадости.
— Да, десятник, — Радосвет подобрался и бросился прочь. Белояр снял с пояса пустой кожаный кошель, вывернул наизнанку и, осторожно перехватив с земли вещицу, ловко опять мешочек вывернул обратно, затянув кожаные ремешки. — Вот так, воин, не только нам на поле брани, в лихой сече людей терять пристало, нынче подлая война идёт, она тоже свою жатву собирает. Выяснить бы только, кто это делает, что за напасть такая на наши земли притащилась?
— Выясним, десятник, обязательно выясним, — буркнул Тихомир, глядя исподлобья на Восток, словно думал найти там ответы.

Вольга с Ерёмой возвернулись на третий день, за это время дружинники успели не только осмотреть все избы, но и изготовиться к дороге. Были собраны и увязаны продукты, Одинец отыскал в сарае пару мотков крепкой доброй верёвки — вещи в дальнем походе весьма необходимой. Оружие селян решили не брать, железо было так себе, да и ковка, по мнению Тихомира, оставляла желать много лучшего. Но он прихватил из деревенской кузни новое прави;ло да кое-что по мелочи: теперь, когда гонцы привели полтора десятка справных лошадей, вопрос с избыточным весом отпадал сам собой.
За три дня разведчики облазили все окрестности, и теперь Белояр имел уже полное представление о том, что произошло в деревне. Но вот кто испепелил её жителей, по-прежнему оставалось загадкой.

— Вот, — Вольга передал Белояру полоску бересты с цепочкой знаков. — Грамота тебе от самого воеводы, мол даётся тебе княжеским велением право подпрягать в помощь любого, кто живёт под рукой князя нашего. Ну, чтобы не было затыка с продуктами или там с кормом для лошадей. Чай, государево дело вершим… Стрел прихватил пару вязанок, по полсотни в каждой, несколько луков да запасные тетивы, дратвы да кожи, обувку при случае починять…
— Постой-постой, дядька Вольга! — расхохотался десятник. — Да ты, почитай, на годину собрался в поход? К чему всё это?
Старый вояка хитро; прищурился:
— Эк ты поспешаешь всегда поперёк старших… Я ж ещё и не договорил даже!
Белояр покачал головой, усмехаясь, но сердце неожиданно кольнула раскалённая иголка в предчувствии недоброго. Он исподлобья глянул в нарочито безмятежное лицо старого дружинника.
— Что ещё Ярополк на словах передать просил? — вопросил с напускным спокойствием. Вольга руками развёл.
— Да ничего такого, что бы стоило внимания твоего… Разве что… Через три недели у Голого Камня надлежит тебе встретить и принять в отряд ещё четыре десятка, которые идут под началом варяга Гонты, а ты сам отныне уже не десятник, а сотник, ибо теперь тебе звание такое по рангу положено. Идти нам приказано далее, на Обедник , до тех пор, пока не разрешим мы, зачем Орда хазарская вдруг наступать перестала? Чего супостат задумал? Куда стали пропадать люди наши, кто жжёт деревни и городки? И мы все теперь выполняем Дело Кесарево, вот значицца как…
От новости такой бывшего теперь уже десятника просто столбняк пробил: Дело Кесарево! Это какая ж ответственность теперь на нём! Если приказ сей не исполнить в надлежащем виде, могут ведь на Вечевой площади при всём честном народе и голову с плеч снесть! Хотя, с другой стороны, и позволения ему теперь великие даны, в походе он едва ли не выше самого князя! Сам себе и господин, и судия, и воевода… От натужных мыслей оторвал развесёлый клич Волчка:
— Хвала новому сотнику Белояру! Качать его, братцы!
И не успел ещё сам новоиспечённый сотник осознать, что творится вокруг, как его вдруг подхватили сильные руки и вознесли куда-то вверх, прямо в синеву глубокого, бездонно-весеннего неба…

Когда Ярило скатилось за острую кромку леса, и на землю опустился бодрящий холод ранней весны, Белояр подошёл к костру Вольги и его приятелей — Одинца и Шумилы. К ним как-то прибился и Ивор, который ещё не завёл в десятке друзей, поскольку присоединился к ним прямо перед походом. Но со всеми парень сошёлся быстро, и от своих костров его никто не прогонял. И хотя Ивор был поразительно красив, чем вызывал лёгкую зависть Падуна, охочего до женщин и пиров, в нём с природной грацией сочеталось изумительная ловкость в обращении с мечом. Как-то он проговорился Волчку, что так владеть холодным оружием его научил покойный отец. Тот хаживал за моря с норманнами, многое повидал и поделился с сыном секретами боя северян. Это было близко к правде, Ивор действительно владел несколькими приёмами, которые были не в ходу у русичей. Радосвет уже даже изучил пару и весьма ловко повторял их своим Орликом.
Кивнув присутствующим, новоиспечённый сотник присел к костру, опустившись на большую колоду. Одинец придвинул ему миску с похлёбкой, Ивор протянул ломоть хлеба на чистой тряпице. Благодарно кивнув, Белояр принял угощение и, словно походя, поинтересовался у Вольги:
— А что, волхв Милован на словах ничего для лично меня не передавал?
Вольга отставил пустую миску, аккуратно вытер протянутым ему рушником губы и бороду, крякнул:
— Эк ты, сотник, и ловок под руку говорить… Вон, чуть рушник в костёр не выронил от нежданки… Передавал, как не передать, ежели ты, если посудить, за этим меня и посылал. Кстати, именно по его наущению воевода расщедрился аж на четыре десятка подмоги. Знает что-то старый мудрец, ох, ведает нечто нам, простым смертным не ведомое… Да только говорит околицей, сразу и не поймёшь.
— Не томи, говори уже, — Белояр к еде не прикасался, показывая, что сообщение важнее страстей телесных.
— А что говорить? Рассказали мы ему в подробностях, что да как тут было, так его изо всей этой галиматьи больше всего следы те, которые почти детские или женские, заинтересовали. И велел он передать, что во всём, скорее всего, замешана Мара…
— Мара? — голод всё-таки своё брал, и сотник отведал похлёбки… Она уже перетомилась на углях в ожидании, была наваристой и очень духовитой. — Что за Мара такая? Не слышал никогда.
Вольга кивнул:
— Знамо, не слышал. В наших краях её не видывали отродясь. Волхв говорит, что явилась она вместе с хазарами, но не в дружбе с ними, а как бы рядом, питается отбросами со стола кочевников.
— Это как? — Белояр аж ложку отложил, хотя есть хотелось выше меры.
Вольга предостерегающе вытянул руку:
— Погоди, сотник… Не спеши… Она питается не людьми, она… Милован пытался объяснить, да не совсем понял я… Она души людские пользует, этим и живёт. Кого коснётся её чёрное дыхание, тот словно бы куклой тряпичной становится… Пустой сосуд, ходит бесцельно, смотрит да не видит, слышит, но не понимает. Нежить, одним словом. И вот когда хазары деревню разоряют, приходит Мара, и высасывает души тех, кого в полон не забрали.
— А потом сжигает? — осторожно попытался дополнить Белояр, но Вольга только отмахнулся:
— Да нет! Я тоже пытался это втолковать волхву, но он оборвал меня. Пепел, говорит — это что-то совсем другое. Поэтому и попросил Милован Ярополка подмогу тебе послать. Говорит, там встретится такое, что десятком и лезть не стоит, только, мол, людей погубим. Нам в том походе сила нужна великая, не менее полусотни. И сам, говорит, к отряду Белояра пристану, позднее, у Голого Камня меня ждите. Вот так.
— Мара, — Белояр покачал головой. Только этой напасти не хватало! — Хорошо, а можно от неё как-то защититься? Заклинания, там, ворожба?
Вольга пожал громадными плечами.
— А как защититься от того, о чём не ведаешь? Волхву я задал такой вопрос, он руками развёл. Но, говорит, слышал, что огня она боится, не подходит туда, где света много. А после хазар в деревни заходит, потому как люди там слабые, горем побитые, нет у них силушки ей противиться.
— Так, стало быть, мы ей не по зубам, этой Маре? — вставил Ивор и широко улыбнулся. Улыбнулся и Белояр.
— Да уж, нас слабаками назвать ни у кого язык не повернётся… И вот что, замолчите на пару минут, дайте поесть вашего варева, весь день на ногах…

На утро отряд принялся готовиться к выходу. Снаряжение и продукты были заранее увязаны в тюки из плотной ткани, распределены по пяти лошадям. Из оружия дружинники оставили при себе ножи и щиты, которые забросили за спину, там же до боя успокоились и мечи. Волчок и Падун подобрали себе по луку, поскольку слыли мастерами стрельбы из него. Шумило приторочил к седлу ещё и длинный аркан, свёрнутый кольцами. Ерёма наотрез отказался оставаться в своей деревне, ему выделили небольшую кобылку из тех, что присмотрели в деревне, и вооружили там же прихваченным мечом, дескать, на раз отбиться хватит, а там уж остальные подоспеют. Не привыкший к оружию селянин пытался отказаться, но Вольга только глянул на него сурово, и Ерёма обречённо сунул оружие в добротные деревянные ножны на поясе, которые ему подобрал Тихомир. Выехали, едва Ярило вынырнуло из-за дальней кромки леса. В его лучах природа казалась ласковой и приветливой, птицы отошли от грохота битвы и завели свою привычную песню, где-то в глубине леса ухал филин, дятел оглашал окрестности гулкой дробью.
Природа оживала ото сна, холодная ночью земля слегка парила, пришлось накидывать тёплые плащи. И хотя хрупкого ледка на траве уже не наблюдалось, металл оружия холодил, и радовало, что кольчуги путешествуют не на владельцах, а в дорожной поклаже. Мера разумная со всех сторон, как ни посмотри.
Ерёма трусил впереди, по его словам, все дороги в окрестностях на двадцать вёрст  он переходил в ватагах лесорубов, и знает их, как свои пять пальцев. Рядом с проводником ехал Радосвет, взявший над крестьянином негласное покровительство. Увидев такого витязя в охранниках, крестьянин словно ожил, и даже его козлиная бородёнка стала выглядеть значительно бодрее.
Белояр занял место в середине отряда, так было привычнее держать под неусыпным вниманием всю кавалькаду. Шествие замыкали Вольга и Одинец, как наиболее опытные.
Сначала узкая тропка петляла по подлеску, потом вокруг к небесам взлетели настоящие сосны-гиганты! Прямые, как древка копий, стволы, казалось, уносятся в бесконечность, где-то высоко над головами голубизна неба едва просачивалась сквозь густые кроны. На тропу опустился сумрак, воины поневоле сбили плотнее строй, никому не хотелось отдаляться от приятелей, который готовы всегда прийти на помощь.
Ерёма притих, если до этого он всё порывался напевать какую-то немудрящую мелодию, то сейчас его глазки дико бегали по сторонам, мурашки толпами пробегали по сутулой спине, и крестьянин вдруг подумал, что и не знает, каким богам молиться, чтобы этот лес закончился поскорее.
И вот когда вдалеке забрезжил просвет, и было уже видно, как за чёрным сводом листвы желтеет согретая утренним теплом небольшая поляна, в перемётную суму возле седла Падуна вонзилась стрела со знакомым чёрным хазарским оперением!

Глава 4. Камо грядеши? 

Иль погибнем мы со славой.
Иль покажем чудеса!
Демьян Бедный

Ивор наклонился над поверженным стрелком и вопросил с насмешкой, от которой, казалось, даже на соседние кусты готова была вот-вот выпасть серебристая изморозь:
— Откуда ж ты будешь, голуба, горе-стрелец на нашу голову?
Придавленный сапогом человек завошкался в попытке выскользнуть, отползти в сторону, и при этом смотрел глубоко посаженными, злыми по-волчьи глазами на дружинника. Лохматая борода, торчащая патлами, сердито оттопырилась, видно было, как под ней ходили тугие желваки.
Белояр подошёл к Ивору, встал рядом, положил ему руку на плечо:
— Не переусердствуй, смотри, парень, он нам нужен живым и по возможности разговорчивым. По собственному недогляду иль недомыслию, но он не успел нам навредить… Эко дело: попортил суму;. От нас не убудет. А вот откуда он такой дерзкий взялся, нам и предстоит выяснить.
Сотник поднял голову, глянул на слегка подзатянувшееся серыми облаками небо. Ощущение было такое, что вот-вот начнётся снег, чему он бы не удивился: как-никак весна ещё только в свои права входит, до по-настоящему тёплых дней ещё дожить надобно.
И словно отвечая на его потаённые мысли, неожиданно отозвался пленник:
— Боярин или кто ты там… Вели отпустить меня, не враг я русской дружине…
Белояр с интересом склонился над поверженным стрелком:
— Не враг, говоришь? Ну, предположим. А как понимать то, что стрелял в моего человека?
— А я разве в него стрелял? — хмуро вопросил пленник. Сотник переглянулся со столпившимися вокруг воями, дружинники дружно расхохотались. Лучник зыркнул на своих пленителей огненным взглядом, что тут же отметил Падун, в этой ситуации бывший главным потерпевшим: как-никак, но целились-то действительно в него. И словно бы читая его мысли, пленник проговорил:
— Если бы я в него целил, то уж попал бы, не подумайте чего плохого… Я ж охотник, белку в глаз бью с полусотни саженей! Неужто бы с такого расстояния промахнулся?
Белояр развёл руками.
— Ну, а тогда стрелял-то зачем?
— Внимание хотел обратить на себя, да заодно и убедиться, что вы именно те, кто мне надобен…
Сквозь круг людей, обступивших пленника, протиснулся Одинец, встал на колено, всмотрелся в заросшее густым волосом лицо, обернулся к сотнику.
— Кажись, знаком он мне, Белояр… Где-то пересекались… Но что он из смолян — и к гадалке не ходи, не хазарин это.
Падун тоже наклонился, чтобы лучше рассмотреть пленника, казалось, что он начинает вспоминать нечто, связанное с этим человеком…
Лучник вывернулся из-под сапога Ивора, приблизил лицо своё к лицу Падуна, оскалился в жуткой ухмылке:
— А скажи ещё, Падун, что не лазал ты в окно к моей сестрице, когда на ярмарку заезжал в прошлом годе, в Кольцов-град, а?
— Кольцов-град… дык чуть поболе села-то будет, а туда же, — буркнул в сомнении Падун, но вдруг лицом переменился, широкая улыбка сменила гримасу сомнения.
— Да никак это Ермолай! — вдруг вскричал он и, ухватив человека за грудки, одним рывком поставил его на ноги. — Смотри, сотник, вот тебе лучший стрелок из смолянской братии! Ермолай, сварожий сын, ты чего ж в меня-то стрелять удумал?
— А в кого ещё было стрелу пускать? Ты вишь меня признал, а другие просто бы голову снесли, не спрашивая, кто да что…
Мужчины обнялись, остальные вздохнули с облегчением. Одинец вложил меч в ножны, Ивор отошёл на шаг, расслабился. Это он заметил стрелка после того, как Падун вскинул в руке щит, а вездесущий Шумило враз спеленал того своим арканом. Впрочем, как выяснилось, лучник и не стремился скрыться.
Падун подвёл Ермолая к Белояру, хлопнул по плечу своего знакомца.
— Вот, сотник, знакомься: мой старый знакомец, Ермолай из Кольцова-града, лучник, каких поискать.
— Что лучник, я сразу понял, — засмеялся сотник. — Только вот скажи мне, Ермолай, отчего ты хазарское оружие пользуешь? Аль наши луки хуже, бьют не столь метко или не так далеко?
Ермолай пожал могучими плечами. Теперь, когда он стоял во весь рост, оказалось, что он не уступал статью Одинцу: такая же косая сажень в плечах, мощные мышцы, кряжистый стан.
— А как сам думаешь, сотник, что будут делать лихоимцы, если обнаружат мои стрелы? Русские стрелы, выпущенные из русского же лука?
Сотник кивнул:
— Понял я тебя, смолянин… Насторожатся и станут искать стрелка.
— Верно говоришь. А я на всю округу, похоже, единственным русом остался. Выжжены все деревни, вырезаны все жители. Или просто куда-то пропали. Я ещё с большого снега по округе брожу, врагов выискиваю и наших, коим ещё помочь можно. Так за последние дни вообще ни одной живой души не встретил. А вот ряженых под наших витязей встречал дважды. Если на рожи не глядеть, так и не отличишь… На конях рост не определяется, сам знаешь… Потому и к вам таким образом просватался…
— Молодец, — кивнул Белояр. — Уж коли тебя Падун признал, а ты его обозначил, стало быть, вопрос к тебе имеется: чего из Кольцова ушёл и что здесь ищешь?
Дружинники между тем стали потихоньку расходиться, приводить в порядок оружие, готовить коней к дальнейшему походу. Рядом остались только Падун и Вольга.
Ермолай сдвинул шапку, почесал пятернёй в косматом затылке:
— Так мочи нет сидеть на печи и ждать, когда твой город пожгут басурмане! А не дошли они до Кольцова всего-та полсотни вёрст, даже и не ведаю, что их остановило.
Белояр покивал каким-то своим мыслям, продолжил расспрашивать:
— И ты вот так один воюешь с тьмами кочевников?
Ермолай кивнул.
— А что остаётся? Пока князья бьются промеж собой, враги только тешатся, захватывая беззащитные земли. Вы вот под чьей рукой ходите?
— Под Любомиром мы, князем Старой Ладоги, десяток его старшей дружины. За нами и войско во след идёт, — слегка покривил душой Падун.
— И далеко ли Ладога войной пошла? Неужто на самого кагана, вождя из семьи Ашинов?  — недоумённо раскрыл глаза смолянин. Белояр отмахнулся, недовольно посмотрел на Падуна: распустил язык в присутствии сотника! Буркнул:
— Не нашего ума дело, что князь наш замыслил. Идём — значит нужно. Если ты с нами, что вот Вольга, моя правая рука, поставит тебе место в строю. А коли и дале будешь сам по себе, так не обессудь: иди своей дорогой, держать не станем. Но должен тебя сразу предупредить, что дело наше опасностей не чуждое, всякое случиться может. Мы-то княжьи бражники, нам приказ даден — исполняем. А тебе приказывать нет у меня права. Потому и так перед тобой откровенничаю.
Ермолай потупился, глянул исподлобья.
— А чего ж я с вами тут балясы точу? Думает, славно вот так одному, аки волку серому, по лесам шляться, не ведая, чем на миру живут люди? И от ворогов с души воротит, вот где отыщу, там и резать готов…
Он вдруг снял шапку, вытер враз намокшие слезами глаза, обернулся к Падуну:
— Ты ж помнишь Любаву мою, как ты к ней сватался, а, брат?
Падун хмыкнул, отвёл глаза, но ответствовал честно:
— Ну, было дело… Не стану грешить враньём… Сватался, да ты только меня взашей выставил, мол, голь перекатная, без роду, без племени… Хотя, если подумать, в чём-то ты и прав был. И как брата единоутробного Любавушки я тебя понимаю и зла не держу…
Смолянин вдруг схватил дружинника за руки да так, что у того кулаки побелели:
— А нету больше моей и твоей Любавушки, зарезали её с остальными обозниками, когда они из соседнего града с хлебом возвращались. Всех вырезали хазары, даже в полон никого не брали. Год уж как схоронили мы её…
Ермолай вдруг упал на колени и зарыдал в голос, не стесняясь оторопевших от чужого горя, пусть и переживаемого в новый раз, дружинников. На Падуна было смотреть страшно: его глаза сумрачно сияли каким-то боевым безумием, он смотрел на Восход, словно желал узреть там, в степях хазарских, ненавистных убийц ни в чём не повинной девушки.
Волчок толкнул его в бок кулаком:
— Отомри, Падун… Ей ты сейчас не поможешь, зато месть твоя будет тем слаще, чем больше мы этих поганых в землю положим… Знать, верхнеладожский князь мудр, коли поход этот замыслил. Мы ещё и на пару сотен вёрст не углубились в земли, что под ворогом ходят, а уже душа хорошей драки просит…
Падун помог подняться несостоявшемуся шурину с земли, обнял его за талию и, что-то негромко говоря на ухо, повёл в сторону обоза. Оно и верно, подумалось Белояру, человека нужно вооружить, доспехи в запасе есть, мечи со щитами тоже… А уж лук у того и сам по себе приметный.

Следующие два дня прошли в относительном спокойствии. Волчок с Живко кружили вокруг отряда, уносились на пол дневного перехода вперёд, старались не упустить ни одной мелочи. Но хазарские полки как в воду канули. До Одинокого Камня оставалась пара-тройка переходов, погода стояла ровная: по ночам, как и до;лжно, морозило, зато днём Ярило отыгрывалось на дружинниках, высушивая за считанные часы намокшую от утренней росы или изморози одежду.
Дорогу определял Волчок изумительно точно, хотя, по его собственным уверениям, в эти края он не забредал никогда. Живко отлично справлялся с ролью разведчика и не только умел находить кристально чистые ключи, но и предсказывал погоду почти безошибочно.
Поутру и вечером после того, как люди располагались на ночлег, Белояр проводил короткие, но очень насыщенные тренировки, во время которых бойцы делились навыками боя на мечах, тонкой наукой читать следы или выслеживать противника в глухом лесу, умением стрелять из большого русского лука. И во время таких занятий не было старших и младших: все старались, чтобы каждый умел по возможности заменить в бою товарища. Все понимали, что от этого зависит не только успех всего порученного им дела, но и жизнь любого из них. А то, что по пути не встречалось пока опасностей, только раззадоривало и настораживало дружинников. Они прекрасно понимали, где они находятся, и насколько силён враг.

А как-то пришёл сон… Необычно яркий, даже весьма красочный. Словно бы происходило действо где-то в неведомой стране, и сходились в яростной схватке два громадных воинства, столь огромных, что в пыли, поднятой тысячами ног, даже не было видно конца сияющих медными доспехами шеренг.
Одни воины были с длинными щитами, полукруглые шеломы чем-то напоминали шлемы норманнов да и самих русичей. Смуглые, с чуть раскосыми глазами, они выстроились в несколько шеренг, ощетинившихся длинными копьями, увенчанными кистями из крашеного конского волоса.
Против них выстроились воины в цельных медных кирасах, тускло отсвечивающих в лучах полуденного солнца. Стройные квадраты бойцов с квадратными щитами и в шлемах с плюмажами, вооружённых короткими обоюдоострыми мечами, двигались по полю, перестраиваясь к атаке с удивительной чёткостью.
Белояр увидел, как два воинства сошлись, грохнул слитный металлический гул, когда пики ударили в окованные медью деревянные щиты, оглушительный клич «Барра!» повис в воздухе. Сотник мог разглядеть каждый жест, каждый удар… И он вдруг увидел то, в чём именно сейчас отчаянно нуждался…
Проснувшись, Белояр долго лежал в предрассветной тишине и смотрел в высокое звёздное небо. Месяца не было, и даже свет мириадов звёзд-светлячков не рассеивал ночную тьму. Полосой протянулась через всё небо Гусиная Дорога , скатывались к горизонту Три Плуга , знаменуя скорое наступление утра. Но сотник не мог носить в себе вновь приобретённое знание, нетерпелось проверить его на практике, попробовать на вкус. И он, осторожно, чтобы не разбудить товарищей, сбросил плащ, в который кутался, лёжа у кострища, кивнул часовому, чтобы не разбудил случаем остальных, и, подхватив свой меч, скользнул прочь с поляны.
Уйдя подальше, Белояр остановился, перевёл дыхание, огляделся… Он стоял на небольшой полянке, вполне достаточной для его целей. Достав меч из ножен, он осторожно попытался воспроизвести то движение, что так запало ему в голову во время сна. С непривычки оно показалось ему излишне сложным и противоестественным, но, в какой-то момент подхватив тем и доверившись исключительно двигательным рефлексам, он смог воспроизвести вполне осмысленно этот коварный приём, а потом многочисленными повторами закрепить его в мышечной памяти. Опыт воина помог, хотя, как понимал и сам Белояр, чтобы довести этот финт до автоматизма нужны месяцы изнурительной работы. Но сейчас был важен сам принцип…

Когда на привычной утренней разминке десяток выстроился две шеренги, разбившись на противоборствующие пары, сотник медленно показал им своё нововведение.
— Бред какой-то, — честно сказал Радосвет, когда не смог повторить движение точно и слитно. — Это как словно бы дерёшься сразу с двумя… А тут в пору бы одного одолеть…
— Точно, — подхватил Ивор. — Не совсем понятно, сотник, для чего это…
Белояр опустил меч, глянул в глаза воинам, улыбнулся.
— Я понимаю вас, братья. Это действительно неудобно. Когда ты отбиваешь щитом удар одного, а сам бьёшь не его самого, а его соседа справа от вас. Но вы только посмотрите: в тот момент для вас правая сторона его открыта, рука занесена в замахе, и можно бить его под мышку, в место, слабо защищённое кольчугой! Сейчас мы разобьём движение на отдельные моменты и повторим то же самое, только сначала очень медленно…
…Понимание пришло быстро, всё-таки они все были опытными воинами, за плечами — не одно сражение, и суть идеи все усвоили моментально. Оставалось только закрепить всё это в строю, но тут уж всё зависело исключительно от них. Но настроение у всего десятка резко поднялось: всегда приятно, когда у тебя есть секретное оружие.
— Только отрабатывать этот приём мы будем долго, — сразу предупредил сотник. — Пока не станем всё делать слаженно.
Но он мог бы этого и не говорить, десяток уже был готов часами заниматься боевым слаживанием. Впереди были трудные времена и битвы, и стоило быть готовым к ним.

Когда остановились пообедать, Вольга окликнул Белояра:
— Сотник, можно тебя на два слова?
— Конечно, — Белояр привязал лошадь к кусту, насыпал овса в миску и поставил перед ней. Повернулся к своему помощнику. — Слушаю тебя…
Вольга помялся…
— Послушай, сотник, я не по злобе;, токмо из жгучего интереса… Подскажи, откуда ты сей приём мечевого боя выискал? Показал кто когда али как? Мне можешь признаться, сам знаешь: дальше меня твоё слово без согласия твоего не ходит. Дюже необычно ты с мечом ухватился сегодня, люди говорят, что отродясь такого не видели, но уж больно ловко у тебя получается. Когда надумал такое чудо?
Белояр поморщился. С одной стороны, не хотелось говорить своему первому помощнику правду, настолько невероятно она выглядела. А с другой, если и искать разъяснения у кого, так кто ещё на роль советчика больше Вольги подходить? А о чём посоветоваться-то было…
И он решился.
— Хошь верь, Вольга, хошь — не верь, но сия наука мне во сне привиделась. Словно бы два больших войска бились, так вот одно — точно таким же образом. И так всё явственно встало перед глазами, что я даже запомнил в подробностях…
Вольга, против ожидания, ни слова против не сказал, а глубоко задумался. Молчал он довольно долго, теребя свою рано поседевшую бороду, потом сказал веско:
— Знак это, так я вижу… Уж не знаю пока, от кого, но это явно говорит, что подмога у нас есть. Кто-то хочет, тчобы поход наш победно закончился, чтобы мы узнали, что за лихо в наших землях поселилось. И не человек сие, а нечто свыше. Ты, сотник, примечай все необычности, которые во сне приглядишь или на стороне приметишь. Думается мне, что это только начало. Не зря ведь о Маре вспомнили, примечали следы странные, события чудны;е вокруг творятся. Вон вишь и Падун знакомца «случайно» встретил…
— Ты думаешь, и э;то неспроста? — вскинулся Белояр. Вольга пожал плечами.
— Да кто ж его знает? Сам видишь: вокруг странное деется, не зря же Милован самолично собрался нас сопровождать. Не часто волхвы свои чертоги покидают, чтобы с простыми смертными походами ходить. На моей памяти второй раз такое.
Белояр согласно кивнул.
— И хочу, чтобы понял ты, сотник: у нас только один путь: вперёд. Дойти до конца и раскрыть тайну племени хазарского. Сложим ли головы или вернёмся с победой — сие тайна великая есть, но тут хоть что-то от нас зависит. И сегодня ты сделал ещё один шаг к тому, чтобы достичь поставленной перед нами цели. Запоминай свои сны, может, в них ключ от победы хранится.
Вольга кивнул и отошёл к костру, от которого уже шёл аппетитный запах каши… Белояр по привычке оглядел бивуак, провёл ладонью по волосам, приглаживая, оправил одежду и вдруг нащупал под складками дорожного кафтана привычный амулет. Сунул руку за пазуху и сжал его в ладони: родовая реликвия показалась непривычно тяжёлой… Некоторое время сотник стоял, прислушиваясь к своим ощущениям, но отметил только, что мысли пришли в порядок, в голове появилась ясность и словно бы обострился слух: казалось, что Белояр может различить таже то, как, раздвигая земляные пласты, лезут наверх к последним островкам снега робкие подснежники… Как где-то далеко через чащобу проламывается сохатый, а в ослепительной голубизне неба ветер свистит в оперении парящего над отдыхающим воинством гордого орла.
Белояр вздохнул и улыбнулся солнечным лучам! Расправил плечи и направился к своему костру. Обеденное время подходило к концу, и он не собирался задерживать выход своего небольшого отряда.

И снова отправились воины в долгий путь. После случая со стрелком-смолянином приказал Белояр Волчку и Живко быть особо внимательными, лучники у хазарского племени отменные, с острым глазом и рукой твёрдой. И жалости они не знают. После такого наказа дозорные каждую кочку проверяли, за каждым кустом поначалу им засады виделись. Но потом понемногу остыли, приспособились.
Днём было уже тепло, и кое-кто посетовал, что пора бы уже и земле просыхать. Снега-то, дескать, уже почти и не видно! Ерёма ехал чуть поодаль и, услышав сетования ратников, только усмехнулся:
— Эх, одно слово — служивый люд… Всё-то вам поперёк природы нужно. И словно не ведомо, что по зиме морозы, а летом жара. И всему свой черёд. Небесные Всадники никогда череду меж собой не меняют. Разве что запаздывают иногда или чуть раньше приезжают…
— Что ещё за Всадники такие? — заинтересовался Тихомир, а Белояр усмехнулся в бороду: молод парень, скучно ему молча ехать… Ну, да пусть потешит его мужичок.
А Ерёма и в правду загорелся:
— А что, Тихомир, не слыхивал ты про Всадников ентих?
Кузнец только головой помотал. И с надеждой вопросил:
— Расскажешь?
— А то, — гордо расправил грудь крестьянин, поправил шапку, запахнул кафтан. — Слушай, дружинник…
Жили-были старик со старухой. Как-то перебирали они горох, так одна горошина и упала наземь. Искали, искали, не могли найти. А через неделю увидали старик да старуха, что горошинка дала росток. Стали её поливать, вырос побег выше избы, а потом и под самое небо.
И полез старик на небо собирать горох. Лез, лез, видит — стоит гора преогромная, на ней деревни с избами, города с зубчатыми стенами, леса и водопады. Солнышко только взошло — появился из-за горы юноша на коне и с тугим луком в руках. Куда ни пошлёт стрелу — там деревья зеленеют, люди земельку пашут.
Ближе к полудню выехал удалый молодец с соколом на руке. Снял колпачок с птичьей головы, подбросил сокола вверх: куда ни полетит птица, везде плоды на ветвях наливаются, нивы колосятся, стада на лужайках пасутся.
Повечеру показался всадник, трубящий в рог. В какую сторону ни протрубит, там груши-яблоки собирают, озимые пашут, свадьбы играют.
А совсем уже в сумраке явился старец седобородый на белом коне. Куда ни укажет трезубцем серебряным — везде ветра завывают, последние листья с деревьев сдирают, снегами леса и поля устилают.
Холодно стало старику, спустился он по стеблю гороховому на землю. А старуха уже его и ждать перестала: целый год он на небесах пропадал. Рассказал старик соседям о чудесах поднебесных. Кинулись те к ростку — каждый на небо попасть норовит, толкают друг друга. А стебель-то гороховый возьми и оборвись!
С тех пор уж никто на небе не бывал, где сутки проходят — как год на земле. И никто больше не встречал небесных всадников — Весну, Лето, Осень и Зиму.

— Эх, — мечтательно проговорил Тихомир, — попасть бы на небо да на тех Всадников в живую полюбоваться! Красота, наверное…
— А ты и любуешься на них, Тихомир, когда времена года меняют друг друга… — засмеялся Белояр. Кузнец помотал головой.
— Это-то я понимаю, но ведь хочется, как старик: сразу за день всё узреть…
Теперь уже засмеялся своим дребезжащим смехом Ерёма.
— Так о том и сказ, что всему своё время. Вон вишь: полезли все сразу, так и обломали ствол-то…
Белояр тоже хотел вставить свою толику в разговор, но заметил летящих к отряду во весь опор Волчка и Живко, те ещё издалека стали подавать какие-то знаки.
— К оружию! — крикнул сотник и споро спешился, одновременно перекидывая щит из-за спины на левую руку, а правой доставая из ножен длинный меч.
Но Волчок, спрыгнув на ходу замер перед ним и доложил:
— Впереди — Голый Камень, а возле него войско, понимаю я так, что это высланные нам навстречу десятки! Подмога пришла, Белояр! И я видел — ну, мне так кажется — Милована со своими слугами!
— Вот и славно, — вздохнул с облегчением Вольга. Он повернулся к Белояру. — Вот теперь-то наш поход только начинается…
Белояр кивнул и тронул коня. Он о многом хотел расспросить старого волхва. Но не был уверен, что получит ответы на все свои вопросы.

Глава 5. Тайны волхвов

У славянского жреца только три
основных дела: воду в ступе толочь,
вилами по воде писать и баклуши бить.
Русская пословица

Четыре десятка, что пришли в помощь Белояру, расположились лагерем в небольшом урочище, у подножья Голого Камня, как называли местные смоляне скалу на берегу реки Вопь . Ещё издали разведчики сотника различили запах похлёбки, ржание лошадей и громкие голоса наёмников-северян, по привычке не считающих необходимым говорить тише в присутствии посторонних.
Белояр приметил, что Вольга слегка поморщился: старый вояка не любил пришлых в своём отряде, но что ж поделаешь, если варяги  действительно были опытными бойцами, и преданными, к тому же. Не зря князья киевские издавна призывали их ко двору. К тому же, так распорядился воевода, а с этим не поспоришь.
Едва десяток показался из леса, как навстречу выехали трое воинов, Белояр попридержал лошадь, сделал знак остальным подтянуться. Стражники остановились супротив него, слегка поклонились:
— Здрав будь, Белояр, спокойна ли дороженька сюда была?
Поклонился и сотник, снял шелом, провёл ладонью по мокрым от пота волосам — солнышко уже пригревало — и ответствовал:
— И вам по здра;ву, ратнички… Дорога непроста была, признаться, хотелось бы отдохнуть малость, прежде чем дальше двинемся.
— Тебя, сотник, ждёт на обед сам волхв Милова;н, он и приказал навстречу ехать.
— Вот и славно, — улыбнулся с искренним облегчением Белояр. — Ведите к нему, да покажите, где можно поставить палатки моим дружинникам…

К волхву на поклон сотник собрался только через час , когда принял баньку, привёл в порядок одежду и немного подкрепился из общего котла десятка. А заодно и прикинул, как и о чём говорить с Милованом.
Зелёный шатёр волхва стоял чуть в стороне, у широкого подножия Камня. Подле даже не было охраны, ветер слегка колыхал откинутый полог. Чуть пригнувшись, сотник вошёл.
Внутри царил полумрак, сет проникал сквозь неплотную ткань и освещал скромное убранство помещения. Небольшой дорожный сундук, самотканый ковёр на земле, маленький стол с кувшином на нём, пара невысоких скамеек с подушками, набитыми ароматными травами прошлогоднего сбора.
Сам Милован восседал прямо на полу чуть в стороне от столика, глаза его были полуоткрыты, усы чуть шевелились, волхв возносил хвалу Светлым богам. Заслышав, что в шатре появился посторонний, приоткрыл светлые, словно водянистые глаза и пронзительно глянул на вошедшего. Но признав сотники, чуть улыбнулся:
— Здравствуй, добрый человек. Я рад, что твой отряд, Белояр, добрался сюда без потерь, хотя, как до меня доходят слухи, потрепали тебя по пути твари неведомые, и есть тебе, что рассказать. Как ты понимаешь, я пошёл за десятками не потому, что дела для меня не нашлось при воеводе. Поверь, там тоже сей момент такие дела заворачиваются — врагу не пожелаешь. Хазары готовят какую-то пакость, и по всему выходит, что вовремя князь дружину в поход послал. Ну, да Сварог воеводе в помощь… Расскажи-ка мне, Белояр, что с твоим отрядом приключилось такого, что ты решил поход продолжить далеко за пределы той деревни, в которую тебя послали?
И Белояр, мгновение подумав, рассказал всё без утайки, но и без прикрас, не забывая самые «мелкие мелочи», как любил говаривать когда-то воевода Ярополк. Упомянул он и о Елизаре, прибившемуся к отряду, о странных следах подле деревни рассказал особо, добавив, что посылал по ним лучших следопытов, да вернулись те ни с чем.
Поведал волхву сотник и о своих ночных видениях и страхах, поделился странным опытом, благодаря которому удалось научить дружинников какому-то необычному приёму мечевого боя…
На этом месте Милован слушал внимательно, а на последнем рассказе вскочил и шагнул к Белояру, одёрнул у него на груди рубаху и коснулся медальона… И одёрнул руку, словно ожёгся, чем несказанно удивил сотника, который вовсе не чувствовал на груди жара амулета.
Волхв сложил руки на груди и долго сверлил Белояра пристальным взглядом, всё порываясь нечто сказать и не находя слов. Наконец, он выдавил:
— Откуда у тебя ЭТО?
И он ткнул пальцев в грудь воина. Белояр смутился:
— Так безделица… Это амулет Рода нашего, мне от отца достался, как старшему в семье. А ему от его отца и так с незапамятных времён ведётся. Говорят, от всякой нечисти схорони;т, если в него верить.
— И веришь? — Милован наклонил голову к левому плечу и стал сразу похож на любопытную птицу-галку… Сотник чуть не расхохотался: настолько было поразительное сходство. А вслух ответил твёрдо:
— Верую, волхв. Ещё как верую. И тому есть основания.
Старик покачал седой головой, его волосы, стянутые кожаным ремешком, как обручем, колыхнулись, засияли серебром седин в свете масляной лампады.
— Дай мне его посмотреть, — он требовательно протянул руку, а Белояр, сняв с шеи ремешок, несмело положил амулет на подставленную ладонь.
Волхв поднёс вещицу к глазам, долго всматривался в переплетение узора на обратной стороне амулета, шевеля при этом губами, словно бы читал какую-то надпись или молился богам. Потом вернул амулет сотнику, сцепил руки за спиной, словно боялся, что они сами собой потянутся к удивительному оберегу. Тихо сказал:
— Уж и не чаял я, что появится в мире этот ключ… Думалось, все они утеряны, да так и в Ведах писано, дескать со времён Удгарда хранил Род три ключа от других миров при себе, да потом, когда разделил Удгард на Свет и Тьму, создал Чёрное и белое и поставил светлых и тёмных богов править миром, ключи те передал он богам: Сварогу, Перуну и Симарглу. Но с годами утерялись ключи, ибо, как говорят люди, «…любому своё только дело мило, а дело чужое всегда кажется скучным». Не видели нужды боги нужды в этих ключах и забыли их истинное предназначение. А со временем и утратили. Но, как показывает Жизнь, по крайней мере один ключ всё-таки сохранился, точнее — был найден и сохранён людьми, и это — истинное Чудо!
Волхв вернулся на своё место, указал Белояру на скамью напротив себя, протянул кубок с мёдом.
— Глотни с дороги и задавай вопросы. Их, я смотрю, у тебя накопилось в достатке…
Белояр неспеша отпил добрый глоток, поставил кубок на столик, протёр губы лежащим тут же вышитым петушками рушником.
— Есть вопросы, как ни быть… Что за миры, от которых ключ у меня на шее висит?
Милован задумался на мгновение, казалось, он решает, говорить ли что-то заветное этому человеку или всё-таки воздержаться, но всё-таки решился.
— Любой из нас знает, что Род создал тёмных и светлых богов из частичек Удгарда — Хаоса, когда делил его на Свет и Тьму. Боги должны были поддерживать порядок и управлять мирами. Миров, как ты помнишь, три — Явь, Навь и Правь. Светлые Боги поселились в Прави, а Навь заняли Тёмные. Люди и стихийные боги стали жить в Яви — явственном мире. Символами созидания стали Сварог и его жена Лада, темных возглавили Боги-разрушители. Но не думай о них плохо: и у Света, и у Тьмы свои задачи есть. Например, тёмные боги уничтожают то, что отжило, что не имеет право на существование. Между Правью и Навью нет точек соприкосновения, поэтому противостояние богов постепенно затихло, и наступило равновесие. Но время от времени боги спускались в явный мир, и он стал полем войн и божественных сражений. Вот тогда и создал Род себе ещё одного помощника, могучего волшебника и переговорщика, способного всех примирить и находить решения, приемлемые для всего Мироздания. Велес стал Богом Трёх Миров, и Род наделил его способностью проникать во все миры без ключа. Теперь по всему выходит, что и люди обрели тот дар бога, сберегли, даже не понимая, что хранят…
Милован замолчал, потом расхохотался, тряхнул головой, словно сбрасывал морок:
— Даже уму не постижимо… Ведать не ведал, что когда-то его увижу и… где? На шее простого сотника княжеской дружины! 
Белояр взглянул ему прямо в глаза:
— Так от какого же из трёх Миров висит у меня на шее Ключ?
Волхв замер, словно поражённый молнией… Потом тихо сказал:
— Не ведаю того… Время покажет.
Он поднялся, шагнул к выходу и одёрнул полог:
— Ступая, сотник Белояр. Отдохни, вечером собирай военный совет, познакомься поближе со новыми своими дружинниками. И я подойду, авось, и помогу в чём…

Всё оставшееся до вечера время Белояр провёл с десятком, досматривали оружие, решали, что ещё нужно подготовить для долгого похода, кто будет заниматься с воинами боевой подготовкой. Он вовсе не собирался прекращать упражнения, начатые накануне, более того, была задумка привлечь к этому и вновь прибывших дружинников. Правда, пока было неясно, как они сами к этому отнесутся.
В шатёр Милована он заявился чуть раньше означенного срока, но там уже были все в полном составе: десятники Пахом, Горностай и Жихарь из дружины да варяг Орест со своими вендами, вооружёнными, как уже успел заметить до этого Белояр, вельми справно: у каждого была добротная кольчуга, шелом с маской, закрывающей пол лица, добротно сколоченный круглый щит с медным умбоном, длинный меч, а у некоторых и боевые топоры. Варяги представляли собой большую силу, были свирепы в бою и верны тем, кто их нанимал. С Орестом на Совет пришёл и его помощник, невысокий, но кряжистый Гонта, отличный следопыт и рубака. Все расселись на ковре, оставив волхву место на стуле с высокой спинкой и тихо переговаривались промеж собой в ожидании начала. Разговоры стихли с приходом Белояра. Он кивком поздоровался со всеми и собирался было занять своё место подле Милована, но его окликнул Жихарь, весёлый и хитрый воин, которого сотник знал ещё по походам прошлого и позапрошлого лета:
— Здрав будь, Белояр, рад буду ходить под твоей рукой… Только вот скажи, отчего скрытным стал, не делишься сокровенными с братьями-дружинниками?
Белояр даже остановился и выжидательно посмотрел в смеющиеся глаза десятника.
— В чём же ты меня упрекаешь? — спросил с наивозможнейшим добродушием и спокойствием, хотя у самого кошки на душе заскребли. А Жихарь оглянулся на всех, словно ища поддержки, и выпалил:
— А вон твои вои промеж собой какие-то необычные игры с мечами ведут, нам не ведомые… так может скоро в общем строю стоять придётся, а биться станем что, все вразнобой?
Остальные загалдели, правда, более одобрительно, как отметил про себя Белояр, а вслух сказал только:
— Если игрища такие по нраву пришлись — присылайте своих бойцов на поле с утра, мы покажем, как и что. Авось, и сгодится наука такая вам.
— Сгодится-сгодится, — засмеялся Орест. — Я тоже приметил, что твои дружинники вытворяют… Не иначе, как вам Сварог надоумил тебя такое напридумывать… Ловко и опасно. Хочу научиться так.
Следом и другие начали проявлять интерес. Как оказалось, занятия Белоярова десятка отметили все, только не хотели поперёд других в подмастерья напрашиваться. Белояр поднял руку, успокаивая вече:
— Успокойтесь, братья-дружинники, мои люди сами только эту премудрость осваивать принялись. А если и вы рядом встанете, так мы быстрее научимся этому искусству, к тому же гуртом легче будет разобраться, а то и своего добавить в общее дело.
В этот момент вошёл Милован, опустился на своё место, Белояр сел подле него. Волхв некоторое время молчал, потупив взор, остальные старались не дышать, чтобы не нарушить волнительную тишину собрания. Наконец, Милован поднял голову и заговорил:
— Не стану скрывать, братья, что никто не ожидал, что поход сей станет столь важным для не только нашего княжества, но и для народа нашего, для всех: от берегов моря Варяжского до Большой Ладоги, от Ильмень-озера до Киев-града. На землю нашу пришла напасть неизвестная, нечто, с чем мы никогда не сталкивались.
Десятники зашептались, мелькнула пара снисходительных улыбок, но волхв на них даже и не отреагировал, а продолжил.
— Вы все не первый год отражаете удары супостата. Мы били хазар всегда, хотя иногда и сами биты бывали. Все со мной согласятся: ныне хазарин уже не тот, что при отцах наших и дедах. Поубавилось у него силушки, пощипали ему перья гадкие…
Вот теперь дружинники довольно закивали, мол, что есть, то есть… Не боится никто нынче на этих землях степных конников. Научились бить их, да и те не в силе больше.
— Но напасть пришла сегодня не от хазарина, да разразят его Перуновы молнии, вовсе нет… теперь ходит по деревням нашим бо;льшая беда: стали люди пропадать бесследно, а то и вовсе сгорать заживо в каком-то пламени, не иначе как пришедшем к нам прямо из Тёмного мира. Десятки сёл стоят безлюдными, сотни стариков и девок, выйдя поутру по воду или на покос, обратно домой не возвращаются. Вот Белояр, вы все его хорошо знаете и верите ему, он уже столкнулся с неведомой силой и только чудом не сложил в той схватке голову. Можете спросить его десяток, тех, кто присутствовал при том бое. Дадено вам на всё времени до вечера, а там вновь соберёмся и решим, как нам дальше поступать, как лучше исполнить княжий наказ. Идите, думайте и не приходите на совет без мыслей, что и каким образом мы станем делать уже завтра.

Совет завершился далеко за полночь, когда уже почти все костры в лагере потухли, и даже головни на кострищах уже отливали тёмно-пурпурным цветом. Свой десяток дожидался командира в полном составе, настороженные взгляды выдавали настроение воинов.
Белояр опустился на кошму подле костра, принял из рук Одинца миску с уже основательно перезревшей на углях похлёбкой и, отхлебнув пару ложек, вдруг глянул на окружающих шальным глазом:
— Ну, что, вояки, принимайте завтра пополнение, десятники порешили всех дружинников вкупе с варягами обучить вашим тайным приёмам. Так что станете теперь обучителями. У меня на это нету времени. Все занятия проводить с утра, до трапезы. Потом подгоняем доспехи, Тихомир правит оружие, в общем, готовимся к дальнему походу. Боюсь, други мои, что не видать вам дома до белых мух.
Он опустил ложку в пустую миску и оставил её возле костра. Не сказав никому ни слова, отправился к своей палатке. Белояр меньше всего хотел бы показать своим дружинникам, что впервые в жизни не уверен в том, что делает.

…Только когда Милован стал неторопливо рассказывать десятникам историю о неведомом зле, Белояр уяснил для себя всю глубину того, что происходит здесь, на землях, находящихся под хазарским игом. Ему казалось, что он столько видел уже в этом походе, что хватит на годы рассказывать деткам зимними вечерами у тёплой печи. Но оказалось, что он не ведает и толики малой из происходящего…
Опустевшие деревни передовые отряды русских дружин, совершавших походы в землю Хазарскую, отмечали уже давно, года два как. Но поначалу списывалось всё это на лихость басурманов и человеческие страхи, которые гнали людей с насиженных мест куда угодно, только бы прочь от ненавистного врага.
Но при тщательном осмотре поселений постепенно стало выясняться, что люди вовсе не спешили прочь с насиженных мест! То тут, то там обнаруживалась скотина, нетронутая утварь, не разграбленная случайным перехожим людом, одежда и добротная обувь, которую уж точно бы никто просто так не оставил…
И тогда перед глазами волхвов — а именно они первыми смогли объединить в одно целое эти знания и сделать правильные выводы — раскрылась ужасающая картина: тысячи мирных людей просто пропадали без вести, не оставив о себе прощального упоминания!
В тайне от непосвящённых, чтобы не сеять паники отправляли князья отряды якобы на разведку, и то тот, то другой отряд приносили всё новые подробности. Так, например, Белояр увидел следы сожжённых людей и сам подвергся нападению. А другим встречались «темники» и «бродники»…
Темников отыскал в прошлом годе отряд, отправившийся по осени разведать, не готовят ли хазаре перед зимой какую пакость. Ворогов обнаружить не довелось, зато на пути дружинников оказалась странная деревенька. По первоначалу она не производила впечатления чего-то необычного: несколько домиков на пригорке, мелкая домовая живность бегает окрест, правда без особого пригляда: тощая да запущенная, видно с первого глазу. И нигде на улицах не попадались дружинникам княжеским люди. Пока они не зашли в первую попавшуюся избу…
О том, что они увидели там, рассказывали потом шёпотам только самым своим приближённым людям, да и то не всем. В полутёмной избе жили отец с матерью и дочь, девица лет десяти. Старших не было, может отошли куда, теперь неведомо. Но те, что остались…
Женщина лет двадцати семи молча толкла зерно в ступе. Ликом она была черна, как поняли потом воины — от голода превеликого: скулы обострились, были обтянуты тонкой, словно пергамент, кожей. Глаза ничего не выражали, прозрачными каплями уставившись в одну точку. Тощие руки монотонно месили превратившееся о временив камень тесто, но она этого словно бы и не замечала.
Сидевший за столом мужчина был столь же неприглядного вида: заросший бородой по брови, он перебирал перед собой зерно, точнее — что от него осталось. При этом он раскачивался взад-вперёд на скамейке, словно ясень под порывами ветра.
Маленькая девочка, сидя у ног матери, чуть склонив голову, ласкала невидимого кота, губы ей, бледные и истончившиеся, бесшумно шевелились, словно бы произнося слова сберегающего заклинания. А сам кот, высохший и истлевший, лежал поодаль, почти у двери. И всё это происходило в полной тишине, нарушаемой лишь завыванием ранней осенней метели…
Видавшие виды и реки крови, закалённые в битвах дружинники бежали прочь из деревни и не остановились, покудова не свалились на снег в полном изнеможении. Воевода, поразмыслив, решил никому не говорить о страшной находке, кроме князя и старших волхвов. Так и удалось сохранить сие событие в секрете. Это потом уже было найдено несколько таких же «тёмных» деревень. Но сколь не искали причину происшедшего волхвы, ясности их поиски не приносили. А потом появились «бродники»…
… Однажды, двигаясь лесом, на небольшой поляне дозорные натолкнулись на необычного человека: одетый в лохмотья мужчина в потрёпанной одежде не по времени года молча брёл куда глаза глядят. «Не по времени года» ещё мягко сказано: стояла глубокая осень, первый снег уже лёг ровным ковром, а мужчина шёл босяком, изодранная ветвями деревьев в рваные клочья рубаха, столь же потрёпанные порты;, босые ноги — зрелище ещё то даже для привыкших ко всему дружинников!
Младший из дозорных попытался заговорить с путником, даже ухвати его га руку, но тут же одёрнулся: человек был холодным, как речной лёд! И как он мог в таком состоянии двигаться по лесу, оставалось тайной. Понимая, что ничего с ним поделать они не могут, воины отступили и просто смотрели, как несчастный уходит от них в лесную чашу., оставляя следы в сугробах, бывших тут почти по колено…
И снова призадумались волхвы, собирали даже Большой Круг, на котором спрашивали у богов совета. Чего решили, тут уж Милован откровенничать не стал, сказал только, что, когда князь Старой Ладоги услыхал о том, что происходит на соседних землях, он позвал Милована и напрямую спросил его, от хазар идёт эта напасть, или что-то ещё лихоманит окрест? Волхв посвятил его в тайну великую, и порешил тогда князь послать отряд большой под видом защиты от кочевников, а на самом деле для большой разведки. И вот теперь, когда Белояру довелось новые знаки выискать, им придётся пойти вглубь земли хазарской, насколько сие возможно, и выискать причину страшных бед, постигших родные земли. Воевода послал с Белояром лучших из лучших, наказав им слушаться сотника во всём и пообещав по возвращении каждому выжившему награду великую, правда какую — не сказал. И от того интерес они проявили к новшествам, что отрабатывали дружинники белояровы. Выжившими остаться всем охота, да и любопытство гложет: что же это за награда такая?

Белояр перевернулся на другой бок и натянул подбитый мехом дорожный плащ почти на голову: из-под полога шатра тянуло холодом недавней зимы. Сотник прислушался к ровному дыханию Вольги, с которым они делили кров на походе. И даже слегка позавидовал: старый рубака словно бы и не волновался от того, что в округе делается! Для него всё было просто: прикажут идти — пойдёт, скажут убить — порубит в лоскуты… А всякие такие благоглупости пусть остаются волхвам, у воина нет на них времени…
Белояр некоторое время ещё поворочался, устраиваясь поудобнее и стараясь погнать прочь ненужные мысли, и не заметил, как провалился в тёмную яму сна без сновидений.

Глава 6. Стрибожьи  внуци

 Своя сторона по шёрстке
гладит, чужая насупротив.
Русская пословица

Никогда он не представлял такой силы под своим командованием. Шеренги воинов шли, не прекращаясь, ну, по крайней мере ему так казалось. Хотя, если поразмыслить, всего-то навсего пять десятков. Далеко не армия. Но в тех условиях, в каких оказался маленький отряд под командованием Белояра, и это была могучая сила.
Они тронулись под утро на пятый день с той поры, как десяток Белояра прибыл в стойбище. Шли лесом, стараясь избегать открытых пространств, а если и попадались поляны, то пересекали их только после того, как разведчики докладывали о том, что поблизости нет чужого люда. Пластуны стали главной движущей силой маленького войска, его глазами и ушами. Наверное, никто и никогда не предавал такого значений разведке, как Белояр. Он и сам не мог понять, откуда у него почти что маниакальная страсть ко всеведению.
Он и раньше без своевременных сведений о противнике ощущал себя слепоглухонемым, а уж теперь и особенно, когда сражаться предстояло чуть ли не с призраками. Разъезды он отправлял теперь не только вперёд по ходу отряда, но и в стороны, стараясь оградить войско от атаки с флангов. Конные разведчики не покидали сёдел всё то время, что основная масса была на марше. Когда останавливались на полуденный отдых, Белояр назначал новые пары и отправлял их вперёд. Таким образом он был всегда готов к возможному нападению.
Дружинники, которым поначалу эта его опаска казалась чуть ли не причудой и даже какой-то странностью, скоро стали понимать, что во всём, что делает новоиспечённый сотник, есть вполне определённый смысл. Особенно доверие к Белояру укрепилось после того, когда даже самые упёртые ветераны признали новую тактику мечного боя весьма эффективной и необычной, что должно было дать маленькому войску в бою определённые преимущества.
Единственное, что беспокоило сотника, это хазарская конница. Тяжеловооруженные всадники с длинными пиками, на конях, закованных в кольчужную броню, могли стать для пеших мечников крепким орешком. А дробить и без того малый отряд, пересаживая половину мечников на лошадей, не обученных конному бою, представлялось Белояру наихудшей идеей. Так и целостность отряда нарушишь и полноценную конницу не получишь. Короче говоря, куда не кинь — везде клин. А как обезопасить себя от вражьей конницы, сотник пока не придумал, но почему-то виделось ему, что, когда такая нужда придёт, он найдёт решение и этого вопроса.

Двигались небольшими переходами, экономили силы. Вечерами, когда разбивали лагерь, перед ужином десятки беспрекословно занимались отработкой боя и перестроений отряда, стараясь довести общую слаженность до состояния, близкого к идеальному. И с каждым таким занятием из небольшого, в общем-то сборного отряда постепенно вылеплялось вполне себе боеспособное войско. О чём однажды Белояру сказал даже предводитель варягов Орест.
Сбросив после упражнений с себя кольчугу и подкольчужную рубаху, здоровяк усмехнулся в русую бороду и хлопнул Белояра по плечу громадной лапищей.
— Богатая у тебя идея, сотник… Сколь не хожу в походы, никогда не ощущал себя столь защищённым. Дюже плотные разъезды, мимо мышь не проскочит. А с такой слаженностью мы сломаем хребет любому войску, если, конечно, удастся место для боя под себя подобрать, да и придумать ещё, как хазарских конных воинов если и не обезвредить, то, хотя бы, сделать их не столь опасными.
И тут Белояра словно бы молния ударила: ну, конечно, нет нужды истреблять вражью конницу, нужно придумать, как сделать её бесполезной. А эта беда уже не виделась сотнику столь уж неодолимой. Что-то крутилось в голове, но пока ускользало. Но Белояр не сомневался, что придумает и тут что-нибудь, обязательно придумает.

На одном из привалов, когда закончилось время вечерних упражнений, сотника призвал к себе волхв. Милован в последнее время редко общался с десятниками и Белояром, на марше он ехал в хвосте колонны, погруженный в какие-то свои мысли. Его слуги на привале наскоро готовили ему ужин, после чего он уже не выходил из своего шатра. Рано поутру он отправлялся на подобающую ритуалу поляну и возносил моления свои поднимающемуся нал миром Яриле. Потом коротко завтракал и выезжал в путь следом за войском.
Войдя в шатёр, сотник поклонился волхву, опустился на предложенную ему скамью.
— Вот что мыслится мне, Белояр, — нарушил первым молчание старый волхв. — Так мы можем двигаться до скончания этого мира. Вперёд, сами не ведая — куда. Без знаний о враге дальше невозможно двигаться. Нужно встать лагерем и послать твоих пластунов выведать, где хазары стойбище держат. И захватить одного для полного дознания. Иначе мы можем до дома самого Ярилы, что далеко на Восходе, а Врага так и не найти. Но ведаю я, что возле хазарского стана он прячется, а может и в согласии с ними действует. Так что без «языка» нам дальше никак нельзя. Согласен со мной, сотник?
Белояр отрешённо кивнул. Он и сам последние пару дней только об этом и думал. Да и Вольга намедни разговор об этом заводил. Дело говорит Милован, сегодня же и отправлю сразу пять пар пластунов по разным направлениям, сделал себе мысленно зарубку сотник. А вслух произнёс:
— Ты бы, Милован, подготовил обереги тем моим людям, кто на разведку пойдёт. Мало ли с каким лихом им в поиске дело иметь предстоит? Твоя магия уж точно лишней им не будет.
Милован кивнул.
— Дело говоришь. Пусть принесут свои метки Рода, я заговорю их от порчи и зла всякого. А уж с луками и мечами твои воины без магии справляются прекрасно.
Белояр поднялся:
— До заката принесу амулеты. И расскажу, как мыслю разведку вести. Есть тут свои придумки, но нужно посоветоваться…
Милован сделал неопределённое движение рукой, останавливая сотника:
— Постой, Белояр, есть у меня к тебе ещё один вопрос.
Сотник склонил голову, выжидая.
— Скажи, тебе ещё снились вещие сны? Или те, которые ты сам не можешь однозначно истолковать?
Сотник задумался, разглядывая идолище в углу шатра, изображение Перуна. Потом проговорил:
— Даже и не знаю, как сказать… Мы на походе, сил уходит много, по ночам все спят, как убитые. Без сновидений, словно в омут проваливаются. Но чуется мне, что где-то на краю сна бродит нечто, если ты понимаешь, о чём я сейчас… Что-то тревожное, но вместе с тем и манящее. Это то, о чём ты спрашиваешь?
Теперь уже задумался волхв. Спустя какое-то время промолвил:
— И мне то неведомо. Ладно, будем ждать, когда всё само решится. И что-то мне подсказывает, что недолго нам ждать разгадок осталось. Ступай, сотник, отдыхай, набирайся сил да про амулеты не забудь.

Говорят же в народе: не поминай лихо к ночи… Сон пришёл именно в эту ночь, когда пластуны отряда отправились на поиски «языка». То ли общее волнение сыграло свою роль, то ли постоянные мысли о возможном столкновении с хазарскими всадниками не давали покоя уже долгое время, но едва Белояр уснул, как ему пришло удивительное по своей красочности и содержанию видение.
Словно бы он со стороны видел некую картину боя, когда относительно небольшая кучка пеших воинов была застигнута на открытом пространстве кавалерией врага. Казалось бы, что могут сделать несколько десятков мечников против несущейся на них конной лавы? Но пешие не растерялись, они бросились к обозам и достали оттуда… длинные пики, каждая не менее пяти-нести локтей длиной! Построившись в три ряда, они заняли оборонительную позицию, при этом первый ряд опустился на одно колено и упёр затыльники своих пик в землю. Ряд второй сделал упор своего более длинного оружия из щитов воинов третьего ряда, а самые длинные пики копейщики, составлявшие третий ряд, положили на плечи стоящих перед ними дружинников. И когда конная орда налетела на ощетинившийся рядами многочисленных копий строй, то атака моментально захлебнулась: конечно же, многие пики были поломаны в первые же мгновения страшного натиска, но самое главное было сделано. Конники потеряли темп, а когда перед рядами мечников образовался завал, те побросали копья и выхватили короткие мечи… И началось избиение.

Белояр проснулся в холодном поту, при этом сознание работало поразительно чётко и ясно. Теперь он знал, что не боится более нападения хазарской конницы. И твёрдо был уверен, что победа в таком столкновении останется за его дружиной.

Когда он поутру приказал дружинникам готовить древки для копий, причём разной длины, они даже и не удивились. На всё про всё ушла половина дня, но пока не вернулись разведчики, движение вперёд всё равно не имело смысла, поэтому Белояр занятия перевооружением и тренировкой своего отряда.
Его задумку воины поняли и одобрили сразу: все-таки среди них не было новичков, для каждого этот поход был далеко не первым, и все привыкли не только слепо выполнять приказы командиров, но и постоянно учиться, причём у всех — и у своих, и у врагов. Только тот, кто живёт в постоянном поиске, могут рассчитывать на то, что выживут в испепеляющем пламени войны. Равнодушным и ленивым нет места в рядах дружинников, они быстро становятся пищей для воронов на полях сражений. И дружинники радовались тому, что их командир не просто слепо исполняет волю князя, но и неустанно заботится о боевой выучке отряда, которая и есть залог успеха в боях.
Поэтому снова и снова строились и перестраивали свои порядки дружинники, глухо поругивая сотника, но, тем не менее, с удовольствием усваивая новую ступень ратной науки. Понимая, что отныне они становятся чем-то новым, особо мощным в этом мире, и что равным им в воинских умениях пока не будет на полях сражений.
Вечером у костров только и было разговоров что о новой тактике боя против всадников. Вспоминали свой далеко не всегда успешный опыт, прикидывали, как может оно вывернуться, если атака произойдёт, к примеру, в урочищах гор или, напротив, на гладкой равнине. Как тогда выстраивать дружину, и какие подвохи могут быть для той или иной стороны. Но в целом сходились в том, что сотник Белояр дело показал, если и не разбить зело сильную или большим числом нападающую конницу, то уж остановить её в таком строю вельми возможно. А когда окончательно стемнело, пожаловали и пластуны-разведчики…

Повезло не всем: только две пары приволокли пленных, остальным пришлось довольствоваться просто наблюдением за вражеским войском. А оказалось оно не далее, как в паре часов неспешным шагом и числом около двух сотен, пополам пеших и конных. По мнению одного из разведчиков, хазары встали табором и готовятся к какому-то дальнему переходу, поскольку в достатке зерна в мешках на обозных подводах, да и сами кони взнузданы по-походному: снята лишняя тяжёлая броня, боевые сёдла также лежат в подводах. Судя по всему, хазарин собирается делать вылазку налегке, оставляя всё лишнее в лагере. Это подтвердили и пленные: один был из конной сотни, а второй кашеварил в обозе.
Белояр сначала рассердился, что притащили к нему не знатного командира, а какого-то обозника, но по мере того, как шло дознание, он вдруг понял, что в руки к нему попал ценный человечек!
И в самом деле, кроме кашевара разве что казначей войска может рассказать, когда и где закупались продукты, да и число точное назовёт затаренного добра, на сколько ртов готовка творится, кому по ранению бульончик положен, а кто с собой в разъезды мясо сушёное берёт и в каком количестве.
А когда и всадник разговорился при виде раскалённого на углях железного прута, то картина окончательно сложилась в головах у воинских начальников.
Это ещё не войско, но уже вполне способное доставить неприятностей любому сопернику подразделение находилось в ожидании ещё пары сотен бойцов с тем, чтобы выступить на расположенный недалече городок, отказавшийся то ли по спесивости его князя, то ли по его же глупости платить дань Каганату. А сам Великий Каган завещал всем своим подручным, что любое неповиновение должно было караться смертью. И теперь отряд собирался сжечь городишко вместе с его населением, которое вряд ли смогло бы выставить супротив хазарского войска сколь-нибудь явную силушку. Осадные машины степняков могли открыть любые ворота, а строить их хазары умели прекрасно.
Даже удивительно, что в войске, основу которого составляла конница, были умельцы, которые возводили надёжные крепости и собирали сложные механизмы для взятия городов. Даже войско Арабского Халифата и армия Византии пасовали перед могуществом хазарских полководцев. Хазария раскинулась на тысячи переходов войска во все стороны Света. А столица Итиль лежала далеко на Восходе. Князья киевские исправно платили хазарам дань, а при случае и поставляли войско. Хазары не гнушались наёмниками, охотно брали к себе умелых воителей из русов, венгров, викингов… Всех в войске объединяла жёсткая дисциплина, любое неповиновение каралось смертью. Но самым страшным наказанием для хазарского воина было переведение его в простые конюхи при дворе Кагана. При этом его семья бывала либо истреблена, либо подарена в рабство особо отличившимся полководцам.
— Как тебя зовут? — обратился Белояр к тому пленнику, что готовил еду для войска. Тот провёл языком по почерневшим от жажды губам:
— Рахат, господин…
— Откуда знаешь наш язык?
— Служил в гарнизоне, который несколько лет стоял в русском городе.
— Давно служишь?
— Пятую зиму, господин.
— А под рукой у теперешнего тархана ?
— Меньше зимы. Но тархан Нусратулла успешный воин, скоро будет призван ко двору самого Кагана. Вот только с этим городом разберётся…
Белояр покачал головой.
— А ну как не выйдет?
Хазарин рассмеялся хрипло, закашлялся, истово тряся головой… Сотник ждал, пока приступ кашля пройдёт, потом спокойно спросил:
— Что тебя так забавляет, степняк?
— Никто не сможет противостоять Нусратулле, урус… Ему помогают такие силы, что даже сам Великий, да будут благословенны его годы, боится с ним связываться. Наш тархан повелевает мировыми стихиями, он никого не боится ни дома, ни в чужих землях. Запомни это, воин в серебряных доспехах…
Белояр недоумённо посмотрел на свои руки: в свете холодной луны кольчуга действительно играла отблесками благородного серебра… Он усмехнулся:
— А ты не боишься, что не оживёшь до утренней зари?
Хазарин презрительно пожал плечами.
— Каждый из нас с рождения готов принять дар нежной смерти. Мы боимся умереть без оружия в руках, чтобы не стать призреваемыми здесь и проклятыми на небе. Остальное мне безразлично.
Вольга, присутствовавший при разговоре, только крякнул и покачал головой.
— Уведите его, — приказал сотник разведчикам. — Да присматривайте за ним: хоть и кашеварит он, да, видать, ушлый паря…
Когда хазар отправили под присмотр стражи, Вольга обратился к сотнику:
— Я вот что мыслю, Белояр… Неча нам бояться атаки хазарской в ближайшие дни.
— Отчего так думаешь? — заинтересовался сотник. Вольга пожал плечами.
— Так это ж само собой понимается: ещё пара дён — и снег начнёт сходить совсем, начнётся распутица, а хазарин, он по большей части конницей силён, куды ж ей по раскисшей землице-то нападать? Пока не просохнет окрест, не станут супостаты лихоимствовать, стоять будут лагерем, иногда в короткие набеги ходить. Не дураки ж полные их тарханы!
— Дело говоришь, — кивнул Белояр. — Прости, сам не смекнул. Мол, мы идём походом, так и все до;лжны…
— Дык походом-то ходить пешему справно пока можно, да и движемся мы по большей части лесами, здесь земля ещё морозцем схвачена. Через неделю придётся и нам пыл сбавить или идти токмо по открытой местности, там, где Ярило уже своими лучиками землицу знатно приласкал, воду из неё выпарил. Вот как вайлет  в силу полностью вступит, да ветра, милостью Стрибога, подсушат дороги, тогда жди беды от поганых.
— Ну, у нас свои есть «стрибожьи внуцы», пластуны легконогие. Не дадут нам опростоволоситься. Пасут ворога ежедневно теперь, как мы его стан выискали, — рассмеялся сотник. — Не язви чело сумраком, погода нам время даёт десятки слаживать. Одна забота сегодня у меня: токмо бы не пропустить то лихо, что деревни выжигало… Биться меч в меч с ворогом любой мастак, а вот получить удар в спину от Тёмных Сил неожиданно было бы нежелательно. Это я ещё так, мягко сказал, друг мой. Что-то мне подсказывает, что главная опаска у нас не от хазарина идти должна. Селяне те не стрелой калёной или копьём поражены были. Пленник вон мальца оклемается, и допроси его тогда о всём непонятном, что видать ему приходилось за последние недели. Да и о том, что сам не видывал, но про что судачат у костров простые воины. Наверняка ходят слухи разные, а нам и они не без надобности будут.
— Добро, — склонил Вольга седую голову. — Завтра выходим?
— Не знаю пока, старшина… Не ведаю о том. Что-то в голове не складывается. Княже нам только направление дал, остальное оставил на наше усмотрение. А сил у нас немного, чтобы распылять их по ветру. Мыслю так: пусть-ка воевода со своими дружинниками Насратуллой и его воинством занимается. Не станем мы нас себя такую силу вызывать. Наш путь и далее на Восход, так не будем же с него сворачивать.

Снялись со стоянки, едва первые лучи Ярила позолотили кромки утренних облаков. Было зябко, редкие лужи покрылись звонким ледком, дружинники старались побольше двигаться, когда нагружали обозные телеги и седлали коней, чтобы хоть как-то разогреть схваченные утренней стужей мышцы. Но едва солнечный диск поднялся над кромкой леса, как небесное тепло разогрело землю, и от неё пошёл к небу лёгкий парок. Весна всё явственнее вступала в свои права.
Колонна двигалась споро, «стрибожьи внуцы», как окрестил пластунов Белояр, невидимыми тенями стелились впереди, слева и справа от колонны, изредка перекликаясь то уханьем филина, то потрескиванием сойки. Ни души посторонней не встречалось покудова малому войску Белояра, и его это радовало. Он привык дорожить своими дружинниками, каждый из которых ему был, по сути, братом. Не готов сотник был пока рисковать своими воинами понапрасну.
Сам он шёл пешим в первых рядах с тем, чтобы первым же получать вести от разведчиков, его сопровождал собственный десяток, готовый при случае телами прикрыть командира от вражьих стрел. Но пространство слева и справа хорошо просматривалось, а дальние подступы контролировали не только пластуны, но и конные разъезды, так что дополнительная охрана виделась сотнику излишней предосторожностью, но он не стал говорить об этом Вольге или кому-то ещё, считая, что не стоит давать воинам послабления без нужды.
Маленькое войско пробиралось дубравами и полями, которые пересекали особенно споро, стараясь обходить стороной дымы редких деревень. Пару раз находились и заброшенные селения, причём явно покинутые относительно недавно: где-то ещё скотина оголодать не успела, а в одной избе даже щи горячими стояли на печи… Но все они были в одном одинаковы: пусты, словно бы жители покидали их в спешке, забыв прихватить даже самые необходимые в мытарствах вещи.
А ещё раз за разом отыскивали «внуцы» выжженные пятна на прошлогодней пожухлой траве. кострища — не кострища, овальной формы, по размеру напоминающие человеческое тулово. И при очередной такой находке всё больше смурнели Белояр и Милован, вспоминая ту злую силу, что уже однажды вставала на пути тогда ещё Белоярова десятка.

Как-то раз, за ужином в шатре волхва, сотник спросил Милована, а что он сам думает о той странной и страшной силе, что вдруг явилась в мир под солнцем. Против обыкновения, волхв сразу не стал отвечать, он нахмурил седые брови и долго теребил длинную бороду, тоже отливающую серебром. Потом сказал:
— Мне нечего пока сказать тебе, сотник. То, с чем нам пришлось столкнуться, наверняка древнее многого в этом мире. Не ведаю уж, кто вызвал такое зло сюда: человек ли по недомыслию или же так порешили боги… Но испытание нам выпало незаурядное. Что-то мне подсказывает, что разгадку искать следует действительно там, откуда в небо Ярила поднимается. Молва говорит, что лежат там неведомые страны, силою своею превосходящие многое в этом мире, а значит и мудрость там неохватная должна быть. И не воевать с ними нам надобно, а ту мудрость по мере сил наших перенимать. Непросто нам будет с теми людьми: живут они по своим законам, установленным их предками от века. И законы те нами зачастую неприемлемы… Знаешь пословицу старую: рыбак рыбака видит издалека, потому стороной и обходит. Пришла пора, видать, всё-таки с теми рыбачками нам знакомство завести. Пусть и в пригляд, но лиха беда начало. Не всё Закатом жить, да туда смотреть, пора и на Восток оборотиться, как думаешь, брат Белояр?
Сотник посмотрел на волхва сумрачно и совершенно неожиданно для себя произнёс странную фразу:
— Поживём — увидим, волхв. Восток — дело тонкое…

Глава 7. Тьмы порождение — во Тьму ушёл…

 Не буди лихо, пока оно тихо.
Русская пословица

Третья неделя подходила к концу, когда войско Белоярово вышло наконец к крутым берегам Осьмы . Весна заметно вступила в свои права, и если ранее многочисленные речки, речёнки и их притоки дружина преодолевала по ещё не успевшему сойти или растаять льду, то Осьма, шириной бывшая в пару десятков саженей, представляла уже для отряда достаточно серьёзное препятствие, слегка затормозившее продвижение.
Палатки поставили на берегу, сразу же кашевары озадачили свободных от несения караула и разведки сбором валежника для костров, Белояр поднялся на крутой берег, задумчиво уставился на свинцово-холодные воды, несущие редкие льдины.
Ярило уже вполне вошло в свои права, снег почти пропал, островки его ещё можно было найти в тенистых глубинах леса, на открытом месте уже пробивалась свежая, изумрудно-зелёная травка. Тут и там цвели подснежники, земля стремительно просыхала, и теперь уже приходилось держать ухо востро: хазарская конница опять становилась значимой силой, каковой всегда и считалась у русских. Утешало одно: за несколько последних дней пластуны не обнаружили ни одного следа вооружённых отрядов. Казалось, что на вёрсты вокруг всё живое повымерло. Ни тебе дымков печных, ни следов подвод, ни запаха свежеиспечённого хлеба, который всегда выдаёт человеческое жильё.
— О чём призадумался, сотник? — хлопнул Белояра по плечу Вольга. — Вот и до Осьмы дошагали. Если будут к нам столь же расположены и дальше Сварог с Перуном, в земли вятичей дойдём без потерь. Люди целы и здоровы, лошади накормлены… Что за забота тебя гнетёт, а, сотник?
Белояр покачал головой, поднял с земли сухую ветку, бросил её в бурлящий поток. Поплыла веточка, кружась в белых водоворотах, туда, где катит воды свои Днепр-батюшка.
— Странно мне, Вольга, что столько земель прошли, а люда живого не видали. Помнится мне, часто тут деревеньки стояли да хутора. Меньше дня перехода одна от другой. Лесорубы жили, плотники дюже справные. Охотники промышляли. Доводилось мне в краях этих бывать пару лет назад. Не так тут всё было, ой, не так…
Вольга сплюнул в траву, поправил шапку.
— Дак чего ж ты хотел? Хазарин рядом, вот и подались под руку какому-нибудь князьку посильнее. Плохо в такую годину одному.
Белояр усмехнулся.
— Так вообще следов человеческих нет, «стрибожьи внуци» вон поди каждый камень обнюхали на пять вёрст окрест. Ни-ко-го… Тебя это не озадачивает, брат дружинник?
Теперь уже призадумался Вольга, внимательным взглядом окинул противоположный берег.
— Вообще-то, есть в твоих словах правда. Не думал пока об этом, но действительно, что-то вокруг творится, а мы и угадать-то не умеем, что именно. Постоим тут станом, повнимательней пошарим по лесам ближайшим, авось и нарисуется нечто, а?
— Я тоже так мыслю. А намедни с Милованом говорил, так волхв присоветовал не пару дней, а седмицу-другую здесь погулять. Заодно и роздыху воинам дадим. Поохотимся, запасы пополним. Погода установится, весна в свои права войдёт. Всё легче будет.
Белояр поправил пояс, одёрнул перевязь с длинным мечом и направился к лагерю. Вольга же ещё долго стоял на откосе, глядя на быстрые воды Осьмы.

В лагере в Белояру подскочил Волчок, набросился с пылу, с жару:
— Сотник, а почему меня в разведку не посылаешь? Вон даже молодцы Гонты и Ореста по лесам рыщут, а я сижу, зад у костра грею…
Белояр усмехнулся, успокаивающе руки поднял.
— Не тараторь, Волчок, и без тебя голова кругом… Гонта и остальные мне пока тут без надобности, а вот к тебе у меня разговор особый…
Дружинник приосанился, одёрнул кафтан.
— О как! Так это, прямо скажем, другое дело… Чего прикажешь? Всё выполним!
— Да кто б сомневался, — расхохотался сотник. Отсмеявшись, он глянул прямо в лукавые глаза разведчика. — До тебя дело особое. Тут с кондачка решать не надобно, сперва всё обдумать хорошенько. Тебе не показалось странным, что за последние дни мы не одного селения людского, да что там селение — следа человеческого не видели? Скажи мне, как человек с особым, натренированным взглядом, такое бывает?
Волчок помотал головой:
— Отродясь не было такого, сотник… Мы уж и промеж собой это диво обсуждали. Мужики говорят, непростое тут место. Тревожно тут. Поэтому сами и вызвались полазить окрест. Авось чего и сыщут. А по мне, так уходить надо отсюда. Уходить, и чем быстрее, тем лучше.
— Уходить, говоришь…
Белояр кивнул и быстрым шагом направился к шатру волхва.

Он застал Милована в раздумье. Перед стариком лежала на блюде препарированная особым образом голова вола. И была она столь искусно выделана, что, казалось, глаза животного смотрят прямо в душу, что всегда раздражало сотника.
Войдя, Белояр преклонил колено и поклонился, волхв лишь вяло махнул рукой в ответ.
— Входи, чего уж там, Белояр. Знаю, без дела не станешь тревожить мой покой. Говори, раз уж пришёл, что там сотворилось такое, что смущает твой разум?
Он кивнул в сторону скамьи, сотник опустился на неё, поставив ножны между колен и опёршись на рукоять меча.
— Сомнения меня гложут, старик, да и разведчики мои в смятении: который день не видим мы человеческого следа. Может ты прояснишь, в чём напасть, к чему готовиться нужно?
Старый волхв усмехнулся в бороду.
— Готовиться нужно всегда к самому худшему. А что о людях, то — да, и я в смятении. Воевода, когда рисовал путь до сих мест, особо отмечал, что здесь много деревень, и войско вполне сможет прокормиться тем, что в них прикупит. Вот даже с Быком посоветоваться решил…
Волхв взял со спинки стула кусок белого сатина и накинул на рога головы.
— Чтоб не смущал тебя, — пояснил он, а Белояр и вправду почувствовал облегчение, избежав бычьего «взгляда».
— А дело в том, — продолжил Милован, — что вокруг нас, на десятки вёрст пути, воцарилось Зло. Нет, не то зло, как мы его понимаем привычно. Настоящее. Беспощадное. Большое.
Волхв встал и прошёл к столу в дальнем углу, взял с серебряного блюда какой-то предмет. Вернулся и протянул Белояру.
Тот с удивлением принял из рук волхва длинный кинжал с рукояткой из какого-то чёрного дерева. Да и само лезвие было не без странностей: обоюдоострое, тёмно-сиреневого цвета с радужными разводами.
— Странная сталь, — пробормотал сотник, внимательно рассматривая клинок. — И какие-то знаки по центру. Незнакомые…
— Это восточная вязь. Клинок пришёл из дома Ярилы. Там, далеко, лежат дивные страны, про которые ходит множество сказов… И там живут мастера, которые могут ковать такой металл. Но дело не в этом. В клинке содержится частичка того самого Зла, о котором я тебе говорил.
— Тогда откуда он у тебя? — вскинулся Белояр, волхв предостерегающе поднял руку:
— Мне его передал князь, а ему доставили откуда-то из этих краёв. Этот кинжал принадлежал одному из чёрных воинов, кого-то наподобие тех, что встретились вам в первой деревушке. Самое интересное, что вчера вечером он принялся «петь»…
У сотника округлились глаза…
— Как такое может быть?
Милован рассмеялся:
— Не принимай мои слова буквально, Белояр. Нужно иметь чуткий слух, чтобы различить во тьме его голос. Просто попробуй услышать.
Белояр всмотрелся в клинок, плавающий по лезвию узор завораживал, проникал, казалось, в каждую клеточку тела. Звуки лагеря за полотном шатра стихли, растворились в этой красоте, а потом появился звук.
Это были лёгкие, почти неслышимые вибрации на уровне комариного звона, но гораздо благозвучнее, нежнее, что ли… В них, при желании, можно было разобрать переливы птичьих трелей, шум текущей воды, скрип колодезного ворота или клёкот сокола в утреннем небе… Звук ширился, нарастал, в шуме дубрав словно бы стали различимы человеческие голоса… Бело
яру послышалось даже, как красивый мужской бас произнёс: «Он слышит нас!»
На него тут же зашикали, голос смолк, словно бы кто-то закрыл говорившему рот рукой… Белояр отшатнулся, вскочил со скамьи!
Волхв обхватил его за плечи, аккуратно придержал.
— Что? Что ты слышал?
Сотник помотал головой.
— Не знаю… Сначала просто звуки леса, а потом голос.
— Голос? — не на шутку разволновался Милован. — Чей голос? Ты узнал его?
Сотник помотал головой.
— Нет, незнакомый. Мужчина говорил.
— мужчина? — волхв перешёл на полушёпот. — Что именно говорил? Удалось разобрать? По-нашему говорили?
— По-нашему, — кивнул Белояр. — Сказали: «Он слышит нас!»
— И всё?
— А потом я просто не разобрал…
Милован словно заново взглянул на кинжал в своих руках. Потом задумчиво произнёс:
— Значит, я был прав, когда выпросил у князя твой десяток. У тебя действительно есть Дар.
— Какой ещё «дар»? — испуганно отшатнулся сотник. — У меня и так забот полон рот! Не вешай на меня свои требы , волхв! Каждый из нас занимается своим делом…
Милован смотрел на него насмешливо.
— А ты точно знаешь, что своим делом занимаешься? Это могут знать только боги. И если они дали тебе дар ви;дения, то кто ты такой, чтобы это оспаривать?
Он прошёл к столу, вложил кинжал в такие же чёрные ножны и аккуратно завернул в ткань.
— Я внимательно наблюдаю за тобой уже не первый год, Белояр. В тебе заложено гораздо больше, чем в любом другом нашем воине. Сейчас я не говорю про твои военные таланты, об этом чуть позже… Ты умеешь видеть, вспомни хотя бы свои сны, которые ты сумел обратить в военную науку. Твои десятки сегодня дадут сто очков форы любому войску в этом мире. Ты приучил дружинников каждый день заниматься боевыми искусствами, когда они и без того уставали в походе и разведке. Они слушаются тебя беспрекословно, даже суровые северяне-венды, а уж варягов-то мало кому удавалось приручить. Нанимали — да, обычное дело, но чтобы они смотрели тебе в рот…
Белояр смутился:
— Не преувеличивай, волхв… Просто мы одна семья. Они стали такими же дружинниками, как и остальные.
— И это — первый случай на моей памяти, — усмехнулся Милован. — Ты необычно говоришь, сотник: точно и по делу. У меня до сих пор не выходит из головы твоя фраза про Восток. Который дело тонкое.
Белояр пожал плечами.

— Сказал и сказал… Что в этом дивного?
— А дивное не то, что ты сказал, а то, КАК ты это сделал.
— И как я сказал? — насмешливо глянул сотник на волхва. Тот не смутился, развёл руками:
— Сказал обыденно, словно это — пословица или поговорка. Сказал так, словно это изречение знакомо тебе с детства. Мне трудно передать, тебя нужно было в тот момент слышать. Примерно так же ты и занимаешься со своими людьми. Словно повторяешь нечто, тебе давно знакомое, только забытое почему-то на время.
Белояр молчал. Теперь всё, происходившее с ним до этого момента времени, стало казаться наполненным каким-то особым смыслом. Он посмотрел в глаза Миловану.
— Я должен об этом подумать.
Тот кивнул.
— Конечно. И не спеши. Может быть, сегодня именно от твоих способностей зависит, сможем мы выполнить задание князя и вернуться живыми или нет. Скажу сразу: второй вариант решения этой задачи меня не устраивает. Ступай, если что-то ещё заметишь в себе или в окружающих, немедля спеши ко мне. Сегодня в этом деле всякое лыко в строку.
Сотник поклонился и вышел из шатра. Но на душе осталась червоточина недоговорённости.

Вернувшиеся к вечеру разведчики не принесли новых известий. Людей нет, деревень нет и, что самое странное, нет следов крупного зверья! Понятно, когда, к примеру, косолапый не бродит возле человеческого жилья. Или кабан его стороной обходит. Но всё равно, они остаются поблизости, поскольку, где человек, там и пища! Но здесь создавалось впечатление, что и живность сбежала прочь вместе с людьми. Даже птицы по утрам не пели в дубравах. Только посвист ветра да журчание воды в реке — все звуки.
Когда до дружинников это стало доходить, то всеми овладел если и не страх неизвестного, то уж определённая оторопь точно. Казалось, сама Лада, богиня земли и плодородия, покинула этот край, отвернулась от людей. И это уже было по-настоящему страшно. Но оказалось, что это только цветочки! Ягодки нагрянули рано поутру…

— Дружина! К оружию! К оружию!
Истошный крик раздался, когда ещё лик Ярила не поднялся над лесом, но уже утренняя серость делала всё окрест полностью различимым.
Белояр отбросил одеяло и, выхватив меч из ножен, лежащих подле ложа, рывком вскочил на ноги и как был в исподнем, так и кинулся на улицу.
Там уже, наспех облачаясь, но все при оружии, собирались дружинники и, замерев, смотрели на диво дивное…
Прямо посреди поляны, рядом с лагерем, появилось чёрное облако, небольшое с виду, сажени три в поперечнике. И светилось это облако изнутри каким-то нереальным светом, словно бы там поигрывали Перуновы молнии. Облако висело в аршине над землёй и не двигалось с места, хотя и дул Се;верко — утренний холодный ветерок.
Белояр поспешно натянул сапоги, притопнул, проверяясь, взял меч наизготовь. Рядом сразу возник Тихомир, был он в полном доспехе, как быстро пояснил: в карауле стоял. Остальные тоже постепенно выстраивались в боевую линию, кто-то даже успел и за щитами добежать, кто-то наскоро доспех напяливал, бормоча ругательства и подгоняя ремни.

— Что это за напасть? — из-за спины пробасил Вольга.
— Сам в неведении, — бросил Белояр, повернулся к подоспевшему Ивору:
— Добеги до моего шатра, принеси кольчугу. Зрею: драка будет.
— С кем драться-то? — шепелявый Калюга, детина из третьего десятка, с громадным луком в широкой лапище, недоумённо огляделся. — С ентим облаком, али с кем ишо?
— А вот как это «облако» тебе по балде-то звизданёт, — хихикнул Волчок, но как-то нервно. И в этот момент из шатра вышел Милован. Он был одет в пластинчатую кирасу, правда без шелома, в руке его сверкал голубым сиянием давешний клинок! А ещё клинок действительно пел! От него шла музыка, словно бы играли тысячи гуслей, она плыла над поляной, и каждый воин, слышащий её, расправлял плечи и вскидывал голову. Белояр почувствовал, как тело его наполняется могучей энергией, он ощущал каждый мускул, взор обострился до невозможности, а кожа, казалось, ощущала каждое колебание веток на соседних дубах.
Милован воздел поющий клинок над собой и пророкотал необычно низким голосом:
— Ворог перед вами, воины… Помирать нам нельзя, нужно токмо побеждать.
И он направил клинок в сторону чёрного облака. И вылетела из клинка серебристая молния и поразила колышущуюся тьму! И словно истошный вопль боли исторгло то облако вовне, поклонились от этого крика дубравы ближние, трава полегла, облака над поляной свились в чёрную воронку, как водоворот на реке…
И тогда из облака двинулась на дружину Чёрная Рать…

Белояр не помнил потом, как успел построить дружину, откуда взялись копья, кто нанёс первый удар… Он запомнил первый момент: туча словно бы разверзлась, и из неё повалили толпой высоченные воины в чёрных доспехах, отливающих алым в свете молний, метущихся между ними. Двигались эти нелюди молча, лиц видно не было — их закрывали бармицы шлемов. В руках у воинов были длинные, почти как у дружинников, мечи, которые они в едином порыве взметнули над головами и уже были готовы обрушить их на головы дружинникам. Но пронеслась резкая команда, и шеренга копий упёрлась в кирасы нападавших, не ожидавших такого отпора.
Задние давили на передних, в результате первый ряд оказался нанизанным на длинные пики, как жуки на булавки. Вопль боли пролетел над поляной, словно дыхание ужаса коснулось сердец русичей, но по команде десятников они бросили ставшие уже обузой пики и потянули мечи из ножен. Клинки выскользнули со змеиным шипением и сверкнули над головами. Шеренги дружинников сделали первый шаг…

Сколько продолжалась битва, Белояр не смог бы точно сказать. Чёрные маски, доспехи, искажённые боевой яростью лица русичей и варягов, сверкающие клинки и их чёрные соперники, удары, которые сыпались на щит, казалось, со всех сторон…
В какой-то момент сотнику показалось, что им не устоять! Нападавшим было не есть числа, они лились рекой из черноты и, как ожившие мертвецы, бесстрастно осыпали дружину градом ударов. И падали на месте, сражённые ударом в незащищённые панцирями места. То, чего так упорно добивался от воинов Белояр, сработало.
Сотник заметил, что вот уже седьмой или восьмой ряд «черных» ударяет в щиты русичей, а дружина как стояла на месте, так и стоит! Мало того, он не заметил потерь среди своих, а перед ними росла гора порубленных врагов! Кроме того, Орест, как и было когда-то ими уговорено на как раз вот такой случай, оттянул своих вендов назад и, споро обойдя строй, ударил нечисти в правый фланг!
Это оказалось последней каплей. Над поляной пронёсся леденящий душу вой боевого рога, чёрные воины вдруг неожиданно опустили мечи и, до ужаса одинаково развернувшись, шагнули обратно в облачную прорву, которая и поглотила их без остатка! На поле осталась только гора тел и чёрного оружия. Но не успели озадаченные таким неожиданным бегством противника дружинники понять, как с этим теперь жить, как над телами чёрных закружился сизый туман, который на мгновение поглотил поле боя, а когда он растаял, на поляне не было и следа недавнего сражения! Только поломанные пики, лежавшие под ногами, указывали на то, что здесь только что бились два воинства.
— Тьмы порождение — во Тьму ушёл, — непонятно пробормотал Милован, убирая свой странный кинжал в ножны и оглядываясь.
— Ну и дела, — пробормотал, снимая шелом, Вольга. Он обернулся к Белояру. — Что это было, сотник? Что за нечисть приходила по нашу душу?
Белояр помотал головой. Правая рука устала и онемела. Из разорванной кольчуги на предплечье стекал тонкий ручеёк крови. Щит был порублен вкривь и вкось, но выдержал. Побелевшие от напряжения пальца отказывались разжиматься, но сотник сделал над собой усилие и бросил клинок на землю, отёр вспотевший лоб.
— Не знаю, Вольга, что за напасть с нами сегодня приключилась. Обратись к Миловану, может, он разъяснит. А я пойду к реке, умоюсь.
Он двинулся между шеренг воинов, по дороге похлопал Ореста по плечу:
— Знатно твои им под хвост врезали, варяг… Спасибо…
Повернулся к остальным:
— Вы славно бились, братья… это наша первая битва. Как я понимаю, далеко не последняя.
Он оглядел лица — молодые и не очень, хмурые, весёлые, перепачканные грязью, мокрые от пота, но у всех сверкали глаза, они вкусили сегодня первую совместную победу! И вдруг у него в голове что-то щёлкнуло, и Белояр хрипло сказал:
— Запомните, воины: наше дело правое. Враг будет разбит! Победа будет за нами!
И многоголосое «Ура!» было ему ответом!


Конец первой части


Часть 2. Сквозь тьму, на свет


Глава 1. Пришлый

Сейчас всем трудно: одним врать… другим — верить.
Монах Еремей (Суздаль, XIV век)

Падун осторожно приподнялся на локтях и высунулся из-за гребня холма. Далеко внизу простиралась бескрайняя равнина, местами поросшая редколесьем. С Севера на Полдень долину пересекали несколько рек и речушек, хорошо различимых отсюда, с вершины одинокого холма. Снега уже нигде не было видно, он скрывался в чащобах от огненных стрел, которые посылало Ярило на благодатные здешние земли. Там и сям виднелись редкие деревеньки, но дымов не поднималось над соломенными крышами хат, оттого и становилось страшно: вся эта благодать, если верить редким селянам, повстречавшимся их дружине в последнее время, была мертва. Во всех смыслах. Люди или покинули насиженные места или были похищены неведомыми чудовищами, опять же, по словам здешних жителей.
— Чудится мне, зазря мы явились в эти земли, — пробормотал недовольный всем в последнее время Волчок. Он, как и остальные «стрибожьи внуци», в последние дни совсем потерял сон, пластуны почти не отдыхали в лагере, перебивались редким и тревожным сном в своих долгих вылазках. В конце концов, когда пользы от смертельно уставших разведчиков почти не стало, Яромир приказал подключаться к разведке и остальным ратникам.

Так Падун и попал в ряды внуков Стрибога и теперь нёс передовой дозор вместе с Волчком, причём был за старшо;го. И на правах главного больше молчал и делал выводы, полагаясь на знания и умения тех, кто делу пластунскому посвятил всю свою жизнь. Этому тоже научил сотник: слушать и учиться. И это уже приносило свои плоды. Варяги, например, привнесли а общий боевой опыт многое из того, что повидали, делая дальние набеги в другие страны. Гонта показал, как они научились штурмом брать мелкие остроги и крепостицы, причём малым числом, а заодно и биться на кораблях, имея ограниченное пространство для полноценной драки. И это было не только интересно, но и полезно.
Гиляй, десятник из смолянского воинства, продемонстрировал как-то умение драться сразу двумя хазарскими саблями, которые были легче и тоньше мечей дружинников, но умелец, похохатывая, накручивал перед собой клинками серебряные круги, и пробиться сквозь эту смертельную сталь было без определённого навыка совершенно невозможно. После горячего обсуждения было решено, что смолянин обучит такому искусству всех желающих, ведь мало ли что может случиться на поле брани, глядишь, и вражий опыт пригодится. Пластуны так и вообще в своих вылазках предпочитали именно сабли более тяжёлым мечам, так что наука сия им оказалась как никому в воинстве полезна, и они обучались ей у Гиляя с великим тщанием и достигли уже вполне весомых успехов, хотя до уровня мастера им было, как до родины Ярила.
— Что скажешь, пластун? — повернулся к Волчку Падун. — Стоит нам дальше идти или пора до дому?
Волчок поёжился. Хоть и наступила уже середина Вайлета , Сороковника ветров, но по утрам ещё было отчаянно холодно, и даже на траве временами выпадала изморозь.
— Вот не знаю, Падун… Отсюда, с верхотуры, вроде и видно всё, как на ладони, но не разобрать, что там в чащобах, да и в самих сёлах деется. Но дымов не видать, тут ты прав. Мертво там всё. И птицы…
— Что «птицы»? — насторожился Падун. Волчок покачал головой.
— Нет птиц, брат. Не слышно их щебета. Даже кукушку в последние дни мы не слыхивали. Заметил?
Падун недовольно заворочался на своём месте, без нужды поправил перевязь. Ему не хотелось признавать, что пластун опять упредил его в своих наблюдениях. Эх, сейчас бы в сечу, он бы показал всем, кто мастер своего ела, а в этих хитрых ухватках ему ещё учиться да учиться. Хотя про птиц знал любой воин, если он, конечно, не желторотик в дружине. Но таких, к слову, туда и не брали. Разве что в отроки и гриди.
— Не заметил, — честно признался он. Волчок, к слову, не стал ехидничать в своей вечной манере, а просто сказал:
— Да заметил ты, вой, заметил, да не придал этому значения. Ты глазам доверился, а уши спать пошли. А в нашем деле нужно смотреть и слышать разом… Не обижайся, Падун, это всё только с опытом приходит. Мне вот, к примеру, на мечах с тобой не в ровню биться, посечёшь меня, как тыкву… Поучи меня, кстати, на досуге своей ме;чной науке, а я тебе свои прихватки покажу, а?
Падун с удивлением почувствовал, что от этой немудрящей лести ему потеплело на душе, и буркнул уже миролюбиво:
— Да ладно, паря, договорились… Вот вернёмся в становище, поделимся умениями. Яромир с последних пор такое привечает. Но что сейчас делать будем? Двинем обратно или дальше пойдём?
Волчок сбросил шелом и почесал вихрастый затылок.
— Да кто ж знает, может там, внизу и есть какие разгадки? Но с другой стороны, мы так далече от своих оторвались, что пора бы и возвертаться до хаты.
Падун кивнул и снова глянул в долину. Мгновение что-то там рассматривал и только потом прохрипел:
— Глянь-ка, Волчок, там человек…
— Где? — вскинулся пластун и высунулся за гребень. Обернулся к напарнику. — И верно: человек… С версту от нас, у подножия холма. Лежит, не движется.
— Посмотрим? — Падун почувствовал, как по спине сползает предательская капля холодного пота. Волчок задумался, но лишь на мгновение.
— Давай. Но только я пойду вниз, а ты прихвати лук и прикрой мне спину.
— Почему я? — собрался было обидеться ратник, но пластун тихонько засмеялся.
— Потому, что я и лук — вещи несовместимые. С пяти шагов в дуб не попаду. А ты у нас стрелок ещё тот. Тебя сам Милован не раз отмечал своими похвалами. Так что и спорить тут нечего. Ладно, двинул я, приглядывай, что там и как.
Волчок вьюном скользнул в сторону и пропал из виду. Падун только крякнул от восхищения: сколько раз наблюдал, как пластун просто-таки растворяется в воздухе и всегда умудрялся упустить момент, когда парень словно бы растворяется прямо на глазах. Устроившись в лёжке поудобнее, ратник подтянул поближе меч, чтобы было ухватисто его вытащить их ножен, высунулся за гребень и принялся наблюдать.
Волчка он первое время не видел, больше внимания уделял неподвижному телу, едва видимому среди жухлой ещё травы. Отсюда, с верхотуры, фигура казалась совершено неподвижной. Но опытный воин знал, сколь обманчивой бывает такая недвижимость. Подойдёшь без опаски — и получишь в бок пару ладоней отменной стали… Бывало такое, многие вои так с жизнью распрощались, уверившись в погибели вражины.
Фигурка пластуна, едва видимая с такого расстояния, выскользнула из зарослей акации у подножия холма неожиданно, Волчок одним гибким движением преодолел расстояние до незнакомца и склонился над ним, потом поднялся и замахал товарищу руками, мол, подходи, не бойся.
Падун тяжело поднялся, нацепил перевязь с мечом, подхватил с земли щит и двинулся вниз по склону. О лошадях, оставленных в ближайшей роще, он не беспокоился: приученные к походному быту животные мирно щипали траву, наслаждаясь редкими минутками передышки после непрерывного хода на протяжении нескольких часов.
Несмотря на то, что идти приходилось под уклон, путешествие к подножию холма заняло почти полчаса. Холм был достаточно крут, трава скользкой от росы, и двигаться приходилось с максимальным тщанием. Оказавшись подле Волчка, Падун был вынужден остановиться и перевести дыхание. Бросил короткий взгляд на распростёртое на траве тело, крякнул:
— Эка напасть, смотрю… Кто его так?
Он кивнул на лужу крови, чёрным пятном покрывавшую пёструю прошлогоднюю листву. Человек лет тридцати от роду в странных доспехах лежал навзничь, подставив осунувшееся, обострившееся в предчувствии близкой смерти небо голым, без признаков бороды и вообще растительности подбородком. Глаза были закрыты, широкоскулое лицо было скорее присуще русу, нежели хазарину, но в то же время проскальзывало в чертах что-то неуловимо чуждое, явно из других краёв пришёл на эту землю незнакомец.
Волчок тоже покосился на кровь, потом перевёл взгляд на чужака.
— Живой… Отойдёт — спросим, каких краёв, чьих кровей он. Я его перевязал чутка… били клинком в спину, он не ожидал, потому и пропустил.
— А может, он просто не так ловок оказался? — приподнял брови мечник, демонстрируя свои сомнения в поспешных выводах приятеля. Волчок покачал головой.
— Нет, друг… Посмотри на его правую руку. Видишь мозоли на ладони?
Падун пригляделся и кивнул. Да, такие руки свидетельствуют о длительной практике владения холодным оружием, эти отметины ни с чем не спутаешь, однако.
— На него напали подло, сзади. И, скорее всего, кто-то из его спутников. Он ему доверял и не ожидал предательского удара. Убийца решил, что убил бедолагу, и бросил его здесь, на съедение диким зверям. И произошло всё относительно недавно, кровь на траве ещё не высохла.
— Дела-а-а, — протянул мечник. Он потёр лоб. — Что-то не признаю, откуда он родом… Что сам-то думаешь про всё это?
Волчок на мгновение замер, словно бы решал, говорит что или нет, потом махнул рукой:
— Думается мне, Пришлый он.
Падун приподнял брови.
— Пришлый? Что ещё за напасть такая?
Пластун помялся, покачал головой.
— Ладно, скажу, что слышал. Милован как-то проговорился на походе. Иногда то тут, то там среди нас появляются люди, вроде как и всем от нас не отличные, но… Немного другие.
— Другие?
— Ну да, другие. Сам посмотри. На первый взгляд от смолянина или древлянина не отличишь. Разрез глаз почти наш, лицо, нос там, скулы, лоб… Но вот глянь-ка на доспехи. Что за металл на пластинах, из чего бармица на шеломе? Чуть отливается от наших, да и на хазарские доспехи непохоже… В общем, мутно всё с этими пришлыми. Давай-ка его слегка в чувство приведём да в становище наше доставим, а там пусть уже главные наши с ним разбираются.
— И то дело, — быстро согласился падун и склонился над телом. Пришлый вдруг разлепил губы и произнёс едва слышно:
— По добру вам, витязи… Далеко отсюда ваш волхв Милован?

Белояр обернулся на лёгкий шорох и увидел Милована, выходящего из своего шатра. Был волхв озабочен и мрачен. Сотник шагнул к нему.
— Что с Пришлым, волхв? Он что-то сказал?
Милован остановился и некоторое время рассеянно смотрел даже не на Белояра, а как бы сквозь него. Потом на его лице появилось осмысленное выражение, он провёл по глазам рукой, словно бы смахивая морок, покачал головой.
— Лучше бы и не говорил ничего вообще. Многие знания — многие скорби, сотник.
— Слишком мудрёно для меня, волхв. Мне бы попроще объяснение. А то люди волнуются, ропщут…
Белояр лукавил: о находке Падуна с Волчком знали немногие, самые приближённые к вождям маленького отряда. Но настолько самому нетерпелось узнать частичку Истины…
— А ты успокой честной люд, на то и сотник, — буркнул уже более миролюбиво Милован. — Придумай что-нибудь. Правда иногда страшнее яда.
Белояр покачал головой, усмехнулся своим мыслям. Поднял глаза на волхва.
— С ним можно поговорить?
— С кем? — не деланно удивился Милован. — С людом нашим?
— С Пришлым.
— Отчего ж нет? И поговорить можно, и многое узнать про жизнь нашу теперешнюю, особливо в краях неведомых. Да только вот заковыка одна…
— Языка нашего поди ж не ведает? Немец , одно слово…
— Да ведает, ведает, да ещё, поди, получше нашего калякает. А заковыка в том, что не хочет он с нами разговаривать. Я попытался спросить его по-простому, мол, кто ты, мил человек, чьих кровей будешь. Ан нет, зыркнул на меня вороном, да отвернулся прочь. А коли хочешь с ним побеседовать, то мешать не стану. Вдруг у тебя и тут какая приблуда припасена, ты ж у нас в воинстве теперь человек-загадка…
Белояр усмехнулся не без приятности: сам волхв оставляет за ним отныне многие решения, и пока ещё сотник ни разу не допускал просчёта. Что ж, можно и тут попытаться, тем более, что Волчок с Падуном так и не смогли за всю обратную дорогу к становищу разговорить Пришлого. Кстати, и об этом…
— А ещё просвети меня, волхв, что это вообще за Пришлые такие? Мне что-то Волчок пытался рассказать, на тебя ссылался. Так может пора пришла ещё одну тайну Мира нашего мне раскрыть? Чай, в войске я не последний человек.
Милован бросил взгляд окрест, словно бы поверяя, нет ли поблизости лишних ушей, потом взял сотника под локоть и повёл в дальний конец становища, где дружинники устроили себе место для ежедневных игрищ с оружием. Нашёл с стороне большую колоду, присел на неё, указал сотнику место рядом.
Белояр опустился на морщинистый обрубок некогда могучего ясеня, снял шелом и положил на колени. Ветер перебирал волосы тёплыми пальцами, весна ширилась и всё больше входила в свои права.
— Слушаю тебя, Милован. Говори уж, коли начал.
Волхв посмотрел серыми глазами в бездонное голубое небо, губы его шевелились в немой молитве, сотник боялся перебить старца. Наконец волхв заговорил:
— Не шибко на меня рассчитывая, Белояр, сынок, в действительности мало мы знаем об этом Мире и уж тем более о Пришлых. Сказания гласят, что время от времени в мир Сварога, в нашу Явь приходят странные люди. От нас их не отличить, говорят споро, знают порой то, что нам неведомо: и про прошлое наше, и про то, что только грядёт. И никогда не лгут. Их пророчества всегда сбываются, иногда почти сразу, особенно когда касается дело бед человеческих. Иногда ждать приходится годами, поколениями… И внуки наши пожинают плоды предсказаний тех. При том, что мы со всем тщанием следуем советам Пришлых. От многих бед они спасали род человеческий. Но одно всегда неизменно: приходят эти люди накануне великих бедствий… Знаешь, как стрижи перед бурей поднимаются к облакам и начинают кувыркаться в струях крепнущего ветра?
Белояр усмехнулся: кто ж примету сию не ведает?
Милован тоже позволил себе грустную улыбку.
— Вот так и приход Пришлого сулит беды великие. Но и даёт надежду тем, кто сумеет правильно разгадать его пророчество. Попробуй, поговори с ним, Белояр. Ты уже не раз доказывал, что и сам умеешь многое предвидеть. Глядишь, и найдёшь с ним общий язык. Неспроста он появился именно в нашем войске. Вдруг шёл к тебе, да не дошёл… Не думаю, что встреча та у Волчка с Падуном случайной вышла. Иди, потом расскажешь мне то, что он разрешит.
Потрясённый Белояр поднялся с колоды и, рассеянно поклонившись волхву, направился в сторону его шатра, на ходу поправляя перевязь с мечом. Он уже знал, о чём в первую очередь спросит незваного гостя.

— Ты не поверишь, но я искал тебя, — Пришлый криво усмехнулся тонкими губами. Говорил он тихо, в горле что-то булькало, словно бы в нутре этого странного человека клокотал котёл с кипятком. — Звучит странно, соглашусь, но тем не менее…
Белояр смотрел на лежащего перед ним человека исподлобья. На первый вопрос он получил ответ, тянущий за собой, как мальчонка санки, ещё сотню новых вопросов. «Зачем ты здесь?» — всего и делов-то, но то, что Пришлый искал именно его, Белояра, в голове сотника пока не укладывалось. И он спросил первое, что пришло ему в голову:
— Я перед тобой, человек. Что за дело тебе до меня?
Пришлый натужно закашлялся, грудь его при этом ходила, что твои кузнечные меха;… Силушка в нём сокрыта немеряная, отчего-то подумалось воину.
— Покажи свой чертог, — в голосе незнакомца громыхнул металл, но ясности это не добавило, и Белояр уточнил:
— Показать… что?
— Чертог, амулет, медальон… То, что ты носишь на шее. Знак Рода, так, кажется, вы это называете?
Сотник отметил про себя странное «вы», но осторожно достал из-под рубахи оберег. Снял, протянул Пришлому.
Тот взял вещицу осторожно, словно горящую головню… Поднёс к глазам, потом коснулся губами, прошептал неведомое заклинание или молитву. Белояр было дёрнулся отнять свой оберег, но Пришлый повелительно поднял руку.
— Не бойся, ничего с ним не случится плохого. Великая сила заключена в этом чертоге, поверь мне, воин. В мире их почти не осталось…
— Милован говаривал, что это ключ, потерянный Богами…
— Возможно, возможно… Да только всё в подлунном мире делается руками человеческими, поверь мне.
Белояр пожал плечами. Не его ума это дело. Есть на то волхвы и прочие ведуны. Но у Пришлого, по ходу, имелось на это своё мнение.
— Напрасно стараешься остаться в стороне, сотник, и делаешь вид, что тебя не касаются судьбы мира. Не нам выбирать свою дорогу, её указывают свыше. И кто мы такие, чтобы противиться воле Богов?
— Я свою требу исполняю со тщанием, — насупился Белояр. — И кто ты таков, чтобы учить меня Вере и Долгу?
Пришлый приподнялся на локтях, медвежья шкура, которой укрыл его Милован, сползла на пол шатра. Глаза пришельца сверкнули в полумраке голубыми молниями:
— Я — посланец сил, которые этим миром правят. Разве отец или дед твой не говорили тебе, что настанет час, и явится к тебе Гонец, который откроет тебе твоё истинное предназначение? И что будет повелевать он стрелами Перуна столь же легко, сколь ты управляешься со своим мечом?
Белояр выпрямился, в голове забрезжило нечто из далёкого детства, когда долгими зимними вечерами у очага дед рассказывал сказки про кикимор, Кощея и Небесное Воинство, про храброго Гонца, испепеляющего врагов ослепительными молниями…
Пришлый вскочил с ложа и воздел правую руку к небесам, невидимым за матерчатыми стенами шатра. И в тот же момент громыхнул невероятной силы гром, непривычный в это время года, и сквозь ткань и шкуры шатра стремительным и ослепительный проблеском сверкнула молния. Послышались изумлённые голова людей, испуганное ржание коней, клёкот мириадов птиц, сорвавшихся с деревьев и чёрной тучей взмывших в высокое небо…
Пришлый вдруг обмяк, колени его подкосились, и если бы не Белояр, успевший подхватить его под руки, незнакомец рухнул бы мешком на холодный пол шатра. Сотник осторожно уложил бездыханного человека на ложе, судорожно вытер пот со лба… Подобрал с пола выпавший из руки Пришлого свой амулет. Или — Чертог? Огляделся бешеным взглядом… Шум снаружи почти стих, и стали слышны удары капель первого весеннего ливня. И сердце Белояра сжалось в томительном предчувствии суровых перемен.

— Чертог, говоришь, — волхв уже в который раз рассматривал медальон Белояра, словно видел его впервые. — Чертог…
Казалось, что он с удовольствием катает на языке это странное слово, наслаждаясь самим процессом его произнесения. Белояр терпеливо ждал. Они сидели опять на той же колоде, в стороне от остального люда, сотник только что рассказал о своей беседе со странным пришельцем. Особо волхва заинтересовало то, что незнакомец искал оберег сотника. И теперь Милован снова и снова рассматривал странный узор, пытаясь постичь хитросплетение его нитей.
Сам же сотник был больше под впечатлением грозы, которая так удачно совпала со словами Пришлого. Неожиданный дождь был главной темой пересудов в войске, все сходились на том, что уже, почитай, лет сорок не было ливня в столь неурочное время. И теперь придётся стоят на месте, пока земля не просохнет настолько, что станет возможным перемещение воинства по раскисшей от обильной воды земле.
— А я думал, что всё то, что про Пришлых бают, по большей части сказки, — вдруг неожиданно признался волхв. — И он сказал, что искал тебя, так, Белояр?
Тот кивнул.
— Отлично! — потёр ладони, словно предвкушая какой-то приятный сюрприз, Милован. — А я уж боялся, что не появятся они…
Белояр вскинулся:
— Кто «они»?
— Хранители Рода, — непонятно пояснил волхв.
— Какого Рода?
— Человеческого, — сурово одёрнул слегка расслабившегося сотника Милован. — Посуди сам: народ деревнями исчезает, пропадает бесследно, и не просто один-два человека, а целые деревни стёрты с лица земли. С десяток лет такого, и здесь будет пустыня. Ни одного человека на тьму вёрст в любую сторону. Самое время появиться Хранителям и заняться своим прямым делом: спасать нас.
— А то, что он говорил про Перуновы стрелы, этот нежданный ливень… Это всё правда?
Милован пожевал губами, собираясь с мыслями. Потом нехотя сказал:
— Может, и правда. А может и совпало так, кто ж Небо знает, что оно может учудить. Не торопи время, сынок, пусть всё идёт свои чередом. Гость наш слишком слаб, пусть отсыпается. Завтра поговорим с ним. Благо, теперь его стараниями или тщанием самого Перуна стоять нам тут ещё несколько дней. Так что не станем время терять и займёмся делами земными: запасайтесь провиантом, готовьте запас сена для лошадей, тренируйте тело и дух. А там, да не оставит нас Сварог своей милостью, двинемся.
Белояр кивнул и вышел из шатра. Дождевые тучи растаяли без следа, и сотник подставил лицо жарким не по-весеннему лучам Ярила. Почему-то ему показалось, что до завтрашнего дня он вряд ли сомкнёт глаз.


Глава 2. Межвременье

Изучай мудрость иных родов, но сам следуй мудрости своего рода.
Уважай святыни иных родов, но не предавай святынь своего рода.
Славянская заповедь

Мёртвую Долину, как окрестили громадные безжизненные пространства воины, пересекли за четыре дня. Оказалась она даже больше, чем виделось с вершины холма Белояровым пластунам. В деревни старались не заходить, загодя посылая туда «срибожьих внуцев», которые по возвращении рассказывали одно и тоже: смерть, смерть, смерть кругом.
Оттого и принял сотник решение не вводить дружину в эти поселения. Мало того, что опасности неведомые могли там поджидать, так ещё и те странные амулеты, что находил в первый раз Волчок, в виде клубка змей, стали попадаться в селениях на каждом шагу, словно кто бесовской посев там совершил.
Шли, по возможности, перелесками, не углубляясь в чащобы, но и не показываясь на равнине. Пластуны уже с ног падали, днями и ночами кружа вокруг воинства. Ничего нового они не сообщали, но хотя бы покой остальных охраняли.
Дружинники были как никогда собраны, кроме того, Белояр вёл всех верхами, экономя силы ратников, с одной стороны, с другой приучая их к седлу. Про себя он решил, что пора уже его малому войску потихоньку перенимать хазарскую тактику, ведя по большей части конный бой . Врага, думалось сотнику, нужно бить его же оружием.
Здесь шибко помог Живко, который, в силу своей цыганской крови, был с лошадьми на коротком поводе, они слушались его, как своего хозяина и покровителя. Достаточно было ему что-то пошептать на ушко даже самому строптивому коню, как тот тут же становился шёлковым и беспрекословно слушал каждое слово, каждый жест своего хозяина. Дружинников, особливо тех, кто ни разу на коне не ездил, Живко обучал этой науке с присущим ему азартом и тщанием. Скоро практически все ратники уже чувствовали себя на коне вполне уверенно и могли, пусть и не столь блестяще, как Живко или тот же Волчок, вести бой конными. Но, думалось Белояру, скоро и здесь всё уравняется: в дружине не было тех, кто хотел бы оставаться в стороне от общего дела. На то она и Дружина.
Пришлого везли в обозе, на подвое. Был он слишком измождён и от этого слаб. Пару раз Белояр подъезжал к нему, пытался вернуть к прошлому разговору, но пришелец только прикрывал веки и молчал. Милован наблюдал за этими по;тугами со стороны и молча качал головой. Было ему тревожно, но он никому, даже самому себе не признался бы в этом.
На седьмой день похода, когда Долина Смерти осталась позади, и вокруг потянулись поросшие редколесьем поля до самого края видимости, Пришлый вдруг окликнул проезжавшего мимо обоза сотника:
— Белояр, сын Красибора , ты готов получить ответы на твои вопросы.
Сотник натянул удила, уравняв ход кобылы с движением повозки. Внимательно взглянул в бездонные глаза этого странного человека.
— Моё отношение к тебе не изменилось, Пришлый, после того, как ты на три дня затормозил движение моего войска своими ливнями.
Пришлый тихо рассмеялся.
— Наивный ты человек, сотник… Веришь всему, что говорится.
Усмехнулся и Белояр, поправил плащ на плечах.
— Я верю тому, что вижу. Ливень хлестал тогда всю ночь.
— И ты поверил, что это моих рук дело? — хитро прищурился Пришлый.
— Человек верит в то, по большей мере, во что ему особенно хочется. Скажу честно, гость незваный, мне бы очень хотелось, чтобы твои братания с Перуном оказались явью. Нам сейчас очень не хватает небесного покровителя. Слишком много зла вокруг деется.
Пришлый откинулся на тюк с соломой, заменявший ему подушку.
— Наверное, ты прав, человек. Жить без Веры нельзя. И во что же ты веришь, сотник Белояр?
Он смотрел на ратника внимательным взглядом, в котором Белояр вдруг уловил отблеск какой-то отчаянной надежды. И постарался ответить честно.
— Я верю в своё дело, которое заключается в том, чтобы не допустить «поганых» на земли наших княжеств. Я верю в своих людей, за которых готов голову положить, и которые готовы на то же ради меня. Я верю в наших Богов, которые видят всё и воздадут каждому после смерти должное по деяниям его. Этого достаточно?
Пришлый серьёзно кивнул. И бросил просто:
— Спрашивай, если есть о чём…
Белояр на мгновение задумался и задал прежний вопрос, который на сегодня волновал его больше всего:
— Так откуда же тебя принесли к нам? Каким ветром?
Человек тихо рассмеялся.
— Надеюсь, добрым. А вот откуда… Я бы мог рассказать тебе в подробностях, но, боюсь, это будет мало отличаться от ваших сказок и преданий. Но я постараюсь тебе объяснить кое-что на доступных тебе примерах. Представь себе, что ты… ну, карась, к примеру.
Белояр рассмеялся.
— Интересное начало…
— Ты сам просил, а я всё свожу, как уже предупреждал, к привычным тебе понятиям. Итак?
— Ну, карась… Не самая худшая из рыбёшек. Ну?
— Здесь дело даже не в том, что за рыба. Главное, где она обитает.
— Знамо где: в озере иль реке. Не на деревьях же!
— Вот уже ближе: в реке. Мы с тобой, сотник, тоже живём в Реке: в потоке Времени. И течёт время наше, как та же река, в одну сторону. Согласен?
Белояр задумался, но только на мгновение.
— Понятно говоришь пока. Слушаю дальше.
Пришлый прикрыл веки.
— А дальше всё достаточно просто. На первый взгляд. Рек таких  множество, со своими карасями. Который не могут пересечься друг с другом, поскольку по суше им пути нет. Так?
— Так, — кивнул сотник. И вдруг замер, поражённый.
— Ты хочешь сказать, что и потоков Времени множество? Так?
От неожиданности гость даже резко сел на подводе, правда, тут же сморщился от боли, ухватившись за бок.
— Ох, Велесово порождение… Совсем с тобой про рану забыл… Но ты на удивление умён и сообразителен. Всё происходит именно так. Теперь тебе проще будет всё понять. Мы с тобой, сотник Белояр, те же караси, только из соседних речек. Теперь понятно?
Белояр наморщил лоб…
— Но ты же говоришь, что реки не пересекаются, и караси живут — не ведают друг про дружку… И как…
— Как я тут оказался? — невесело усмехнулся Пришлый, откидываясь на солому.  — Но ведь в природе бывают грозы, вызывающие большие паводки. И тогда даже далёкие друг от друга реки сливаются в Большую Воду. И мелкая рыбёшка может попасть в чужую заводь…
Белояр хлопнул себя по лбу:
— Разрази меня Перун! Вот отчего люди поговаривают, что вы, Пришлые, являетесь нам только накануне больших потрясений: войн, бедствий каких или прочей напасти… выходит, реку Времени тоже волнуют неведомые ветра?
Человек вздохнул:
— Волнуют, да ещё как, друг мой… И мой народ приходит сюда помочь вам в годины великих бедствий, оттого ваши волхвы и называют нас иногда Хранителями Рода, а остальные по-простому, Пришлыми. Нам не в обиду, лишь бы дела делались нами совместно и по обоюдной дружбе.
Белояр натянул повод, останавливая лошадь, легко спрыгнул наземь, пошёл рядом с подводой, ведя кобылу в поводу.
— Непросто как-то всё это… Неужто нам тут самим никах справляться не удаётся?
Пришлый или Хранитель — Белояр уже запутался, как его теперь называть, развёл руками.
— Я мог бы рассказать тебе множество историй, когда огромные княжества там, далеко на Полдень, распадались, уходили в небытие только и-за того, что теряли истинную Веру, а их правители предпочитали мирские блага духовному возрождению, переставали чтить память предков, посмели надругаться над святынями, своими и других народов. Теперь на месте их городов и храмов, капищ и плодородных полей раскинулись Пески Времени. Время безжалостно, сотник, к тем, кто пренебрегает законами мироустройства. Кто предаёт своих Богов и начинает поклоняться Золотому Тельцу, как жители одной из таких стран. Ты не ведаешь, какие силы сталкивались в твоём Мире, сражались в великих битках. И что от них осталось? Прах и тлен. А то, что вы сегодня встретили на пути своём, гораздо опаснее любого врага из плоти и крови. Это порождение самых отвратительных человеческих мечтаний, мерзких желаний и пороков. Это не полусказочные духи или кикиморы с кощеями. Это — Вековечное Зло, которое кто-то по недомыслию или специально запустил в этом мир, благостный и согретый нежными лучами могучего Ярила. И если не встать на пути этого зла и не победить его, то мир этот падёт навеки, и над всем воцарится Тьма.
Белояр не заметил, что Милован давно уже идёт чуть поодаль и внимательно прислушивается к их разговору. Но заметил гость и улыбнулся волхву.
— Мудрейший, удели мне частичку твоего драгоценного времени, мне нужно переговорить с тобой. А ты, сотник, веди дружину, куда собирался. Вы на верном пути. И у нас ещё с тобой будет время поговорить обо всём, что тебя интересует. Обещаю, что поделюсь всеми своими мирскими и тайными знаниями, если, конечно, ты готов их усвоить. А теперь ступай, нам нужно о многом передумать с вашим волхвом…

До самого вечера Белояр занимался делами отряда, гонял своих воинов до седьмого пота на поляне для ратных занятий, проверял готовность оружия и доспехов, пересчитал количество продуктов и фуража, выслушал рассказы отправленных в разведку пластунов Гонты, а на ночном постое отогнал к недалёкому ручью свою кобылу, которую назвал Иволгой, долго тёр ей крутые бока пучками прошлогодней травы, чесал костяным гребнем густую, шелковистую гриву. Каурой масти, Иволга уже успела прославиться своим дерзким нравом, но с Белояром они как-то сразу сошлись характерами, видимо оттого, что оба были строптивыми и азартными. Когда сотник вернулся в лагерь, к нему подскочил Радосвет и сообщил, что волхв ожидает его в своём шатре.
Откинув полог, Белояр вошёл и… остановился на пороге: за невысоким походным столом на лёгких стульях, плетёных из ивовых прутьев, сидели волхв и Пришлый. Милован указал на свободное место подле себя.
— Садись с нами, сотник, откушай, небось сегодня ещё росинки маковой во рту не было: всё в делах да в делах.
Белояр вдруг почувствовал, что у него от голода аж кишки свело, настолько он со всеми своими впечатлениями от дневного разговора даже не прикасался к еде в обед, а уже давно время к полуночи.
Он присел на указанное место, отломил добрый кусок от запечённого целиком в глине поросёнка, вцепился в нежное мясо крепкими зубами. А Милован, между тем, продолжил:
— Мы тут с нашим невольным гостем побеседовали знатно про ела наши непростые, и он дал мне дельный совет. Да не отрывайся ты от еды, просто слушай… Путь наш долог и будет вельми непрост. По сему зайдём мы в один городок, что лежит почти по пути, на десяток вёрст севернее, но эта задержка окупится с лихвой. Это городище одного из местных народов, нам не враждебных. Там мы сможем перековать лошадей, если нужно, вдосталь запастись провизией и наконечниками для стрел, поправить клинки, подлатать одежду, у кого обветшала. Да и отдых людям нужен нормальный, не в сырых шатрах посреди поля чистого, а в добротных избах. И банька… Соскучился ли ты, сотник, по баньке?
Белояр на мгновение оторвался от сочного, пахнущего ароматом лесных трав мяса и закатил глаза в мечтах о горячем паре и шайке с ледяной родниковой водой.
— Вот-вот, — рассмеялся Милован. Даже Пришлый улыбнулся. А волхв продолжил:
— Городище сие называется Заповедная Криница . Мне по молодости приходилось туда захаживать, и их волхва, Ладислава, знаю я хорошо. Достойный муж и дельный человек. Вот и Орислав  не прочь подлечиться после всех своих напастей.
Белояр отложил кость, вытер рот предложенным влажным полотенцем, коротко глянул на Пришлого…
— Орислав, значицца… Что ж, хоть познакомились… Я не против отдыха. На сколько ты планируешь задержаться в этой Кринице? Вопрос не праздный, лишний отдых на походе, когда цель ещё не достигнута, расхолаживает людей, размягчает их дух и разум.
Милован переглянулся с Ориславом — будем уж так называть нежданного гостя, и бросил:
— По мне, так недели за глаза хватит. Как сам-то думаешь?
— Думаю, хватит, — степенно кивнул сотник. — Можно людям это озвучить?
— Конечно. Тем более, что в городище мы будем завтра к вечеру.
Белояр поднялся, поклонился хозяину шатра и Ориславу, надел шапку и вышел из шатра. Он успел услышать, как Милован бросил гостю:
— Поверь мне, Хранитель, этот своего добьётся…
— А я и не сомневался, — просто ответствовал Орислав.
Белояр недовольно мотнул головой и отправился к костру своего десятка. Сейчас ему как никогда была нужна их поддержка. Затевалось что-то смутное и опасное, а сотни не мог на это повлиять, и это не давало покоя.

Вольга и Шумило шли по выстеленной жёлтыми, словно бы только что стругаными деревянными мостками, улице мимо домиков, сложенных из потемневших от времени брёвен. Это контраст молодого и старого дерева был всюду: жители Заповедной Криницы следили за своим городком и улицы перестилали с завидным постоянством, не допуская грязи под ногами. А древние срубы говорили о том, что городище стоит здесь уже поболе сотни лет, а коли его не порушили вороги или иные шальные люди, то значит и живут здесь люди не просто обстоятельные, а хорошо понимающие жизнь и то, что им от неё нужно.
Дружина разбила становище под стенами этого неожиданного в краях, переполненных одинокими деревушками и хуторами, поседения. С крепостными стенами в форме громадного круга, с такими же кольцевыми кварталами домов в один, а то и два этажа, Заповедная Криница была заселена почти двумя тысячами жителей, из которых почти две сотни составляла хорош вооружённая и ладно подобранная дружина, а ещё сотню в случае вражеских набегов горожане могли выставить в качестве городского ополчения.
Жили в Кринице люди обстоятельные, не склонные к необдуманным и скорым решениям, о чём заранее предупредил дружинников всё ведающий Милован. Волхву не хотелось, чтобы его сотня оставила о себе здесь неблагоприятное впечатление, он рассчитывал в последствии заключить от имени князя Старой Ладоги союз с местным владетелем, воеводой Кручиной, человеком мудрым и весьма рассудительным. Виделось Миловану, что такой союз в будущем станет залогом большой торговли между богатыми землями.
И вот теперь дружинники разгуливали по незнакомым улицам и во все глаза пялились на столь непривычно высокие дома, людей, улыбающихся благожелательно, но смотрящих с плохо скрываемым интересом и лёгкой опаской. И было от чего непривычным к чужакам городским жителям испытывать к пришельцам опаску: в ладных кольчугах, с добрыми мечами в обитых кожей ножнах, в островерхих шеломах и подбитых мехом дорожных плащах. Ополченцы и городские дружинники сразу оценили скупые, выверенные движения и цепкие взгляды северных воинов, говорившие об их боевом опыте и постоянной готовности в схватке. От того и не спешили заговаривать с незнакомцами первыми, предпочитая скупо отвечать на немногочисленные вопросы гостей.
— Глянь-ка, Шумило, — Вольга кивнул на лавку, из которой доносились аппетитные запахи рыбы горячего копчения. — На ольховой стружке коптили, умельцы… На Ладоге тоже рыбка отменная, но здесь, чуется мне, тоже есть, чему поучиться.
— А что, при случае и поучиться не грех, — хохотнул Шумило. — Выведаю местные секреты, а потом обучу свою Марфутку всяким таким премудростям, пусть балует мою кишку, пока отдыхать буду от походов да битв.
— Кто о чём, а Шумило только за собственный желудок радеет, — покачал головой Вольга. — Ты о чём-нибудь ещё, кроме харчей, думать можешь?
— Могу, — Шумило задумался на мгновение и выдал, — например, про брагу или там мёды…
— Вот-вот, и я о том же, — засмеялся теперь уже Вольга. — О, смотри, Белояр!
Он кивнул в сторону, и Шумило увидел своего сотника в компании с Пришлым, идущего им навстречу по противоположной стороне улицы. Лица обоих были сосредоточенными, они о чём-то тихо переговаривались, не замечая окружающих. Вольга шагнул к ним и вполголоса окликнул:
— Сотник…
Белояр обернулся к нему, встряхнулся, словно бы отгоняя ненужные мысли.
— Вольга, Шумило? Что вы здесь делаете?
Вольга развёл руками:
— Так мы… это… Прогуляться решили, городище вот посмотреть.
— И как вам Заповедная Криница?
Шумило расплылся в широкой улыбке:
— Так это, сотник, кулебяку здесь отменную готовят… пальчики оближешь! Вот ей Богу!
Пришлый отвернулся, пряча улыбку, сотник глянул сурово.
— Надеюсь, — в голосе Белояра громыхнул металл, — с местными у вас всё общение проходит без излишней резвости? А то знаю я вас, кобелей… А девки здесь давно уже настоящих мужиков не видели, здешние-то, небось, уже поднадоели… Так что не позорьте мне дружину.
— В каком таком смысле не посрамить? — с хитринкой в голосе вопросил Шумило.
— А во всех, — вывернулся сотник, потом не выдержал и расхохотался. — ладно, бродники, отдыхайте, да меру знайте. А то вон Ивор как с вечера запропал, так до сих пор в стан глаз не кажет…
— Так он того… С одной вдовствующей молодкой до березняка собирался, соку набрать, да видать не дошёл дальше её постели, там и затерялся, — с невинным видом поведал Шумило.
— Я так и понял, — кивнул Белояр. — Скажите Живко, пусть сходит в скобяной квартал, отыщет местного кузнеца. Займитесь оружием и подковами.
— Так нам здесь ещё долго куковать, или я чего-то не понял? — озадачился Вольга. — К чему такая спешка?
Белояр внимательно посмотрел в глаза своему помощнику.
— Лучше пусть всё будет готово к выступлению в каждый момент. Мы не знаем, что и когда может случиться. Милован с волхвом Ладиславом ходят мрачнее тучи, воевода Криницы Кручина собирает завтра сотни под стенами городка, будет свои смотр делать. Непонятные люди рыщут по округе, братья… Тревожно окрест. И нам негоже слабину давать. Отдыхайте, но службу знайте, други.
— Теперь понятно, — сразу подобрался Шумило. — Пойдём, Вольга, делом займёмся.
— И то верно, — Вольга с тоской глянул в сторону рыбной лавки. — А сюда потом вернёмся и всё про коптильню разузнаем.

Когда дружинники скрылись за поворотом улицы, Орислав тронул за плечо смотрящего им вслед Белояра.
— Сотник, а не торопишь ли ты события? Пока у нас только отрывочные слухи типа «…одна бабка на базаре сказала». Что-то заметили охотники, о чём-то рассказали детишки, что в лес играть убегали. Крестьяне из соседнего села, что на базар муку везли, кого-то видели в дальнем овраге. У тебя же есть твой кинжал, который нечисть чует задолго. Давно ли он пел свою смертельную песнь?
Белояр глубоко вздохнул, поправил заплечные ножны с радужным клинком.
— Молчит кинжал.
— Вот видишь, — Орислав огляделся по сторонам. — Хотя, если по чести, и мне что-то тревожно. Но здесь всё такое мирное, знаешь… Что поневоле хочется дать слабину. Сильный городок, сильные люди. И сильное Место. Но Враг сильнее. Он не промахивается. Бьёт наверняка. И нам нельзя быть слабыми.
Он двинулся по улице в сторону становища. Белояр последовал за ним, поравнявшись, спросил:
— А вас, Хранителей, учат таким вот премудростям, как, например, выискивать нежить, биться с ней, отслеживать бродников или Чёрную Рать?
Орислав внимательно посмотрел на сотника, выдержал паузу потом ответил, тщательно подбирая слова:
— Понимаешь, Белояр, такому невозможно научить или у кого-то научиться. Знание приходит само к тому, кто готов его принять. А уж если принял, то навеки выбрал свой Путь божий. Знание — наша сила и наше наказание. Обретя его раз, несёшь потом по жизни до самой могилы. Знание ещё и ответственность за мир, за людей, за их будущее.
— А скажи мне, Хранитель, про реки Времени… Мне тут подумалось на походе, что карась, хоть и живёт всю жизнь в своей реке, может плавать куда ему вздумается: и вперёд, и назад. А Время течёт только вперёд. Значит…
Он внимательно глянул в глаза Ориславу. Тот не отвёл взгляд, молвил тихо:
— Правильный вопрос ты задал, сотник. Карась плавает, куда захочет.

Белояр бросил плащ в угол шатра, мешком рухнул на расстеленное одеяло. В голове гудело. Он был под впечатлением разговора с Хранителем. Карась плавает, как ему вздумается… Вперёд и назад… По реке Времени… Значит, можно, к примеру, вернуться на несколько лет назад и исправить всё, что напортачил по молодости… Спасти свою Забаву, не пустить её в лес по ягоды… Или подкараулить того косолапого, что задрал его любушку… И жить потом долго и в радости!
Или предупредить отца о засаде на Ильмень-озере, ударить в два отряда и посечь супостата! Или…
Белояр даже застонал от бессильной ярости! О, Боги! Сколько можно было бы изменить, исправить свои и чужие ошибки, спасти жизни десятков… нет! Сотен воинов, которые полегли в нелепых битвах со своими соседями или такими же, как они дружинниками дальних князей. Можно изменить весь ход истории!
Белояр понял, что ему не уснуть. И ещё он понял, что отныне уже никогда не будет тем сотником из Старой Ладоги, что вышел в этот безумный поход. Если ему на Роду написано изменить этот мир, то так тому и быть. И горе тому, кто встанет у него на пути, будь то хазарин, бродник, тать ночной или даже сами Тёмные Боги. Он сделал свой Выбор.

Глава 3. И пришёл Зверь…

Зверь — это зверь; скот — это скот;
и только человек может быть и тем и другим.
Ашот Наданян

Кручина, воевода Заповедной Криницы, мужчина далеко за сорок, крепкий, кряжистый, что твой вековой дуб, с окладистой, пегой от седых прядей, бородой, спадающей на подкольчужный подбой, восседал на стуле с высокой спинкой на возвышении в красном углу большой комнаты воеводского терема. Белояр с Ориславом и Милован с Гонтой восседали напротив, на специально принесённой сюда по такому случаю могучей скамье, которую в залу волокли с натугой аж семь отроков.
Милован только что закончил рассказывать историю их похода и теперь ждал от Кручины решения по поводу того, выступит ли часть городско1 дружины с ними или город ограничится помощью в виде продовольствия и фуража для лошадей.
Чуть в стороне восседал прямой, как его посох, суровый волхв Ладислав, муж достойный и мудрый, по крайней мере, со слов Милована. Он выступал на стороне гостей из Старой Ладоги и уже привёл свои резоны в их пользу. И вот теперь перед Кручиной стояла непростая задача (а выбор всегда непрост): отправить ли с Белояровым войском пару десятков своих дружинников и тем самым оголить оборону Криницы, или же, скрепя сердце, ограничиться только продуктовым почестьем .
Ладислав отчего-то настаивал на всеобъемлющей помощи, а воевода, как человек служивый, немало повидавший на своём долгом веку битв и нашествий, сидел, сверля тяжёлым взглядом возмутителей спокойствия, и пытался найти для себя оправдания при любом исходе толковища. По нему, так Кручина сам бы легко снялся с места и повёл своих воев плечо к плечу с ладожскими, настолько он загорелся самой идеей Великого Похода против Зла. Но он служил люду Заповедной Криницы, ему доверили защиту своих очагов горожане… И он не мог их предать. А станет ли предательством уход части дружины именно тогда, когда, по словам пришельцев, грядут великие бедствия, ещё тот вопрос.
Белояр со товарищи молчал. Сказано всё, приведены все резоны, и, если честно, сотник принял бы любое решение воеводы. Гонта со своими дружинниками накануне долго бражничали с местными и рассказывал поутру, что те готовы выступать хот сейчас. Но вот Кручина… Тот ещё хитрован. Достойный воин и мудрый правитель. Блюдёт интересы своего народа. И что решит, никому не ведомо.
Сотник читал тяжкие мысли на лике воеводы, сколь бы тот не старался сохранять невозмутимость и равнодушие. Кручина стоял перед непростым выбором, и подталкивать его к какому-то одному решению Белояр не собирался, он понимал, что тем самым он берёт на себя чужую ответственность. И всё же, он решился нарушить общее молчание:
— Воевода. Мы понимаем, что свалились на твою многотрудную голову, как весенний снег на голову. У тебя и без нас, смотрю, забот полон рот был, а тут ещё наши напасти. Но ты пойми и нас: не за себя или за други своя идём, судьбина решается всей земли нашей. И чтобы слова мои не казались тебе пустым балабольством, позволь представить тебе нашего спутника, Орислава. Он с нами недавно, из тех, кого в миру называют Пришлыми…
Воевода вздрогнул и поднял взгляд, наполненный му;кой выбора… Упёр его в невозмутимо сидящего по правую руку от сотника статного воина, в свою очередь рассматривающего его со спокойным вниманием. Тяжело поднялся и отвесил поклон, исполненный достоинства. Сделал шаг вперёд, сошёл с возвышения и опустился на левое колено.
— Думал уже: не дождусь, не доживу до дня этого, прости меня Сварог… Сил нет уже нести эту ношу… Прими, Хранитель Рода, под руку свою моё воинство, веди нас, куда Боги укажут! Верь, сделали всё, чтобы вои наши стали сильны, а луки их туги и били на столько, сколь глаз видит, а мечи калёные снесут голову любому ироду, который посмеет сапогом своим опоганить землю предков наших.
Со словами этими он снял с себя ножны и положил меч к ногам Орислава. Тот невозмутимо, точно знал, что это свершится, поднялся со скамьи, наклонился и взял меч воеводы, а его самого подхватил под локоть и помог подняться. Вручил ему меч и ровно сказал:
— Спасибо, Кручина, за доверие твоё, за добрые слова о Хранителях. Но меч этот — твоя треба, и исполнять её тебе. У каждого из нас на земле своя дорога и своё предназначение. Мы должны помогать друг другу, но не подменять собой без действительной нужды. Вставай с нами плечо к плечу, ратники твою, и вправду, сильны вельми , отлично обучены и снаряжены зело крепко. Но на них лежит оборона Заповедной Криницы, за их спинами женщины и дети. Однако, если отправишь с нами пару десятков своих крепышей, будем весьма благодарны, понеже  каждый вой у нас ныне на вес золота. Потеря одного — почти невосполнимая утрата, ибо путь наш долог и ведёт во тьму, в которой подмоги нам уже ждать будет неоткуда.
Воевода тяжко вздохнул, покачал могучей головой.
— Никогда не было у меня такого, чтобы Долг ме;рился силушкой с Честью…  Но всё правда в твоих речах, Хранитель Рода Орислав. На мне городище с людьми, земля моя за плечами. Так уж не обессудь, и спасибо, что снял с меня бремя непростого выбора. Но и в стороне не могу я остаться от дела великого, коим ваш полк  является. Исполчу  с вами три своих десятка, там молодые, застоявшиеся в теснинах городских закутков парни, им воля нужна, простор да размах. С вами силушки у них прибудет, вернутся домой, если милость Богов вызволит — станут новыми сотниками да воеводами! А поверх их поставлю своего лучшего пластуна, такие ведь вам нужны, верно?
Орислав подошёл к воеводе, крепко сжал его локоть, тот ответил тем же.
— Спаси тебя Боги за щедрость твою да понимание, Кручина. Как приведётся, вернёмся, знатную тризну справим по живым да к Велесу ушедшим! А пока распорядись, чтобы отвели нам место ха городскими стенами, где мы могли бы десятки твои посмотреть да со своими ратниками познакомить. Им бок о бок на рати стоять, так путь пображничают вместе, пообвыкнутся!
— Добро, с северной стороны городка есть большое поле, там мы игрища воинские устраиваем, учим молодняк делу ратному. Переносите стан свой туда, места там всем хватит, а пока приглашаю всех на пир, братинами чокнемся да погутарим  о делах наших, заодно и с десятниками познакомлю, теми, что с вами пойдут…
Орислав рассмеялся, улыбнулся и Белояр.
— Хитёр ты, братец, — молвил сотник, — заранее для себя всё порешал, а тут такие игрища развёл, что даже я поверил!
Воевода глянул на него с хитрым прищуром:
— А ты как хотел, Белояр, чтобы я перед тобой мысию по древу растекашился ? Нет, брат, сначала нужно немало вместе мёда испить, дабы в человеке не ошибиться. Так что пошли в покои, столы уже заждались, за трапезой и переговорим, что да как. Непросто всё в Кринице, уж поверь старику на слово, витязь…

Живко перевёл коня на степенный шаг, обернулся к Вольге.
— А что, старшой, как мыслишь: сотник с волхвом да с воеводой здешним долго будут думу думать? А то скоро уже обед грядёт, а они в высоком тереме всё калякают…
— Сам же сказал: к полудню дело. Так в чём вопрос тогда? — усмехнулся в бороду старый воин. Живко склонил голову в недоумении, глянул косо.
— И думаешь, от твоих слов всё понятней стало? При чём полдень тут? Они, волю им дай, глядишь, и до вечерней зорки просидеть могут за беседами.
Вольга остановил коня, вздохнул.
— Живко, ты сколь уже в наших землях хаживаешь из своих почти четырёх десятков? Два? Три?
Живко рассмеялся беззаботно:
— Да, почитай, уже почти три десятка зим… А что?
— А то, — наставительно поднял палец Вольга, — что знать должен, как имя родителя, что с полудня да пару часов никто делами не занимается. И землю не пашет, даже на меже спать прилечь не могёт.
— О как, — сдвинул шапку на затылок опешивший мечник. Его залихватский чуб даже дерзко вынырнул наружу. — И с какой такой напасти удумали сие правило?
Вольга только крякнул…
— Вот же бродяжье племя… Нету у вас, забродов южных, порядку ни в чём, оттого и живёте, как голь перекатная, всё в кибитках да при лошадях… Тебе любой, будь он полянином или смолянином, или эвона как мы, с Ладоги, скажет, что в это время вся нечисть на шабаш выходит, вот так-то.
Живко развёл руками.
— Да не знал я этого, а спросить у своих, когда они на обед всегда станом рядились, всё недосуг было… Я-то, душа сермяжная, думал, что нелюдь всё больше по ночам да перед рассветом гулеванит…
— По ночам и перед рассветом —  само собой… А в полдень им даже порою и вольготней. Поэтому наши всю эту трехомудрию с советом закончат. А нам велено разведку окрест Криницы провести и доложить апосля обеда, что тут да как.
Живко недовольно сморщился.
— Вот не пойму я, Вольга, а чего такого мы тут ищем, чего люди с Криницы ещё бы не знали? Или старались от нас утаить?
Вольга тронул поводья, и конь, ведомый лёгким посылом сошёл с тропы и двинулся вглубь леса.
— Сам не знаю… Но Белояр никогда впустую не гоняет разъезды по сторонам, он — сотник с понятиями. Так что, цыган, смотри в оба. Ищи всё, что покажется тебе странным…
— Например — это? — Живко ткнул рукой куда-то в темноту чащи. Вольга пригляделся, и глаза его полезли на лоб.
— Разрази меня Перун…
Это было всё, что он мог сказать.

— А сам как думаешь, супротив кого такая засека надумана? — тревожно спросил Белояр Вольгу. Он только что вернулся от воеводы и тут же принял в своём шатре вернувшихся из поиска пластунов.
Вольга покачал головой, оглянулся на Живко. Тот тоже только руками развёл.
— Сам посуди, сотник, стволы сосен в пол обхвата, заострённые зело с одной стороны вкопаны в землю под углом, так примерно мы копья супротив хазарской конницы ставим. И длиной колья сии концом, что из земли возвышается, около десяти локтей! Меж ними раствор в аршин , ратник пройдёт спокойно! Да и конный при желании протиснется. К тому же стоит эта засека в лесной чаще, а не на тропах или поперёк поля. Прикрыта засека та лапником и прочими ветками так, что сразу и не отыщешь. Скажу больше: если бы мы не посланы были искать нечто неведомое, то и не обратили бы не неё внимания. Да, и вот ещё что: на кольях некоторых бурые старые пятна. Не стану утверждать, но зело на кровь похоже. Представь только Белояр, что за враг у воеводы, если его городские такую махину возвели супротив супостата?
Белояр потеребил курчавую бородку, потом вскинул шалые глаза на Вольгу с Живко, хлопнул себя ладонями по коленям.
— А вот вечером пир будет братский, спросим там у Кручины, что за напасть он от нас утаивает. Да и зачем. А то как бы опять паче естества  чего не встретить, как с Тёмным воинством приключилось.
Пластуны истово закивали. Итак уже на походе чудны;х разностей в переизбытке.
— И вот что ещё, Вольга… На пиру том будут новые люди, десятники, которые поведут своих людей с нами. Надо бы с ними пображничать да порассмотреть, что за люд такой, как мыслят, о чём ведают и не ведают. Завтра нам с ними, глядишь, спина к спине стоять, либо им наши тылы прикрывать, вот в чём дело.
— Не бери в голову, сотник, всё сделаем правильно.

Супротив ожидания, воевода не стал темнить и отпираться, на прямой вопрос Белояра, откель в лесу такая засада, просто ответствовал, не пряча глаза и не заминая разговор:
— Зверь приходят иногда. Не скажу, что часто, но уж раз в годину — точно. Одними мечами да стрелами от него не отмахнёшься: громаден да и силён зело… Вот и приходится упреждать, сам понимаешь… Пойдём-ка, сотник, кажу чего.
Он поднялся из-за большого стола, за которым братский пир шёл в самом разгаре и поманил за собой Белояра. Тот осторожно, дабы не зацепить кого в сутолоке застолья, встал и выбрался со своего места, последовал за воеводой куда-то вглубь палат.
Идти оказалось недалеко, большим ключом с витиеватой бородкой Кручина отпёр неприметную дверь и поманил сотника за собой. Тот вошёл.
 Комнатка была скромной, пять на десять шагов, совсем без мебели, токмо по стенам — сплошные полки, на которых покоились мечи, щиты, стрел вязанки, начищенные, смазанные и аккуратно свёрнутые кольчужные рубахи и поножи…
— Оружейная, — коротко пояснил Кручина, что-то перебирая промеж холщовых мешков, в которых что-то позвякивало. Наконец на лице сотника расцвела довольная улыбка, и он из самых дальних закромов выудил длинную и явно тяжёлую вещицу, обёрнутую в чистую холстину. Положил на колоду, заменяющую лестничку, мгновение помедлив, осторожно развернул…
Белояр замер. Перед ним на груботканом холсте лежал… клык? Бивень? Сотник оторопел. Размером тот клык был в основании с ладонь, а длиной в полтора локтя!
— Это что? — от волнения голос у Белояра охрип, дыхание перехватило.
Кручина невозмутимо пожал плечами.
— Да сам же видишь, сотник: зуб это. Зуб той самой неведомой тёмной твари, что к нам на огонёк захаживает время от времени. И супротив которой то дреколье в лесу.
— Я сам не видел, но ты скажи: заструга стоит вокруг городка или так, местами?
Воевода невесело рассмеялся:
— Нет, сотник, нам хоть в этом свезло. Засека та лишь одно направление прикрывает. Тварь хоть в этом нам послабление делает, приходит всегда с восхода. Уж не знаю её резоны, но сколько стоит Криница, столь и порядок неизменен. Только ночью, только оттуда и только раз в годину. Пытались мои пластуны отследить логово этой животины, да всё без толку. Одну руку вёрст ещё можно ветки обломанные отыскать, во мху ноги печатаются, а вот дальше — как отрезает! Словно как скотина прямо из воздуха лесного образуется и сразу на городище идёт, никуда не заворачивая, ни на что не отвлекаясь…
— Чудно;, — потёр бороду сотник. Кручина кивнул задумчиво.
— Да уж, чуднее; некуда.
— Многих положила тварь эта?
— Удивишься: ни одного!
— Это как? — опешил Белояр. — Такое чудовище да при таком весе и величине? И чтоб никого не зашибло? В сказке и то толика правды видится, а здесь что-то не верится, уж прости, Кручина…
— Прощаю, — вздохнул на полном серьёзе воевода и завернул бивень обратно в холст, водрузил на пыльную полку. — А ты спроси любого в городище, не могут же всё брехать, как пёс на луну. А я не стану мешать. Или хотя бы вон тех, что бражничают с твоими. Они уж наверняка всё в мелочах рассказали сотрапезникам. У нас нет секретов, гость дорогой, мы открыты, как озёрная гладь.
— А не боишься открытости такой? — хитро прищурился сотник. Воевода хмыкнул, указал на дверь. Когда вышли, аккуратно провернул ключ, сунул его за пазуху.
— Пусть боятся те, кто кривдой живёт. А по мне, так в правде жить проще да легче. И без боязни. Идём в залу, знакомить с будущими спутниками буду.

А за столом уже братание шло да поручие, сидели вперемешку, говорили все разом, на дальнем конце стола уже слышалась залихватская про удалого Полкана , громкий хохот, говор на повышенных тонах, отдельные восторженные выкрики. Дружины уже не могли мериться разумом, поскольку его уже было в головах молодцев маловато, зато ручкались от пуза, стараясь заломать соседа до состояния посинения.
— Саедана! — вдруг рявкнул Кручина. С дальнего конца стола поднялся статный воин в добром подбое, длинные его волосы были стянуты, как и у Белояра, тонким плетёным кожаным ремешком. Подойдя, он склонил голову, и потому Белояр не успел разглядеть глаз, но сотник вдруг замер, поражённый:
— Воевода, на пиру — женщина? Вот диво дивное: девица среди дружинников!
Саедана  бросила на сотника насмешливый взгляд зелёных глаз, обернулась к Кручине:
— Звал, отец?
— Звал, доченька…
Кручина повернул её за плечи к Белояру, который уже слегка сбросил первую оторопь.
— Вот, Белояр, принимай лучшего окрест пластуна, следопыта от Бога. Матерь её рано ушла от нас, сам воспитывал, ходила во все походы с моей дружиной. Места здешние ведает поболе многих других. С тобой пойдёт туда, доколе ты сам порешаешь. Домой с похода оправишь — сама дорогу найдёт, не кручинься.
Белояр сел на скамью, указал девушке место рядом с собой. Бросил Кручине:
— Спасибо, воевода, вот уж удивил так удивил… Ну, а ты, красна девица, уже ведаешь, в какие земли нас нелёгкая несёт?
На холодно-красивом лице девушки не мелькнуло и тени сомнения или страха. Она ответствовала ровно, без нотки подобострастия, которое всегда присутствует в разговоре старшего и младшего, и не важно, по возрасту либо по чину:
— Мне рассказывали твои вои, сотник, да и городище слухами полнится. Поговаривают, вы с войском Тёмных схлестнулись на походе?
— Было дело, — не без нотки довольства молвил Белояр. — Хвала Сварогу, своих не потеряли.
— Расскажи мне, как это было, — вдруг по-детски попросила Саедана. Белояр рассмеялся.
— А давай-ка прихватим с собой медовухи да выйдем во двор. Пусть братья веселятся да отдыхают… А мы весной подышим малость!
Девушка легко поднялась со скамьи, ухватила со стола кованую чашу, инкрустированную каменьями — братину самого Кручины — и, опрокинув её содержимое в себя, звонко рассмеялась:
— Да кто ж может отказать самому Белояру, покорителю нечисти и великому воину? Веди меня, сотник, отсюда на улицу. И дальше, за реки да горы крайние…

— Мать моя была из поля;ниц, слыхивал про таких, Белояр? — Саедана повернула к нему голову. Оба стояли на мостках, что тянулись вдоль Оболонь-озера. Городище выходило к нему северными воротами. У мостков покачивались рыбачьи лодки, тёрлись чёрными, смолёными бортами.
Белояр кивнул: кто ж не слыхивал про племя гордых женщин-воительниц! Но там, на Севере, это были по большей части досужие слухи да вымыслы, а здесь сказка становилась былью. Поляницы, если верить сказаниям, жили на Полудне, по берегам далёкого моря, отважно сражались и даже не попали под власть хазар. Чудеса дивные деятся в мире, вдруг подумалось сотнику. Зверь неведомый, живая поля;ница… Что ещё этот поход уготовит.
— Отец захватил её в полон во время одного из набегов неведомого племени… Как она туда попала, неведомо, но сражалась яро и только раненая была захвачена воеводой. И столь стала ему люба, что он предложил ей стать его суженной. Мама тоже полюбила отца и согласилась. Так родилась я. А потом, мне тогда было четыре годка от роду, на Криницу пал мор великий, умерли многие, моя мать тоже. И отец стал всюду возить меня за собой, обучая воинским причудам да умению владеть всяким оружием. Сначала это были просто детские забавы, но постепенно во мне взыграла материнская кровь, и у меня вдруг всё стало получаться…
Она посмотрела на далёкий берег с резной кромкой вечернего леса. Белояр боялся вздохнуть, спугнуть этот дивный вечер, облака, лёгкими алыми перьями расчерчивающие небесную лазурь, зеркало озера, там и сям тревожимое кругами играющей рыбы, лёгкий шелест камышей по берегам.
— Так я стала главой отряда пластунов. Я даже билась со Зверем! — вдруг вызывающе бросила она, ища взгляд сотника. А он и не стремился спорить, просто стоял и слушал её голос. И она, смутившись, добавила:
— Правда, завалили его без моей помощи…
И рассмеялась бархатистым смехом.
Улыбнулся и Белояр, расстегнул ворот рубахи, словно бы ему вдруг стало мало этого чистого, свежего весеннего воздуха.
— Будешь с моими «стрибожьими внуцами», мы так разведчиков называем, — пояснил он на её удивлённый взгляд. — И в моём личном десятке. Там славная ватага набирается. А пока пойдём к нам в становище, познакомлю с одним очень хорошим человеком. Зовут его Орислав, и он…
— Кто он? — заинтересовалась Саедана. Белояр помялся.
— Не хотел говорить, но коли уж ты будешь под моей рукой, то рано или поздно сама всё проведаешь, так что смысла нет таиться по-пустому. Пришлый он, девица, и не вздрагивай так, не чёрт поди, а человек во плоти.
Он взял её под локоток и повёл вкруг городских стен в сторону становища. Но не успели они сделать и десятка шагов, как вдруг Саедана вырвалась и показала на столб дыма, поднимающийся вертикально вверх и хорошо видимый из-за городских стен:
— О, проклятье Велеса! Почему именно сегодня?
Белояр повернул её к себе, глянул в полные ужаса глаза:
— Что происходит, Саедана? Что значит этот сигнал? Вороги на подходе?
— Хуже, — всхлипнула девушка и сразу стала похожа на маленького, отчаянно напуганного ребёнка. — Всё хуже… Это пришёл Зверь.

Глава 4. Дикая охота

Охота мало чем отличается от прогулки по лесу.
Сходство есть, только охота всегда кончается кровью.
Дж. Мартин

Это уже потом Белояр вспоминал, как они всей, ещё не отошедшей от прерванного пира, дружиной вломились в Заповедный лес, на бегу натягивая кольчуги и ища ошалевшими глазами забытые на воеводском застолье шеломы… Где-то впереди ревело и грохотало, слышались отрывистые, чёткие команды десятников, потом справа и слева полыхнуло, словно бы сама Жар-птица обронила в лесную чащу свои перья, и стало видно на фоне разрастающегося зарева громадных костров всё: споро строящиеся шеренги лучников и копейщиков, запахнутую в белый плащ фигуру волхва Ладислава, острые колья засеки с которых уже слетели прикрывающие их плети лапника… И наползающую из темноты леса на кажущиеся такими ничтожными при близком сравнении фигурки дружинников Криницы громаду Зверя!
— Разрази меня Перун! — задыхаясь, хрипло прорычал над ухом Волчок, держась рядом с сотником. — Это ж откуда Чудо-юдо такое на наши головы? Никак тот самый Зверь?
Белояр перехватил меч поудобнее и бросил через плечо:
— Дыхалку береги… Апосля мёдов-то оно, небось, несладко?
Волчок хохотнул.
— А кому тут сладко, а, сотник? Только говорили ж нам местные, что такая скотиняка до Криницы всего лишь раз в годину наведывается?
— Значицца, свезло нам, пластун… Всё, давай-ка за дело приниматься, а то эвона: местные уже и первые стрелы пустили!
И то правда: воины  из десятков Горностая и Жихаря уже натянули тетивы, это были справные лучники. К ним присоединились и Орест с Гонтой, причём у последнего лук был необычный, странной изогнутый, и пускал пластун за раз по две калёные стрелы!
Белояр выпростал меч и, вскинув над головой сверкающее в неверном свете пожарищ лезвие, заорал во всю мочь своих лёгких:
— Дружина, не посрамим Верхнюю Ладогу! Руби его, поганца!
Единой радугой сверкнул ряд клинков, и воины ринулись в самый жар схватки! Сотник ещё успел заметить, как громадина Зверя, двигавшаяся вроде как медленно, на последних шагах вдруг ринулась на дружинников Криницы всей своей массой, но тут-то и напоролась на острые колья засеки и взревело так, словно твердь небесная разом рухнула на землю!
И в то же мгновение сотни стрел и десятки копий вонзились в его бока, рубя вяло колыхающуюся плоть в куски, ударил и Белояр, но меч его отлетел от серой кожи с деревянным стуком. Сотник с недоумением воззрился на клинок, но оказавшийся рядом Пахом только усмехнулся и посоветовал:
— А ты бей с Перуновым именем на устах… Авось и поможет, — и сам рубанул громадным боевым топором гадину в вонючее подбрюшье.
Белояр встряхнулся и с воплем:
— Перун с нами, братия! — со всего маху вогнал меч на всю длину под лопатку Зверя. Пришлось изумиться повторно, когда лезвие вошло по крестовину в самую мякоть, словно Белояр пронзил им спелую тыкву.
«Эвона как!» — успел он подумать, а дальше уже всё смешалось в яростной песне боя. Дружинники Заповедной Криницы действовали слаженно, им ни в чём не уступали бойцы из Старой Ладоги, справа рубил и колол Орислав, в своём боевом кураже сам похожий на Перуна, если древнего бога действительно кто-то видел и смог бы оценить всю красоту боя. Откуда-то слева молнией сверкнула Саедана и, взлетев вверх по одному из кольев, в высоком прыжке обрушила свой меч на левый глаз чудовища… Зверь словно бы всхлипнул, и это было столь неожиданно для людей, уже порядком оглохших за эти минуты боя от непрерывного оглушительного рёва, что некоторые из дружинников даже замерли и опустили клинки.
Неожиданно чудовище всхрапнуло, попыталось подняться на задние, кривые, словно медвежьи, лапы, но в какой-то момент замерло и завалилось на правый бок, испустив глубокий вздох.
Белояр лихорадочно огляделся, ища поляницу, но она уже поднималась с земли, вся облепленная тёмно-бурыми прошлогодними листьями, чем-то похожая на Тару , какой её себе Белояр представлял по детским сказам матери. Смахнув с чёлки пару листьев, она задорно рассмеялась:
— Эй, дружина залихватская, кто добудет клык для дочери Кручины?
Тут же вызвались несколько воинов помоложе, ринулись к туше — вырубать заветные трофеи. Белояр опустил меч, тыльной стороной латной рукавицы смахнул со лба пот.
— Эй, Саедана, — позвал он. — А тебе нужна была эта скоморошья забава? Сидела бы у печи да ждала мужчин. Хоть ты и обучена пластунской науке, к чему были эти мясницкие ухватки?
Саедана подошла к нему, подняла с земли пук жухлой травы, тщательно вытерла клинок и вернула его в ножны. Пожала плечами безо всякого жеманства, глубоко вздохнула:
— А леший его знает, сотник Белояр. Наверное, мамкина кровь взыграла или отцовская удаль пробудилась… Не могу сказать. А может, перед тобой, сокол ясный, хотелось показать себя? Что ж в этом зазорного?
Сотник смутился, рядом понимающе хмыкнул Вольга. Выдержав паузу, мудрый побратим решил прийти на помощь Белояру:
— Так, девица, замшели мы на долгом походе да без забавушки богатырской и внимания девичьего. Совсем корой дубовой покрылись… Спасибо тебе, птица дивная, что вернула нам естество наше и наполнила радостью жизни. Ведь пока за други своя не переживаешь, за брата меч не выставишь, но поймёшь, в чём смысл твоего шатания по земле. А с мечом ты управляешься справно, сразу видно: батянина школа! Токмо впредь не лезь поперёк старших, удаль кажи, когда дозволят, а то ежели всякий будет токмо своим разумом жить, то и порядку в мире конец, а уж в войске и подавно.
Саедана покраснела и отвесила Вольге поясной поклон, молвила тихо:
— Правда твоя, Вольга Селянинович. По чести сказать, не знаю уж, что и нашло на меня… Не повторится такого впредь, поверь слову моему.
— А что мне делать остаётся, коли ты уже на поход с нами определена твоим отцом, славным Кручиной. А в дружине только один порядок и один воевода: сотник Белояр.
Он подошёл к Саедане и по-отечески приобнял её за плечи.
— Давай-ка, доченька, вернёмся к столам с мёдами и продолжим пир богатырский. Сегодня те, что со Зверем из году в год бьются, будут по нему очередную тризну справлять, верно, браться?
— Любо говоришь, Вольга! — вразнобой, но дружно откликнулись дружинники.
Белояр оглядел порядки своего невеликого воинства и остался доволен. За исключением Ивора, умудрившегося где-то порвать левый рукав кольчуги, обошлись без ран и увечий. Даже доспехи не пострадали. Сотник улыбнулся Саедане.
— Ну, что ж, поля;ница, веди нас в славный град, сегодня наш праздник, ибо уже через день ждёт нас Перуном указанный путь. Дни стоят добрые, Ярило ещё не свирепеет пополудни, нужно успеть до поздней весны пройти поперёк земли хазарские.
Саедана встала с ним рядом.
— Только чур место на пиру попридержи для меня рядом с собой. Мне нужно переодеться, после Зверя от меня воняет, как из отцовой конюшни.
Все расхохотались.
За всем этим со стороны с глубоким вниманием наблюдал, хмуря густые седые брови, волхв Ладислав. Белояр перехватил его недобрый взгляд, и какая-то мысль на мгновение осветила его разум. Но тут остальные зашумели, затолкались и поволокли за собой, догуливать так некстати прерванный пир.

Войско Белояра длинной змеёй выползало из ворот Заветной Криницы. Провожать дружинников, среди которых теперь были и два десятка местных, собрался весь городок. Бабы стояли, смущённо прикрывая платочками заплаканные лица, суровые мужи хмурили брови, ибо все знали, какую требу наложил Перун на этих воинов, что им предстоит и сколь далече лежит их путь. И только ребятишки весело бежали за всадниками, чтобы хотя бы прикоснуться к крупу коня или к матово поблёскивающим кованым стременам.
По правую руку от Белояра ехал воевода Кручина, он был мрачен и искоса поглядывал время от времени на едущую неторопливой рысью слева от Белояра свою дочь. Саедана, как не отговаривал её сотник, наотрез отказалась оставаться дома, все трое сошлись на том, что обратно она повернёт не позднее, чем через пятнадцать дён пути. К тому времени войско покинет пределы земель, что лежат под рукой воеводы, и миссию поля;ницы можно будет считать выполненной.
Чуть позади них трусил Милован, стремя в стремя с волхвом  Ладиславом. Эти два мужа держались несколько особняком, переговариваясь о своём так, что не слышал даже почти прилепившийся к ним и вовсю навостривший Волчок. Он просто изнывал от любопытства, а заодно исполнял тайный завет Белояра: по возможности выведать всё, про что между собой решают волхвы и докладывать всенепременно и незамедлительно. Рядом с ним ехал погружённый в какие-то только ему ведомые мысли Орислав. После того эпического действа, которое взбудоражило всех, он словно старался уйти в тень, по большей части проводя время в одиночестве над только ему ведомыми думами. С Белояром они почти не вели речей, каждый уважал выбор своего друга. А в том, что они стали не просто друзьями, а соратниками в неведомой им самим битве, оба ни на йоту не сомневались.
Почти пять сотен воинов, сила в этих местах, неспешно двигались прочь от городка. Первыми отстали местные собаки и ребятишки, потом повернули назад приятели по вчерашней пирушке, самые упёртые двигались с войском до опушки дальнего леса, а уж под сенью его дубравы попрощался с сотником и сам Кручина.
Напоследок он снял с ебя шелом, поправил сбившуюся седую прядь, провёл ладонью по окладистой белой бороде.
— Спасибо тебе, сотник Белояр, и вам, славные воины Старой Ладоги. Вы помогли Зверя одолеть, это порождение ночной Тьмы, в достойной схватке. Не оставили нас в одиночестве против сил Зла.
— Прости, Кручина, но вы и без нас столько лет справно валили Зверя, даже не понеся потерь человеческих, — хохотнул Волчок из-за плеча сотника.
Кручина грозно нахмурил брови.
— Да, так было. Но вчера впервые нам на помощь пришли чужаки, из дальних краёв, куда захаживают разве что проезжие купцы, да и то их обозы нас минут. Не по правде живёт народ наш, коли каждый в обособку со своим собственным врагом бьётся, а вместе никак не сдюжит выступить.
— А сам-то как думаешь, воевода, что ж тому помехой? — хитро прищурился подъехавший Орислав. Кручина усмехнулся.
— А ты, Пришлый, и взаправду считаешь, что тут одна помеха? А ну, как помех таких тьма? И гордыня, и зависть, и высокомерие… Ещё присовокупить, а?
Орислав в потешном ужасе замахал руками:
— Всё-всё-всё, довольно, дядька, и так уже до смерти напужал!
Воевода крякнул:
— Вот же скоморох, поди ж ты… Даром, что воин справный… А ты, дочь моя, — обратился он к Саедане, сидевшей в седле, потупившись, — во всём слушайся сотника и старших, более разумом богатых, чем ты, воинов. Учись делу ратному, прознай за земли окрестные то, что нам пока неведомо. Рядом с тобой добрые воины, они и защитят, и помогут, ежели что. Я вверяю тебя в руки сотника Белояра. Отныне ты — помощница ему во всех делах. А тебе, Белояр, я доверяю не только дочь свою, но и лучшего пластуна Криницы. Береги её, она для меня, отца, единственная услада жизни.
Саедана качнулась было к отцу в порыве нежности, но одёрнула себя, выпрямилась в седле, скромно склонила голову, пряча глаза. Белояр взял Кручину за локоть, просто сказал:
— Всё будет так, как угодно богам. А им пока угодно, чтобы мы выполнили нашу требу, и да поможет нам Перун! Не кручинься по дочери, воевода. Она, как я уже видел, может за себя постоять.
Кручина махнул рукой, и из-за его спины выдвинулись два могучих воина.
— Это Козьма и Микула, они пойдут с тобой, а потом сопроводят Саедану до дому. Справные рубаки, да и следы пытать умеют ловко.
— Добро, — кивнул сотник. — В нашем деле пара славных рубак не лишней будет.
Воевода кивнул и отъехал, пряча вдруг ставшими влажные глаза, а его место занял Ладислав. Волхв был собран и суров на вид, но в голосе звучали скорее просительные нотки.
— Белояр, мы с твоим волхвом порешили, что ему лучше остаться в Кринице и дожидаться возвращения твоей дружины.
Белояр вскинулся, зароптали и остальные. Ладислав поднял ладонь:
— Тише, тише, вои… Вверьтесь нам, мы ведаем, что вершим. Скажи им, Милован.
Тот степенно кивнул и тихо, словно ветер в вершинах берёз прошелестел, добавил:
— Я уже слишком стар для таких походов, сотник. Буду только обузой. Но с вами идёт Орислав, поверь мне, он заменит меня в полной мере.
Все обернулись на Пришлого, тот даже не шелохнулся в седле.
— Он будет вашим проводником по неведомым землям и тайным тропам. И гораздо лучшим, нежели я. А потом вас встретит мой старый приятель, который окажет всю посильную помощь.
— И как я его узнаю? — буркнул Белояр, который не просто привык к волхву, но и видел в нём некий магический щит для своего немногочисленного отряда. А теперь ощущал себя так, словно его оставили голым на морозе в гайлет ! Волхв усмехнулся одними глазами:
— Узнаешь, не сомневайся.
Кручина тронул коня, следом развернул лошадь Ладислав. Немногочисленная свита сопровождавших их дружинников тронулась следом. Белоярово воинство некоторое время смотрело им вслед, всех обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, впереди неведомые земли, новые люди, а с другой — страшновато было вот так, в мгновение, распрощаться с привычным миром, спокойствием Заповедной Криницы, уютными, изготовленными под посев полями.
И Белояр это почувствовал, рыкнул:
— Ну, по что стоим, соколы? Наш путь только начинается… «Стрибожьи внуцы» справа и слева от дороги, десяток Куницы — вперёд на несколько вёрст пути. Дружина, пошли, порядки сохраняем, по сторонам смотрим. Хоть и наши это земли, но сюрпризов они уже надарили без меры…
И отряд двинулся на Восход.

В неспешном походе прошла неделя. Шли ровно, предпочитая по возможности человеческие или звериные тропы, если они совпадали с заданным направлением движения. А когда оказывались в чистом поле, то следовали указаниям Орислава, который по одному ему ведомым признакам, угадывал, куда именно следует направлять стопы.
На исходе второй недели похода среди дружинников стал зарождаться, а потом и нарастать ропот недовольства. Воины, привычные знать, куда и зачем посылает их князь или воевода, вопросы стали задавать в первую голову сотнику, поскольку его знали давно, а Орислав продолжался держаться если и не особняком, то уж отстранённо — это точно.
На одном их дневным привалов, после того, как каша была съедена, а посуда помыта в ближайшем лесном ключе, Белояр присел к костру, у которого грелся Пришлый. Пошевелив веткой поленья и полюбовавшись на умирающий огонёк, бросающий вверх вместе с сизым дымом быстро гаснущие искры, сотник спросил, будто бы невзначай:
— Вот скажи мне, Орислав, кто и зачем затеял этот поход? И знает ли кто, что там нас ожидает? Я не прошу скорого ответа, подумай, прежде чем открыть рот. Кривды мне не надо, только желаема любая правда, пусть и самая корявая…
Орислав поднял на него глаза, покачал головой.
— Корявая, говоришь… Ловко ты это подметил. Такая она и есть, наверное… Особенно для тех, кто привык сиднем на печи сидеть годами, и лишь время от времени показывать удаль богатырскую в битвах с супостатами. А те, кто стоит в тени и прикрывает эти земли денно и нощно, не за плату, не за славу, а токмо затем, чтобы эти города, люди, старики и бабы, детишки просто жили. Я бы рассказал тебе всю правду, да боюсь: не поймёшь ты.
Видя, как Белояр вскинулся, он успокаивающе поднял руку.
— Нет-нет, Белояр, я не говорю, что ты глуп, пойми, правда эта так запутанна и сложна, что даже волхвы не знают и сотой части её. Что-то им веками предки передавали, что-то они новое узнали. Но это всё крупинки в речном песке. Не тереби меня, нет у меня нужных слов. Ну, да ты сам скоро поймёшь. Всё, что мы видели до сих пор: Тёмное войско, змеиные амулеты, Зверь — порождения одного создателя — Те;ми. Не в хазарах зло, они сами под её властью, и большинство из них, поверь мне, жаждет избавления. Темь надвигается на мир, стремится его поглотить. И у нас мало времени, мы должны успеть…
— Успеть… Что? — в голосе сотника звякнул металл, и Пришлый заметил это.
— Побереги гонор до лучших времён, он тебе ещё пригодится. Ты думаешь, это твой князь послал тебя и людей твоих на верную погибель?
Белояр вскочил:
— Не смей про Радомира Мстиславовича такие речи вести!
— Так я и не про князя… Да охолонись, дядя… Не про него сейчас разговор и даже не про славного Милована. А про тех, кто донёс до них весть страшную.
Белояр, уже успевший усмирить обиду, удивлённо приподнял брови.
— Что за весть?
— Что Темь собирается захватить эти земли под свою руку. И дён у нас осталось мало до того момента, как Ярило на Закате вставать начнёт. Вот тогда и петух в последний раз закричит.
— Значит мы идём…
— В логово Зверя, сотник, в самое логово.
— И доколе нам пыль дорожную топтать? Неделю, месяц, год?
— Нет, скоро будем…
— Как так? — удивился Белояр. — Мы же ещё и пределов земель Заповедной Криницы не покинули!
— А и не надо! — всплеснул руками Орислав.
— Опять загадки загадываешь? — насупился было сотник, по Пришлый положил ему руку на плечо:
— Нет загадок, друг мой. Ты вспомни мою притчу про карасей…
Белояр замер. Потом осторожно вопросил:
— Сказать хочешь, что нам пора в соседнюю лужу перебираться? Токмо вот что-то разлива мне не видится…
Орислав вздохнул, выпрямился.
— Нам главное знать не когда, сотник, а где… А к месту тому, откуда попадём в царство Теми, мы уже почти пришли.
Белояр покачал головой.
— От россказней твоих жбан кру;гом. Почему я должен доверять словам твоим?
Теперь уже Орислав откровенно залился смехом. Дружинники у соседних костров стали недоумённо оглядываться, перешёптываться. Орислав вздохнул.
— А у тебя есть выбор, сотник?

Это случилось на третью неделю пути. Войско уж порядком поистратило силы на марше; быть на походе легко, когда знаешь конечную цель, а вожди не спешили делиться с рядовыми дружинниками своими главными планами. И воины потихоньку начинали роптать.
Конечно, хорошо было бы сделать днёвку, а то и придержать коней на несколько дней, подлатать обувку, осмотреть коней, проверить сбрую и доспехи… Но дружина всё двигалась на Обедник , делая короткий привал на обед и останавливаясь на ночлег только когда алый край Ярила касался тёмной грани далёкой пограничной линии между землёй и небом.
В этот день с раннего утра Орислав был особо озабочен, что сразу отметил зоркий Волчок. Подъехав к Белояру, он, наклонившись к нему, тихо молвил:
— Дело, конечно, не моего скудного умишки, но только мне видится, сотник, что Пришлый наш как-то не в себе? Вроде как и повода особенного волноваться нету, а?
Белояр, который знал обо всём, что происходит, поболее пластуна, нехотя согласился:
— Правда твоя, Волчок. Но Орислав без особой на то причины беспокоиться не станет, так что лучше будет, если ты своих пластунов, да и «внуцев» Гонты будешь в строгости держать. Мало ли. А я дружину нашу тоже исполчу , позови-ка до меня Вольгу…
Когда Вольга поехал стремя в стремя, Белояр негромко произнёс:
— Не стану лишнего глаголить, нету времени, ты просто поверь мне на слово, брат Вольга. Дружину к готовности призови, неровён час — битва случиться может али что похуже…
Вольга с непритворным удивлением окинул взглядом округу: перелески, луга, балки, покрытые молодым кустарником. Да и дозоры по сторонам движения, как обычно, но никаких признаков опасности. Но опытный воин не стал задавать лишних вопросов: старшо;й распорядился — следует выполнять и не перечить. И вообще: на войне лучше перестраховаться, чем оказаться неготовым к внезапной схватке.
Поэтому он лишь согласно кивнул и отъехал к остальному войску, тут же начав раздавать команды. Словно рябь по реке, прокатилась по дружине лёгкая волна: воины выпрямились в сёдлах, принялись оправлять одежду, ко-то доставал из вьюков, притороченных к сёдлам, кольчужные рубашки и принялся напяливать их, не слезая с лошади. При этом дружина всё тем же неспешным шагом двигалась к вырастающему, словно из-под земли, девственному лесу. Громады дубов по мере приближения отряда перекрывали небо, чаща зияла чернотой, и это так контрастировало с изумрудно-зелёной молодой травкой луговой опушки.
И тут Белояр почувствовал, как чертог на груди, под рубахой, стал нагреваться. Сначала он стал слегка тёплым, не сильно, но настолько, что это уже явственно ощущалось. Потом раскалился до ощущения тёплой головни на голом теле. И продолжал нагреваться…
А потом «запел» кинжал на поясе…
Орислав поспешно приблизился, на лице его читалась не столь тревога, сколь волнение. Он кивнул на кинжал:
— Началось?
Белояр развёл руками.
— И это ещё не всё… Чертог…
Он выпростал шнурок с почти горячим изображением Ярила. Орислав пощупал нагретый металл, улыбнулся.
— Что ж, сотник Белояр, вот и пришли мы на порог судьбы нашей… Недолго осталось. Останови войско, пусть все оденут доспех и держат оружие настороже. А потом двинем, и да хранит нас Перун…

Через некоторое время дружина, ведя коней в поводу, двинулась под сень вековых дубрав. Шли чутко, след в след, лошадям морды обернули мешками из-под овса, чтобы случаем не всхрапнули…
Громадные ветви, кое-где толщиной с ногу взрослого мужчины, сплетались над головой так, что лучи Ярила не проникали под сумеречные своды. И при этом настоящим дивом стала невесть откуда взявшаяся тропинка под ногами. Она вела в самую чащу, но Орислав уверенно мерил её шагами, чутко озираясь по сторонам. Пластунов по сторонам не посылали, да и было это бесполезно. Дружинники старались держаться вместе, каждому казалось, что темнота заповедного леса смотрит именно в него тысячами враждебных глаз.
И когда напряжение в войске накалилось до предела, Орислав резко поднял вверх руку… Все замерли на месте. Приглядевшись, Белояр отметил, что впереди, в нескольких шагах от Пришлого, темнота словно бы колыхалась, перетекала слегка поблёскивающими чёрными волнами.
Орислав обернулся к Белояру.
— Ну, что, сотник, прикинемся карасями да сиганём в соседнюю лужу?
Белояр почувствовал, как по спине потекли струйки предательского пота. Но твёрдо кивнул. Пришлый усмехнулся, обнажил свой меч:
— Тогда не отставай…
И просто шагнул в колышущуюся мглу, которая сомкнулась за ним. Белояр оглянулся на Вольгу:
— С нами Перун и Лада, братья! Не посрамим Старой Ладоги и Заповедной Криницы!
Ныряя в Неведомое, он не сомневался, что дружина последует за ним. И не ошибся!

Глава 5. Нигде и никогда

Победа кажет храброго, а напасть умного.
Славянская поговорка

Они стояли на поросшим изумрудной травой пригорке и всматривались в открывшиеся перед ними степные просторы. Почти сотня закалённых в сражениях воинов в полном доспехе, со стрелами, наложенными на тетивы луков, забралами, опущенными на шеломах. Ярило пекло немилосердно, совсем не по-весеннему, в высоком небе лёгкими перьями стелились белоснежные облака. И до самого Края Земли  не виднелось ни жилища, ни куренного дымка в отдалении.
Рядом тихо всхрапнул конь, с морды которого Вольга снял тряпку. Белояр встряхнулся.
— Скажи мне, брат Орислав, ты тоже это видишь?
Орислав кивнул молча. Он и сам был в потрясении, поскольку и сам не ведал, что именно получится из этого Перехода.
— И что скажешь?
— А что скажу? Только то, что и говорил: караси перебрались в другую лужу. Сам же видишь: лето вокруг, уж не знаю, какой сороковник. Но глянь-ка, сколь высоко стоит Ярило. Надеюсь, что сейчас полдень, а не утро, когда мы выступали, ты не будешь спорить.
— Так. Дальше…
— И вокруг степи, если и не хазарские, то уж точно не смоленские чащобы.
— И тут соглашусь.
— Вот и славно. Есть ещё о чём спросить?
— Думается, придёт время, придут и вопросы, — раздумчиво ответствовал сотник. Оглянулся на своих людей. Взволнованы, растеряны, но ни следа паники или даже страха. Вот что значат дружинники, с колыбели воспитанные в повиновении старшему и готовности сложить буйну головушку в отчаянной схватке. Таким скажи — до Велесова чертога доберутся.
— Понимаю я так, что к батюшке моему я теперь не скоро ворочуся, — послышался сзади насмешливый голос Саеданы.
— Да уж, — буркнул Белояр.
— И как будешь слово, тобою данное, исполнять? — продолжала веселиться поля;ница.
— Вот вернёмся в Криницу — и разберёмся с моим словом, — рубанул раздражённо сотник и обернулся к войску. — Встаём здесь. Десятникам — выставить охранение и явиться ко мне, совет держать будем.

— А на расстоянии в полверсты вокруг становища секреты умудрили и прочие укрывища, где в засадах сидят полтора десятка, — Вольга прервался, глянул на собравшихся у костра Белояра десятников и Волчка с Гонтой. Все слушали с превеликим вниманием. Это и понятно даже ежу: чужая земля, незнакомая. Кто знает, что уготовано тут чужим, какие звери, что мыслят люди поместные, что за нечисть поганит эти холмы? Одни вопросы и никаких ответствий. — У каждого схрона насобирали кострища из сырой травы, ежели ворог там или ещё напасть какая — видно издалека будет столб дымный.
Белояр задумчиво кивнул.
— Спасибо, Вольга, разумно устроено. Как считаешь, брат Орислав?
Орислав некоторое время молчал, потом непонятно сказал:
— И за небом пусть присматривают, не токмо за степью. Земли дикие, кто знает, что в чистом поле может живность здешняя учудить. Зверя мы уже видели, а вот Птица…
— Ты ведаешь, Пришлый, что и Птиц тут неимоверный водится? — вскинулся Волчок и тут же получил подзатыльник от сидящего подле Гонты, мол, не лезь поперёд старших да мудрых. Придёт черёд, на все вопросы ответы найдутся.
Волчок сердито потёр макушку и толкнул Гонту локтем, тот только ухмыльнулся.
— Может, и водится, — уклончиво ответствовал Белояр. — Откель же мне ведать? Но мы так далеко от дома, что всякое случиться может.
— А как далеко? — выразил Куница общий невысказанный вопрос. — Диво дивное: по лесу шагали поутру, в марево кисейное вступили и, поди ж ты, в степях неведомых выявились. Объяснишь нам это, сотник, или так и оставаться нам и десяткам нашим в неведении: где да что и как?
Белояр тяжело вздохнул.
— Я думаю, лучше послушать вам Орислава, у него не на все, но хоть на некоторые вопросы ответы имеются. Я ж пока, как слепой кутёнок, тычусь больше на удачу.
Куница обратил взор к Пришлому, слегка прищурил карие, глубоко посаженные глаза.
— Ну, говори, мил человек, с какой напасти нас занесло в эти земли неведомые? И что делать полагаешь дальше? Мы свой долг ведаем: идём туда, куда князь посылает. Но где тот князь, да и волхвы наши, поди ж ты, покинули как раз попреж  того, как мы сюда угодили. Мудрёно, право… Приключай  бо задумка какая?
— Да хотя бы и приключай… Нам-то теперь какое до того дело? Попали, как кур в ощип, так уж сегда  и  думай, как выбираться, — проворчал Колун, десятник из Криницы, мужчина в добрых годах, седой, как лунь, и хитрый, что твоя кума . — Не след собачиться, мало ли в иных, поболе как лютых местах побывали, и ништо;, сидим вон у кострища, мшицу  травинками разгоняем, поживу-поздорову.
— Нужно тепереча кустодию  справнее держать, а то мало ли…
Это уже Жихарь вставил свои пять гривен в общую беседу. До сей поры он молчал, тяжко думая о чём-то своём, но теперь лицо его вдруг слово бы осветилось озарением:
— А что, если разбиться нам на три ватаги и двигаться клещами, ошую и одесную  чуть поперёд, а серёдка в отставании. Как клещами. Ежели что: хлоп, попалась птичка. И пластунов на пару вёрст вперёд засылать, бо предупреждали о вороге попреж, чем мы с ним схлестнёмся в честной брани.
Белояр кивнул степенно.
— Дело баешь, друг ситный. Но надобно, чтобы до брани, ежели такое нам по силам, дело вообще не доходило. Мало нас; положим воев в лихоимстве — где новых брать станем? Мы не ведаем покамест, где стоим, доколе идти, и что ждать в тех далях.
— Так пусть нам и пояснит наш Хранитель Рода, — вскинулся Горностай, злобно зыркнув на Орислава. — По его изволению нас сюда занесло! Отнели  как он к нам заявился, всё наперекосяк пошло… Вышел в догляд  один десяток, эвона теперь нас под сотню, и торчим мы невесть где, и идём невесть куда. Или не прав я, братия?
— Да прав ты, прав, токмо правда твой косая, что дверь в ветхом курене… Однобокая она, брат дружинник, — голосом, в котором зазвенел металл, ответствовал Белояр. — Неспроста Орислав с нами, и дело наше дюже опаснее и сложнее, чем виделось поначалу. Княже наш и разуметь не мог, что деется на этих землях. Слыхивали, что пропадал люд деревенский, баяли, что нечисть раздухарилась по лесам да трактам. Но то были только наветы, не было ясности. И вот тогда послали нас… И даже волхва в поводыри назначили. Знать, неспроста это. Орислав нашёл дорогу прямую, нехожую в гнездо нежити, путь мы свой укоротили боюсь даже и признаться насколько. А что деять далее и как жити, ведаю, Пришлый нас и научит, верно говорю, брат Орислав?
Орислав слушал, не перебивая, только иногда словно бы узелки на память завязывал, на миг мутнели его глаза, он как бы про себя проговаривал возможные ответы на непростые вопросы. Когда Белояр умолк, он оправил ворот кольчуги, ослабил шнуровку, делал всё неторопливо, обстоятельно, нарочито старался выиграть время и с мыслями собраться. Потом ровно кивнул.
— Скажу я вам, ка;мо  стопы направим далее. Апосля того, как речи гутарить перестанем и делами бранными займёмся, я порешу, где мы есть сейчас. Не стану разъяснять, как сделаю это, но только потом мы решим, что деять и как. Корысть  наша та же: логово нечисти выискать и вычистить настольно, насколько сил и умений хватить. Так и требу свою исполним, указ княжеский. Мыслится мне, недалече нам ходить, степи скоро закончатся, дубравы придут, а за ними и пики горные. Зрел я это в писаниях древних. Стезя  по-прежнему на Обедник, апосля на Восход, и нескорое это дело. Но, да не оставит нас Перун, и это справим. А пока дайте мне годину , до вечерней зари я смогу поведать, где мы сей час, и, главное, когда мы…
Последние слова Хранителя Рода упали на потрясённую тишину. Десятники смотрели на Орислава кто с надеждой, кто с потаённым страхом, кто с язвительным недоверием. А иные метали откровенно неприязненные взгляды. Но расходились молча, не обсуждая слова Пришлого.
Когда они остались вдвоём подле утухающего кострища, Орислав оборотился к Белояру.
— Дай мне свой Чертог, сотник.
Белояр с сомнением глянул на приятеля.
— Ты же ведаешь: не вверяю я его в чуждые руки…
— Но един-то раз доверился?
— Было дело, нет спору…
— Так за чем дело стало? Только с твоим амулетом Рода мы познаем, идеже пребываем. Так доверишься?
Белояр нарочито медленно расшнуровал доспех, запустил руку за пазуху и достал Чертог. Какое-то время всматривался в вязь узора на поверхности металла, словно видел его впервой. Потом нехотя протянул Хранителю Рода.
Орислав принял амулет трепетно, положил рядом с собой на расстеленную заранее чистую тряпицу, полез в дорожную калиту , с не меньшей осторожностью извлёк оттуда непонятную вещицу, похожую на круглый срез какого-то дерева. Когда Белояр пригляделся, то отметил на деревяшке углубление, в точности повторяющее форму чертога.
Орислав взял амулет и осторожно поместил его в углубление на колоде. Чертог улёгся так, словно там и пребывал всё время! Хранитель Рода поднялся и пошёл прочь из стойбища, следуя точно на Восход, сотник вскочил и двинулся за ним.
Орислав отошёл от стоянки на полверсты, но не дошёл до внешних секретов. Остановился, поднял перед собой Черток и, слегка склонившись к нему, что-то тихо произнёс. Белояр не расслышал слов заклинания, но увидел, как над Чертогом появилось и заклубилось зеленоватое облачко, в котором словно бы заиграли маленькие молнии. Орислав вгляделся в их переплетение, затем воздел Чертог над собой и гортанно выкрикнул несколько непонятных слов. На прозрачно-голубом, ясно-бездонном небе вдруг словно бы из ничего возникли чёрные клубящиеся тучи, они побежали по большому кругу, всё ускоряя ход, пока не слились в сплошной хоровод, сверкающий молниями и огрызающийся громом. А когда небесная карусель ускорилась настолько, что отдельные космы грозы уже стали неразличимы, из середины круговерти сверкнула ослепительная молния и ударила точно в Чертог!
Грохот невозможной силы прокатился над степной равниной, застелилась трава под порывом ветра, пригнулись к самой земле ковыли, Белояр упал на колени и сжал голову руками — настолько нестерпимым был грохот!
А когда он распахнул глаза и разинул рот, чтобы звон в ушах прошёл и вернулся слух, он увидел Пришлого, в руках которого горел огненный клубок!
Он видал такие в детстве, шуршащие, поискривающие ослепительно-белые колобки, они часто появлялись в лесу после сильной грозы или перед её началом. Один такой клубочек прошил насквозь избу старосты в их деревне, убил его семью и скотину в овине!
Но Ориславу, казалось, было всё нипочём. С лёгкой улыбкой Пришлый покрутил в руках клубящуюся молнию, а затем швырнул её высоко вверх, прямо к снижающимся тучам… Колобок сверкнул росчерком на их иссиня-чёрном фоне, на миг завис над Ориславом, а потом метнулся к далёкому Краю Земли… За ним осталась и долго висела в небе ослепительно-белая полоса.
Тучи устремились вверх, теперь они вращались в обратную сторону, разлетались в стороны и растворялись к синеве. Ураганный ветер стих, расправил плечи ковыль, волны пошли по разноцветной степи, заиграла оправившаяся от внезапного ненастья трава.
Полоса не таяла в небе, Орислав присмотрелся к ней, опять что-то нашептал Чертогу и обернулся к сотнику, ошалело стоявшему на коленях.
— Поднимайся, забирай свой Чертог. Дивную он нам службу сослужил…
Белояр с трудом поднялся, оправил одежды, стряхнул с головы нападавший сор и траву. Принял из рук Пришлого Чертог, надел на шею и заправил под рубаху.
— Что сие было? — прохрипел он. — Колдовство, ворожба али что другое?
— А ежели бы и ворожба? — лукаво усмехнулся Орислав. — Убил бы меня, как колдуна?
— Не бай попусту, лучше поясни мне, тёмному, почто да зачем…
Орислав помог сотнику отряхнуться сзади, поправил на нём пояс.
— Дак тут сразу и не сдюжить объяснять, вельми много знаний нужно особых. Но постараюсь, как смогу… Чертог твой — не просто ключ в иные, всем недоступные земли, он ещё и поводырь, и оберег в них. Я попросил его о помощи, он указал место, что мы ищем. Путь туда долог и непрост, но теперь мы хоть нужную сторону ведаем. Так понятнее?
— Не намного, — честно признался сотник, двинулся к своему костру, слегка покачиваясь: столь сильным было потрясение. Орислав поддерживал его под локоть. Неожиданно Белояр остановился, глянул прямо в глаза Пришлому, и была в его взгляде сталь непреклонности.
— А поведай мне, брат, только как на духу, стезя эта в один конец, или найдём обратную дорогу к отчему дому, когда совершим предназначенное?
Орислав не отвёл взгляд серо-стальных глаз.
— Дорога всегда бежит в две стороны. И только от нас зависит, возвертаемся до дому или головы сложим на чужбине. Что меня касаемо, то желание имею всё ж таки до родных пенатов вернуться, шибко землю свою люблю. Но это ещё впереди, а пока веди нас, Белояр, на Обедник, как и было решено допреж, выступим апосля полудня, когда Ярило уже скатится к земле, и жара окаянная малец спадёт.

Войско выступило уже ближе к вечеру. Дружинники опасливо косились на Орислава, памятуя то, что случилось недавно. Ураган с грозой изрядно потрепал стоянку, но обошлось без особых потерь и утрат, разве что пара лошадей от ужаса оборвала поводья и ускакала в степь, но посланные на поиски быстро отыскали пропажу, мирно пасущуюся в паре вёрст от стоянки.
Белояр ехал рядом с Пришлым и внимательно наблюдал за тем, как десятки выстраиваются в колонну и выступают на поход. Как и предлагал Жихарь, одесную и ошую отрядили по паре десятков всадников, они следовали в отдалении чуть впереди, оберегая фланги дружины, остальные шли без доспеха, но при полном оружии, хоть по такой жаре это и выматывало. Лошадей не гнали, берегли скотину, памятуя, что путь долог, а восполнить падёж будет невозможно. И благодарили воеводу Кручину, что навязал им пару десятков подменных лошадей, хотя поначалу этому и противились. Да кто ж знал, что в такой переплёт попадут?
К стремени Белояра подъехала Саедана, лошади пошли шаг в шаг, слегка позвякивали медные бляшки на узде сотника.
— Могу я спросить, сотник Белояр? — поля;ница опустила взгляд.
— Спрашивай, Саедана.
— Отчего не допускаешь меня в дозор? Али не говорил отец мой тебе, что я — лучшая среди пластунов Криницы?
— Было такое. Говорил.
— Так что? Недоверие мне выказываешь? Тако зачем брал с собой? Отчего облази;л ? Чай, не игрушка я тебе, сотник, а дщерь воеводова…
Белояр попридержал лошадь, Иволга перешла на степенный шаг. Внимательно глянул на девушку. Саедана подняла голову, взгляд не отвела. Но во взгляде том прочитал сотник не обиду или серчание, токмо горечь разочарования, и не вытерпел, сам взгляд отвёл.
— Хочешь правду — получай, как есть. Обещал я твоему отцу вернуть тебя живой и невредимой, и слово своё сдержу, чего бы мне это не стоило. Попреж выхода нашего из Криницы мы и ведать не ведали, что за стезя перед нами лежит, и каких жертв от нас треба попросит. Сегда мы знаем, что нас ждёт, да и то о многом только догады имеем. Проще не стало, опаснее  да. И каждый человек для нас дороже пуда золота, бо негде нам тут подмоги искать. Може, и нету здесь привычной Криницы и Старой Ладоги, так мне говаривал Пришлый. И место это — не богатые пажити , а страна чудес и страхов.
Саедана постаралась заглянуть ему в глаза, спросила смиренно:
— А разве не в волшебное Беловодье мы попали? Я думала, путь наш туда лежит. Разве не так?
Белояр удивлённо приподнял брови, спросил растерянно:
— Что за Беловодье такое, не слыхивал, прости. Расскажешь?
Саедана пожала плечами.
— Да толком никто ничего не бает. Так, с бору по сосенке… Наверняка известно токмо одно: стезя туда лежит на восход Ярила. Но не каждому она откроется, то должен быть муж достойный, чистый сердцем, отважный, сильный, бо на пути лежат леса дремучие, горы высокие, да бурные реки. Страна та лежит далеко за Камнем , но и до Камня того не всяк доходил. Но ежели свезёт обрести мечту свою, то тот, кто одолеет стезю бранную и тяжкую, не пожалеет и забудет все тяготы и лишения пути. А уж чудес, как бают, там не перечесть: и пшеница в полях сама растёт, в лугах заливных полно цветов красоты неимоверной, а среди них стада непуганых животных сами собой пасутся! А ещё там стоит гора высокая, с белоснежной вершиной, под ней — река быстрая, чистая, и голубые озёра без дна… в Беловодье том справедливость царит, там честь в почёте, там равные ценят равных, и никто не обижает не только людей, но и зверушек малых… И нет там власти ничьей, кроме власти Неба…
Белояр заслушался её голосом, виделись ему волшебные птицы, поющие голосами дивными среди зелёных дубрав. Полноводные реки, в коих рыба играет на плёсах, разводя широкие круги Озёра с поросшими осокой берегами, где жируют стаи тучных уток и гусей… И так сотнику захотелось хоть бы одним глазком взглянуть на красоту ту неимоверную, что он даже тяжко вздохнул.
Но развеял морок далёкого чуда ровный голос Орислава.
— Слыхивал я о Беловодье, поля;ница, видал даже человека, который клялся, что побывал за Камнем. Правда, баял он за то на честном пиру у одного князя, да и был сильно мёда перебрамши… Постой, постой, не серчай, дочь грозного воеводы… Я же не гутарю, что он брехал. И не только от него сказ сей слыхивал, много молвы про то Беловодье ходит, и не сразу отличишь, где правда, а где лжа … Я, по чести сказать, тоже бы не отказался в тех краях тучных погреть кости, вот завершим полк наш, исполним требу, да и подумаем: а не сходить ли нам доброй ватагой за Камень самим, поискать ту страну волшебную?
Он хитро покосился на вскинувшуюся Саедану, личико чьё просто-таки лучилось радостью.
— Не лукавишь, Пришлый? Эвона как глазки твои лисьи щурятся, — засмеялась она. Орислав пожал плечами:
— А какой резон мне лукавить? Мы ж не по делу баем, так, годину коротаем в дороге… А что апосля этого походу будет, один Сварог ведает. Но обещаю, что всё, что про то Беловодье прознаю на пути, всенепременно рассказывать стану вам, други.
В этот момент впереди возникло и стало шириться облако пыли. Белояр насторожился, приподнялся на стременах, вглядываясь вдаль.
— Али мне чудится, али это Горностаев гонец, что из передового десятка, бока лошади наяривает камчой…
Пригляделся и Орислав, насторожился, прислушался… Но уже и остальные слышали истошный крик разведчика:
— Хазары! Войско хазарское в полутора верстах, за дальними холмами… И движется нам навстречу!
Белояр вскинул руку:
— Дружина, ворог на подходе! Спешиться, доспех одеть, изготовиться к бою!
Мгновенное шевеление прокатилось по войску, словно ветер опять пригнул степные ковыли. Всадники споро спешивались, доставали из вьюков кольчуги, начинали облачаться. Никто не бросал слова лишнего, дело своё знали, не одно лето с хазарами бодались… Ведали, что ворог с наскоку не нападает, строит войско к удару, и на это уходит не одна година… Можно поспеть не токмо доспех облачить, но и передохнуть малец, дух с походу перевести.
Белояр передал повод свой Падуну, который отвёл Иволгу к остальным коням, заботливо укрытым от лишних глаз в соседнем распадке. Обернулся в Ориславу:
— Ну, что, Хранитель, ожидал увидать здесь племя Хазарское?
Орислав покачал головой.
— Вот уж диво дивное… Откель супостат здесь? В эти места не попасть столь просто… Мне, для примера, твой Чертог был надобен… Или у них колдуны да ведуны на несколько голов превыше моих познаний?
— Да к лешему всё, — бесшабашно рассмеялся сотник. — Али мы не вои? Али нам брань не в радость? Али не затем мы в поход вышли? А хазаре те — пособники нежити, мы это уже по себе знаем, не в одной деревне видали. Где бы мы ни были сей час, кровушка-то, поди у них по-прежнему алая, а? Вот и пустим её с превеликой радостью и старанием…
Он схватил в левую руку алый щит с изображением Ярила, а в левую лёг длинный обоюдоострый меч. Сотник осмотрел, как строится дружина, бросил Саедане:
— Не лезь вперёд, не бабское это дело. Мы по обычаю не бьёмся в поле чистом, нападаем из дубрав да перелесков, но здесь — другая стать. От края и до края степь голимая. И мы не знаем пока, сколько их. Ну, да с нами Перун да Сварог, и отступать некуда: стопчут своими конями. Эх, жаль только, мало погуляли по энтой степи…

Когда из-за ближайшего холма выскочили всадники на взмыленных конях, дружина уже сплотила ряды и ощетинилась жалами длинных копий. Из-за щитов на хазар смотрели спокойные холодные глаза русских воинов.
«Да их не более сотни!» — подумалось Белояру, и на душе слегка полегчало…
«Конечно, если ещё пара сотен не двинулись в обход… Но это вряд ли. По ходу, они и сами опешили!»
Хазаре, действительно, завидев плотный строй дружинников, резко осадили конец, закрутились, поднимая серую пыль, в отдалении. Дружинники ждали привычной стремительной атаки, но степняки не спешили, горячили коней в отдалении столь большом, что не достали бы даже стрелы из больших луков. Наконец, от ватаги конников отделились двое и, демонстративно не вытаскивая мечей из ножен, направились неспешной рысью к русичам. Не доезжая полусотни шагов, они придержали коней, и старший по возрасту и, похоже, по положению, подняв призывно руку, что-то гортанно произнёс.
— Есть толмач у нас? — полуобернувшись, крикнул Белояр. К нему протиснулся неизменный Волчок.
— Он говорит, сотник, что не желает биться, а предлагает промеж собой молвить. Вещает, что, мол, они, как и мы, здесь по воле Неба, и предлагает сесть на ковёр раздумья и предаться совместному размышлению о требах общих.
Белояр демонстративно вогнал меч в ножны, вышел вперёд.
— Что ж, мил человек, баять так баять.
И уселся прямо на жёлтую от гнева Ярила траву…

Глава 6. Ловцы снов

Разница между двумя «да» может
быть большей, чем между «да» и «нет»».
Принцесса Атех, VIII век

Вольга приложил ладонь козырьком к глазам, прикрываясь от слепящих лучей вечернего, низко опустившегося уже Ярила.
— Что мнишь себе, сотник? Сколь их?
Белояр пригляделся, откинулся в седле. Помолчал, собираясь с мыслями, потом оборотился к Мирану, тархану хазарской конной сотни, замершему в седле ошую:
— А тебе как зрится, ак-хазир ?
Тонкие губы статного всадника искривила презрительная улыбка.
— Ну, уж никак не тма , — ответил хазарин он сносном языке русов. — Нам нечего опасаться, господин. Они уйдут, как только сосчитают нас. Брани не будет.
Вольга согласно кивнул в ответ.

Накануне, когда два войска встретились в степи, и Белояр опустился на траву в ожидании послов от хазар, всё было не столь очевидно.
Всадники, подъехавшие первыми, неторопливо спешились, бросив повод, медленным шагом двинулись к сидящему на траве Белояру. От сотни отделился Волчок и вальяжным, расслабленным шагом также двинулся к своему сотнику. Белояр, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Камо грядёшь?
— До тебя, сотник, — не сбавляя шага, бросил «стрибожий внуц». — Али сам толмачить станешь?
— Твоя правда, не взял в разум, — хмыкнул сотник. — Тогда седай подле. Надёжу имаю, брани с собой не брал?
— Чист, как сокол в небе, — широко улыбнулся Волчок и присел чуть сзади сотника.
Тем временем хазаре подошли вплотную, развели руки, показывая, что оружия с ними нет. И тоже опустились на землю, сели, поджав под себя ноги. Сняли шеломы, под которыми оказались голые, словно коленка, затылки.
— Толмачь, Волчок… Я, Белояр, сотник из дружины князя Старой Ладоги Радомира Мстиславовича, — сотник оглянулся на пластуна.
Волчок, слегка заминаясь, повторил то же на незнакомом гортанном языке. Хазаре степенно кивнули, потом тот, что заговорил первым, тщательно подбирая слова, произнёс:
— Я — Миран, правая рука тархана Закарии из Серкела , со мной моя сотня и три десятка аль-ларсийя …
Причём Миран говорил на языке русов.
— Знатная сила, — озадаченно пробормотал Белояр, Волчок только взволнованно засопел. А вслух сотник спросил:
— Знатно баешь по-нашему. Откуда ведаешь нашу молву ?
Хазарин усмехнулся.
— Рус, мы не первый год в брани состоим друг супротив друга. Выучил. Жисть заставила.
Белояр степенно кивнул. Спросил:
— А отчего к беседе пригласил, а не вдарил в мечи? Вас больше…
На лице Мирана не дрогнул ни один мускул.
— А какая корысть, коли мы в брани все поляжем? А остатних хорты  сожрут…
— Тоже верно, — прищурился Белояр. — Сколь здесь? День, неделю, лето?
Миран усмехнулся:
— Попробуй поверить, сотник Белояр, но мы здесь только один день…
Белояр поднялся, коротко бросил:
— Тогда у нас есть о чём слово держать.

У костра Белояра собрался почти весь его десяток, были тут и оба хазарина, остальные по указанию Мирана отправились к своим, сообщить, что перемирие установлено и можно разбивать стоянку. Миран сидел на плаще Белояра и, попивая крепкий взвар трав, который приготовил Падун, уверявший, что им его бабка могла и мёртвого на ноги поднять, делился своей историей, которую взялись переводить, кроме Волчка, ещё и Жихарь с Гонтой, которые, как оказалось, в молве хазарской были дюже сведущими. Орислав стоял чуть в стороне и в беседе участия не принимал, но внимательно прислушивался ко всему, что говорят старшины войск.
Миран говорил на родном языке, поскольку рассказ его был не менее изумителен, чем всё то, что приключилось с сотней дружинников из Старой Ладоги.
— Вся история нашего путешествия началась с принцессы Атех Она жила при дворе Кагана, а имя её истолковывается как название четырёх состояний духа моего народа, хазар. По ночам на каждое веко она наносила по букве, написанной так же, как пишут буквы на веках коней перед состязанием…
Живко встрепенулся (сказалась кровь!):
— Не ведал такого, а я про конягу всяко  знавал!
Белояр сердито зыркнул на него, и мечник умолк.
— Продолжай, — бросил сотник хазарину. — Тебе больше никто не станет препона чинить. Прости моего человека.
Миран степенно кивнул, послал поклон и Живко.
— Тогда я, сагиб, продолжу. Итак, то были буквы запрещённой хазарской азбуки, письмена которой убивали всякого, кто их прочтёт. Буквы писали слепцы, а по утрам, перед умыванием принцессы, служанки прислуживали ей зажмурившись. Так она была защищена от врагов во время сна, когда человек, по повериям хазар, наиболее уязвим. Атех была воистину прекрасна и весьма набожна, и буквы были ей к лицу, а на столе её всегда стояла соль семи сортов, и она, прежде чем взять кусок рыбы, обмакивала пальцы каждый раз в другую соль. Так она молилась. Говорят, что так же, как и солей, было у неё семь лиц.
Согласно одному из преданий, каждое утро она брала зеркало и садилась рисовать, и всегда новый раб или рабыня позировали ей. Кроме того, каждое утро она превращала свое лицо в новое, ранее невиданное. Некоторые считают, что Атех вообще не была красавицей, однако она научилась перед зеркалом придавать своему лицу такое выражение и так владеть его чертами, что создавалось впечатление красоты. Эта искусственная красота требовала от неё стольких сил и напряжения, что, как только принцесса оставалась одна и расслаблялась, красота её рассыпалась так же, как её соль.
Под хазарским лицом я подразумеваю способность и особенность всех людей моего народа, и принцессы Атех в том числе, каждый день пробуждаться как бы кем-то другим, с совершенно новым и неизвестным лицом, так что даже ближайшие родственники с трудом распознавали друг друга. Только для людей пришлых лица хазар совершенно одинаковы, им кажется, что они никогда не меняются, и это приводит к разным осложнениям и недоразумениям. Как бы то ни было, суть дела это не меняет, и хазарское лицо подразумевает лицо, которое трудно запомнить.
О принцессе Атех известно, что она никогда не смогла умереть. Но это только слова, а на самом деле существует запись, выгравированная на ноже, украшенном мелкими дырочками, где говорится о её смерти. Это история о «быстром» и «медленном» зеркалах. Я расскажу её, чтобы стало понятным дальнейшее моё повествование.
Однажды весной принцесса Атех сказала: «Я привыкла к своим мыслям, как к своим платьям. В талии они всегда одной и той же ширины, и вижу я их повсюду, даже на перекрёстках. И что хуже всего — из-за них уже и перекрёстков не видно».
Чтобы развлечь принцессу, слуги принесли ей два зеркала. Они почти не отличались от других хазарских зеркал. Оба были сделаны из отполированных глыб соли, но одно из них было быстрым, а другое медленным. Что бы ни показывало быстрое, отражая мир как бы взятым в долг у будущего, медленное отдавало долг первого, потому что оно опаздывало ровно настолько, насколько первое уходило вперёд. Когда зеркала поставили перед принцессой Атех, она была еще в постели и с её век не были смыты написанные на них буквы. В зеркале она увидела себя с закрытыми глазами и тотчас умерла. Принцесса исчезла в два мгновения ока, тогда, когда впервые прочла написанные на своих веках смертоносные буквы, потому что зеркала отразили, как она моргнула и до, и после своей смерти. Она умерла, убитая одновременно буквами из прошлого и будущего…
Белояр бросил взгляд через плечо на Орислава. Тот был внешне невозмутим, но от сотника не ускользнуло его внутренне напряжение.
— По здоро;ву ли, брат Хранитель? — осторожно спросил он.
Орислав встряхнулся, сбрасывая морок, улыбнулся слабой улыбкой.
— Благодарю, сотник, вельми бает немец лепо.
Белояр кивнул и обратился к Мирану.
— Продолжай, хазарин. Дивно молвишь, но пока не в диво нам сие. Однако, внимаю тебе со всем тщанием.
Миран пропустил последние слова Белояра мимо ушей и с присущей ему невозмутимостью продолжил.
— Принцесса Атех умерла, но остались люди тайного ордена, которому она покровительствовала. Их называли «ловцами снов», и жили они тайной, наполненной опасностями жизнью. Говорят, что они умели читать чужие сны, жить в них как в собственном доме и, проносясь сквозь них, отлавливать в них ту добычу, которая им заказана, — человека, вещь или животное. Сохранились записи одного из самых старых ловцов снов, в которых говорится: «Во сне мы чувствуем себя как рыба в воде. Время от времени мы выныриваем из сна, окидываем взглядом собравшихся на берегу и опять погружаемся, торопливо и жадно, потому что нам хорошо только на глубине. Во время этих коротких появлений на поверхности мы замечаем на суше странное создание, более вялое, чем мы, привыкшее к другому, чем у нас, способу дыхания и связанное с сушей всей своей тяжестью, но при этом лишённое сласти, в которой мы живём как в собственном теле.
Потому что здесь, внизу, сласть и тело неразлучны, они суть одно целое. Это создание там, наверху, тоже мы, но это мы спустя миллион лет, и между нами и ним лежат не только годы, но и страшная катастрофа, которая обрушилась на того, наверху, после того как он отделил тело от сласти…»
Одного из самых известных толкователей снов, как говорит предание, звали Мокадаса аль Сафер. Он сумел глубже всех приблизиться к проникновению в тайну, умел укрощать рыб в чужих снах, открывать в них двери, заныривать в сны глубже всех других, до самого Бога, потому что на дне каждого сна лежит Бог. А потом с ним случилось что-то такое, что он больше никогда не смог читать сны. Долго думал он, что достиг совершенства и что дальше в этом волшебном искусстве продвинуться нельзя. Тому, кто приходит к концу пути, путь больше не нужен, поэтому он ему и не даётся. Но те, кто его окружал, думали иначе. Они однажды рассказали об этом принцессе Атех, и она объяснила им, что случилось с Мокадасой аль Сафером:
— Один раз в месяц, в праздник соли, в пригородах всех наших столиц приверженцы хазарского кагана бьются не на жизнь, а на смерть с вами, кто меня поддерживает и кого я опекаю. Как только падает мрак, в тот час, когда погибших за кагана хоронят на еврейских, арабских или греческих кладбищах, а отдавших жизнь за меня погребают в хазарских захоронениях, каган тихо открывает медную дверь моей спальни, в руке он держит свечу, пламя которой благоухает и дрожит от его страсти. Я не смотрю на него в этот миг, потому что он похож на всех остальных любовников в мире, которых счастье будто ударило по лицу. Мы проводим ночь вместе, но на заре, перед его уходом, я рассматриваю его лицо, когда он стоит перед отполированной медью моей двери, и читаю в его усталости, каковы его намерения, откуда он идёт и кто он таков.
Так же и с вашим ловцом снов. Нет сомнений, что Мокадаса аль Сафер достиг одной из вершин своего искусства, что он молился в храмах чужих снов и что его бесчисленное число раз убивали в сознании видящих сны. Он все это делал с таким успехом, что ему начала покоряться прекраснейшая из существующих материй — материя сна. Но даже если он не сделал ни одной ошибки, поднимаясь наверх, к Богу, за что ему и было позволено видеть Его на дне читаемого сна, он, конечно же, сделал ошибку на обратном пути, спускаясь в этот мир с той высоты, на которую вознёсся. И за эту ошибку он заплатил. Будьте внимательны при возвращении — закончила принцесса Атех. — Плохой спуск может свести на нет счастливое восхождение».
Мокадаса аль Сафер ушёл, умерла и принцесса Атех, но остались последователи и культ Сна. И произошло следующее…
Однажды меня призвал к себе тархан и приказал собираться в дорогу. Путь моей сотни он определил в Итиль, ко двору бека. Он передал со мной пергамент с тайным посланием правой руке Кагана и наказал доставить его как можно скорее. В дополнение к моей сотне он придал три десятка аль-ларсийя, что меня особенно удивило: ведь они шли пешими, что сводило на нет скорость передвижения конной сотни. Но я не посмел возражать, и мы выступили, захватив с собой всё для дальнего похода.
Поначалу всё шло, как обычно. Мы двигались по утрам и вечерам, чтобы избегать жары, ночевали подле колодцев, по возможности меняли в селениях подменных лошадей, показывая пайцзу самого бека Мелика! Но на пятый день пути нам на привале повстречался странный человек. Был он измождён, неряшлив, одежда его обветшала, и ликом он был страшен: сухощавый, обострившиеся от долгого воздержания скулы, тонкий нос с горбинкой, похожий на клюв хищной птицы, гнилые зубы, растущие через один. И редкая, всклокоченная бородёнка.
Мои воины усадили старца у костра, накормили его от пуза, напоили прошлогодним вином, завернули с собой ему в дорогу хлеба и сухого мяса. Когда старик насытился, он неожиданно позвал старшего в отряде. Послали за мной.
Он представился как Икбан аль Намир и поинтересовался, ведаю ли я, кто таков Мокадаса аль Сафер. Кто же не знает Мокадасу, ответствовал я. Но какое он имеет отношение к нам и нашему походу?
Икбан аль Намир призвал меня наклониться  к нему и жарко прошептал на ухо: «Пришла пора исполнить предназначение, мудрый Миран. Я один из учеников Мокадасы аль Сафера. Точнее, лучший ученик. Меня отметила даже сама великая Атех. Да, сотник, я Ловец Снов. Не пугайся, что сказки оживают сегодня. То ли ещё тебе предстоит увидеть. Сегодня вы все уснёте крепким и глубоким сном без сновидений. А когда проснётесь, то окажетесь в далёкой стране, полной злых духов и райских пе;ри. Не пытайтесь найти выхода оттуда, вам это будет не под силу. Но если вы выполните наказ прекрасной Атех, то не просто сможете вернуться сюда, в подлунный мир, но и получите щедрую награду за верность своей госпоже.
«И что же я должен там сделать, в той твоей неведомой стране?» — я старался не выказать рассмеяться, делал вид, что готов поверить во все эти глупости. Но Икбан аль Намир был вполне серьёзен и продолжил.
«Ты встретишь там много русов, но не спеши скрестить с ними клинки. Это твои соратники и твой ключ от двери, ведущей сюда. Помоги им, вы совершите великий подвиг, и ваши имена останутся в Вечности!».
Чем больше он говорил, тем ярче разгорались его глаза. Когда он произнёс последнее слово, лицо его вдруг исказилось гримасой ужасной боли, он откинулся на спину и захрипел, и прежде, чем я успел понять, что с ним происходит, старец изогнулся дугой, вытянулся на кошме во весь рост и… умер!
Миран замолк, потупился, снова переживая тот страшный миг. Воин принимает смерть как данность в бою, но такой нелепый уход хазарские воины восприняли, как дурной знак.
— Я не стал рассказывать всего своим всадникам. Они и так были в потрясении. Поделился сомнениями только с Закарией.
Хазарин кивнул в сторону стоящего за его спиной того самого воина, что сопровождал его на первую встречу с Белояром там, в чистом поле. Белояр кивнул, невозмутимый Закария склонил голову в ответ.
— Закария предложил мне подумать обо всём утром, когда дэвы не так путают мысли воина. Я согласился. Время было позднее, и мы решили предаться сну…
— У нас тоже молвят, что, де, утро вечера мудрёнее, — подхватил Волчок, старавшийся не пропустить ни слова. Миран усмехнулся.
— Если бы так… Заснули мы сразу, словно бы ночь подкосила наши силы. И спали беспробудным сном. А проснулся я от того, что за плечо меня теребил воин их третьего десятка, и глаза его были такие, словно бы он увидел вживую самого страшного из демонов! Я открыл глаза и глянул, куда показывает воин…
Вокруг, насколько видел глаз, простиралась обширная степь… Надо понимать при этом, что мы заночевали в предгорьях Аланских гор! Всадники, лошади, все словно бы посходили с ума! Шум и гам, крики людей и конское ржание… Нам с трудом едва удалось навести порядок в стойбище! Кое-как до полудня мы сумели напоить лошадей из тех запасов, что традиционно возим с собой, и поели сами, впрочем, аппетита не было ни у кого. Когда первый ужас стих промеж шатров, но прочно угнездился в сердцах наших, я собрал десятников и приказал готовиться к походу. Хотя куда двигаться — не имел никакого понятия. Выручил случай или провидение Господне: Дамир, десятник аль-ларсийя, заметил, что громадные стаи птиц вдруг устремились на Закат солнца, словно бы спасаясь от неведомой пока нам напасти.
Я приказал седлать спешно коней, войско собралось быстро, людей подгонял животный ужас перед неведомым, да ещё эта бескрайняя степь от края и до края Мира… И мы, насколько это было возможно, поспешно двинулись вслед за птицами.
Теперь-то я уже могу сказать, что нам повезло: не прошло и четверти часа, как мы встретили вас! Это было ниспослано нам небом…
Миран замолк и отпил из поспешно поднесённой ему чаши мёда, благодарно кивнул. Белояр с Вольгой и Ориславом молчали, будучи в глубоком размышлении. Потом Белояр просто сказал:
— А ведь мы не зрили птиц в небесах и стезя наша-то была в сторону супротивную…

Долго они ещё беседовали, уже побратались дружинники с хазарскими воинами и аль-ларсийя, уже пили мёды заздравные у костров, делясь едой и питьём, а старшие их продолжали толковать о главном.
— Выходит, и принцесса эта ваша, да и ловцы снов человеческих знали про ту напасть, что в мир наш заявилась, — подвёл итог общим розмыслам Белояр. — Вам послали старца, нас одарили Пришлым… Но есть и рознь промеж нас: с братом Ориславом у нас есть надёжа, что путь возвратный отыщется. Так что судьба у нас общая, ежели алчем пути домой отыскати.
Миран кивнул.
— Да, это мы уже поняли и готовы встать под твою руку, витязь Белояр. А поскольку сила наша столь велика теперь, что можем даже города брать на меч, то будь не воеводою нашим, а князем!
Прослышавшие это дружинники и хазаре вскочили с земли, подхватили лежавшие подле клинки и, воздев их к окрашенному в багрянец вечерней зари небу вскричали восторженно:
— Любо князю Белояру, любо храброму воину!
А скоро уже и весь лагерь вскочил в едином порыве. Войско обрело своего истинного вождя.

— Отныне ты, Вольга Тимофеев сын, будешь в моём войске воеводою и моей одесною дланью . Ты, Миран, сын Самира, будешь биться ошую меня. За тобой — конное войско, мы, русы, привыкли брань держать пешими. По сему десятки из Заповедной Криницы и аль-ларсийя сведём в един полк, а старшим над ним я ставлю Горностая, а в подмогу ему путь идёт тот самый Дамир, мнится мне, глазаст вельми.
Все слушали молча. Совет держали поздней ночью, когда остальные воины уже видели третий сон, только кустодию держали строго, да и конные разъезды время от времени покидали стоянку и исчезали во тьме.
— Кто хочет слово молвить? — Белояр обвёл всех внимательным взглядом. Молчали ратники, только Орислав поднялся.
— Дозволь, князь…
Белояр поморщился.
— Какой князь я тебе? И где моё княжество? Скитаюсь в местах диких, как пёс безродный, и вас на погибель волоком тащу…
— Не то молвишь, — Орислав старался быть убедительным, и пока это ему удавалось: бывший сотник хотя бы стал к нему прислушиваться. — Вспомни заветы предков наших: князь не от Неба, он от люда идёт. Люд вчера свой выбор сделал, избрал тебя князем. А уж княжество отыщется, поверь. У земли нет краёв, а ежели и отыщутся вдруг, так далече они. Токмо не время сейчас судить об этом, войску нужен один вождь, одна голова над всеми. А уж мы поддержим, како сумеем.
Выступили заутро, едва рассвело, но ещё не наступила опостылевшая, не свойственная этому времени года жара. Привычные к походам войска выстроились в походные порядки, также фланги прикрыли всадники, только теперь этим занимались уже конники Мирана. Довольные тем, что теперь-о можно уже окончательно спешиться, дружинники Белояра топтали дорожную глину и весело переговаривались. Коней вели в обозе специально выделенные для этого люди. Конечно, не столь резво теперь двигалось войско, но зато дозоры стали плотнее, и догляд за возможным врагом — пристальнее.
Это сказалось спустя пару часов перехода, когда рыскавшие подобно хортам  по степи передовые ватаги пластунов захватили вдруг у потаённого бочага , поросшего по  сторонам ивовыми кустами двух неизвестных всадников, которые поили коней у родника, а оружие своё положили на траву подле. По тому, как вели они себя с полным небрежением, Волчок, командовавший в этой вылазке «стрибожьими внуцами», сделал вывод, что о приближении большого войска они и не помышляли. Се случилось споро: прыгнули сверху, зажали рты и скрутили, а затем перекинули пленных через спины их собственных лошадей и доставили прямо пред очи новоиспечённого князя.

Они стояли перед ним, ошеломлённые внезапным нападением и пленением, в полном доспехе, добром, из кожи, обшитой стальными пластинами. Шеломы, необычные, плоские сверху, с бармицами, как у хазар, вокруг шеи с тем, чтобы можно было закрывать и лицо. Длинные, односторонне заточенные мечи, более смахивающие на хазарские сабли. У каждого по кинжалу из доброй стали на поясе. Один возрастом под тридесять лет, второй явно почти вдвое меньше, но по тому, как схожи были очертания лиц, бровей, разрез глаз и другие приметы, перед Белояром стояли братья.
Князь кивнул Волчку:
— Толковал с ними, бают по-нашему?
Волчок кивнул.
— Бодро щебечут, княже… Спрашивай, светлый, ответят, не играют в молчанку.
Белояр обратился к старшему, который пытался скрыть страх, опуская глаза. Но лёгкое шевеление губ, словно бы он молился или читал заклинание, выдавало в нём недюжинное волнение.
— Кто ты, вой?
Ратник поднял глаза.
— Сонган, сын Борога. Разведчик второй полусотни тумена  Годора.
Миран вздрогнул, и это не осталось незамеченным Ориславом.
— Тебя что-то встревожило? — наклонился он к хазарину. Тот тоже шёпотом ответствовал.
— Тумен… Это слишком много для нас. Ежели здесь это обозначает то же, что и там, откуда я пришёл…
— Сколько — много?
— Тьму знаешь?
Орислав кивнул.
— Десять таких…
Орислав откинулся в седле. А Белояр продолжил вопрошать.
— Откуда ваше войско?
— Мы вышли семь дён тому как из крепости Иблис. Это в пятидесяти с небольшим лигах отсюда.
— А где сейчас остальное войско? — вкрадчиво перебил князя непочтительный Волчок, за что получил звонкий подзатыльник от воеводы. Вольга погрозил ему весомым кулаком.
— Стоит вон за теми холмами.
Белояр обернулся к Вольге:
— Дружине — изготовиться к брани, всадникам Мирана прикрыть наши бока от нападения. А пока поднимемся вон на тот холм…

— Ты прав, ак-хазир, это уж никак не тма…
Белояр поднял забрало на шеломе. Провёл ладонью по усам и бородке, усмехнулся.
— В брань вступим? — в голосе Вольги не проскользнуло не тени страха, хотя супротив войска Белоярова стояло не менее чем втрое больше ворогов.
— А вот сейчас и увидим. Ждите меня. Ежели что — рубите их в капусту. А ты, Орислав, следуй за мной. Опыту мне не хватит головы морочить так, как это можешь ты спроворить.
Князь бросил на землю алый щит, перевязь с длинным мечом и неторопливой рысью направился в сторону войска таинственного Годора.

Глава 7. За други своя

Мужи злата добудут, а златом мужей не добыти.
«Моление Даниила Заточника», XII век

— Ты, князь, зришь в корень! — Годор откинулся на атласные подушки и заразительно расхохотался, улыбнулся в ответ Белояр, и все присутствующие вздохнули с видимым облегчением. — Народ королевства Фахар, как и народы иных стран Ан-Надии с людьми не воюют. Посуди сам: что нам делить? Землю? Её вволю хватит всем, только обработать сумей… Поверь, князь Белояр, рук пахотных нет в достатке… Реки и моря? Рыбы там неизбывно, хошь — руками лови, хошь — сети кидай… В лесах так и вообще заблукать, что тебе плюнуть. А вот человеков нет. Мы тут воюем на полное истребление, и с каждым боем нас становится всё меньше… Глотни вина, толмач, а то уже в горле один хрип.
Волчок тревожно обернулся к Белояру, тот благосклонно кивнул, и пластун, схватив с роскошного ковра, на котором стояли соблазнительные блюда, коих никто не видал с приснопамятного пира в Заповедной Кринице, большой, инкрустированный каменьями медный кубок, опрокинул его в лужёную глотку, уставшую за полдня тяжких переговоров…

…Годор встретил посланника русов, восседая в богатом седле, расшитом золотыми галунами, на громадном вороном коне. Шелом он с бритой по местному обычаю головы снял, длинная, заплетённая в косичку чёрная борода, чуть раскосые серые глаза, похожие на две льдинки, чёткие скулы, сведённые к переносице брови… Вождь тумена из крепости Иблис был именно тем, кем казался: суровым воином и властным командиром. Облачён он был в простой кожаный доспех, покрытый железными пластинами, с поножами на руках и стальными же наплечниками. На правом боку его седла был приторочен роскошный двухлезвийный боевой топор, слева висел большой круглый                щит с изображением какой-то птицы.
По правую и левую руку от Годора выстроились его сотники и десятники, все при полном вооружении, верхом на великолепных лошадях, закованных в броню по образцу коней хазарских.
«Эка силушка-то, — подумалось Белояру. — Однако, мечи в ножнах, копья приопущены, забрала на шеломах в небу воздеты. Знать, не для брани собрались, потолковать готовы. А и нам это с руки, слишком малы числом, чтобы в чистом поле на мечи идти».
Подъехав к войску Годора на расстояние броска боевого ножа, Белояр неторопливо спешился, бросил поводья подъехавшему о бок Ориславу и, кивнув Волчку, стал перед вождём вытянувшихся в длинную боевую линию воинов.
— Ты — Годор? — слегка склонив в приветствии голову, спросил высокого всадника. Тот поклонился в ответ, что-то коротко бросил.
— Годор. Представься и ты, — слегка дрожащим голосом перевёл Волчок. Ему не по нраву были чужие копья, смотревшие словно бы прямо в грудь при том,  что сам он без сброи  чувствовал себя голым на городской площади.
— Белояр, князь.
— О как… Князь…
Годор рассмеялся.
— И каких земель и народов ты князь, воин?
Белояр огляделся вокруг, потом весело глянул прямо в льдистые глаза Годора.
— А как вы называете эти степи, вождь?
— Сумеречные Пустоши, воин.
Белояр пожал плечами.
— Так пусть я буду князем Сумеречных Пустошей, Годор. А народ мой весь со мной. Русы мы. Да и хазаре с нами.
Некоторое время Годор озадаченно молчал. Потом хитро спросил:
— А по какому праву эти земли принадлежат тебе, князь? Ты их взял на меч или с походу?
Теперь уже рассмеялся Белояр.
— А как ты пожелаешь. И так, и сяк.
— И с кем же ты бился?
— Да с тобой, великий Годор.
Годор откинулся в седле, высоко поднял брови.
— Что-то не припомню, князь Белояр, к каком твоём сне это случилось…
— А что, битвы разве только мечом выигрывают? — лукаво вопросил русич. Он махнул рукой, и от его войска отделился Тихомир, ведущий в поводу двух коней, на которых восседали пленённые братья.
Годор замер, потом перевёл взгляд с пленников на Белояра.
— Что ты имеешь в виду?
— А то, что даже не начав брани, я взял твоих в полон. Меняю их на Сумеречные Пустоши. Или для тебя цена непомерна?
Над полем повисла тревожная тишина. Потом Годор сорвал с седла щит и гулко грохнул в него кулаком, потом ещё раз, и ещё… Над полёгшим под степным ветром ковылём поплыл чистый медный звук… Другой воин ударил в щит, третий, и скоро гул металла наполнил, казалось, даже невысокие облака, застилающие жаркое солнце степей.
Когда грохот угас, Годор поднял правую руку, призывая к тишине, и провозгласил:
— Я, Годор Иблисский, командующий туменом улуса Каракаяк, отныне и на века признаю вождя Белояра князем Сумеречных Пустошей, взятых им на меч, и предлагаю ему союз и братство.
Войско Годорово взревело, воины потрясали копьями, мечами били в щиты. А Годор  легко для его могучей фигуры спрыгнул с коня и встал напротив Белояра.
— Ты — храбрый бранник. Воины Ан-Надии не дерутся с людьми, они ищут в них союзников. И ты доказал, что достоин стать мне не просто союзником, но и побратимом в нашей долгой войне.
Он подошёл к Белояру, приобнял его за плечи, похлопал по спине могучей дланью так, что у новопризнанного князя грудь прихватило. Повернул его к своим войскам.
— Отныне Иблис и Сумеречные Пустоши — союзники в войне с проклятым Дугором.
Он обратился к Белояру:
— В знак нашего грядущего союза приглашаю тебя и твоих бранников  в Иблис, в той крепости стоит моё войско, и там мы сможем обсудить дела наши за достойным тебя ужином. Вижу: войско твоё устало с похода, в крепости места хватит всем, отдохнёте, лошадей перекуёте, выправите оружие… А я расскажу тебе о том, что делается к краях этих. Ибо, гляжу, издалече вы сюда пожаловали.
Он вскочил на коня, махнул рукой.
— За нами следуй, князь, а я пока пошлю гонцов, чтобы накрывали столы да доставали молодое вино. Впереди у нас большой пир и много разговоров.
И он поскакал вслед за своим войском.
Белояр повернулся к Ориславу, и тот увидел, что на лбу князя блестят капельки пота.
— Плохой мир лучше доброй ссоры, — пробормотал Хранитель. — Мы пока слепы здесь, глядишь, кто и приоткроет нам глаза…
— Да и попировать не грех после такого, — вставил Волчок и хитро подмигнул Белояру. Тот только отмахнулся, думая о своём.

…Белояр дождался, пока толмач утолит жажду, потом спросил:
— Вот ты уже не раз говорил, Годор, что не ведёте вы брани с людьми. Тогда супротив кого ж такая рать набралась? Её же прокормить чего стоит, да ещё сброю изготовить, коней поднабрать, выучить драться… Супротив какого такого супостата вы изготовились? Имя слышал — Дугор… Кот это?
Годор помрачнел, задумчиво оторвал от кисти виноградину, отправил в рот.
— Это древняя история, князь. Настолько древняя, что уж не осталось никого, кто помнит её начало… Даже наши мудрецы не решаются сказать, откуда всё пошло, хотя и ведут летописи многие сотни лет. В незапамятные времена люди в Аль-Надии жили в блаженстве и процветании. Огромные стада паслись на тучных полях, крестьяне возделывали землю, ремесленники состязались в том, кто исполнит более изящное украшение, кто изготовит самый красивый кувшин или отчеканит наиболее изысканное блюдо. Звездочёты и мудрецы наблюдали за небесами и землёй, изучали повадки птиц и зверей, изобретали всякие диковинки, призванные облегчит труд человека. Мы плавали по морям и океанам, исследовали горные вершины и открывали новые дальние страны. Целью нашего народа было высокое духовное начало, а всё остальное служило только инструментом для его постижения. Так было. Но какое-то время назад, очень долгое, в одном из улусов нашей страны появилось ужасное воинство аршей.
— Кто таковы? — Белояр отставил бокал тонкого стекла, в котором плескался тёмный гранатовый сок.
Годор потеребил свою бороду-косичку, сложил руки на груди. Прикрыл глаза, словно стараясь проникнуть силой мысли в тот приснопамятный день.
— Они появились на окраине моей страны, королевства Фахар. Несколько тысяч похожих на людей чудищ, облачённых в доспехи из заговорённой стали, которую не пробивают обычные стрелы. Ну, тогда нам так показалось. С уродливыми лицами, пародией на человеческие лики, невероятной силы воины с длинными, до колен, руками и короткими ногами, некоторые из который верхом на громадных ящерицах, плюющихся слюной, которая способна разъедать даже металл, не то, что людскую плоть, нападали на наши деревни, уводили в полон женщин, а мужчин, стариков и детей просто вырезали на месте.
Вождь отпил из своего кубка, задумался, потом продолжил.
— Мы никогда не воевали между собой уже несколько тысячелетий, воинская наука была не в чести, но то, что произошло, заставило нас взяться за оружие! Не одно столетие ушло у нас на то, чтобы научиться не просто противостоять аршам, но и побеждать их в бою. Но самое ужасное было в том, что среди людей оказались такие, кто был готов прислуживать врагам, кто вступил в их армию и предал нас. Такие наводили отряды аршей на города, ещё не готовые к отпору, на деревни, в которых не было гарнизона, на купеческие караваны… Но это сослужило и нам кое-какую службу: именно от этих предателей, которые всё-таки попадали нам в руки в качестве пленных, мы узнали истинную суть того, что происходит в мире. Оказалось, что арши заявились сюда не сами по себе, их привёл в наш мир, в Аль-Надию, Дугор, или, как они сами его называли, Беспечный Властелин. И аршей он создал сам, скрестив, да простят меня Светлые Боги за это селянское невежественное слово, дикого арша, хищное животное из своего мира, с человеческой женщиной! От такой мерзости рождались вполне разумные существа с внешностью, отдалённо напоминающей человеческую, с зачатками человеческого разумения, но с телом и силой того самого хищника. Нас стали истреблять, князь, нас с годами становилось всё меньше и меньше… Мы дрались, о, Боги, как мы бились! Мы даже побеждали, но то, что арши выкосили почти всех женщин на окраинах страны, а мужчин истребили, стало причиной того, что воины теперь на вес золота. Нам неоткуда пополнять армию, мы ценим каждого, кто способен держать в руках меч или булаву. И всё равно нас становится всё меньше и меньше…
Вольга наклонился к Белояру и жарко прошептал:
— Мнится мне, княже, что начинаю я разумом постигать, откель у нас опустевшие деревни…
Белояр кивнул. Если арши добрались и до земель славянских, а может быть, и не только до них, то и там скоро наступит то же самое. С разницей в том, что русы, да и хазаре тоже, к браням с детства уготованы… Но и там дело малой кровинушкой не решится…
Вслух же он сказал:
— Я внял тебе, Годор, страшные вещи говоришь ты. И я готов встать с тобой меч к мечу. Ибо дело мы с тобой делаем одно, и то дело правое. Но скажи мне, а те женщины… ну, что рожали ему этих тварей… Что с ними сталось? Они остались жить под его рукой?
Годор задумчиво покачал головой:
— Нет, князь. Они все умирали после родов.
— А скажи, Годор, только ли арши в услужении у Дугора? — вдруг спросил Миран.
Он внимательно прислушивался к беседе, как, впрочем, и остальные дружинники, приглашённые на пир: Орислав, Вольга, Шумило, Горностай и Саедана. Последняя тихонько сидела чуть в сторонке, к её появлению среди воинов-мужчин Годор и его военачальники отнеслись с огромным удивлением: в Аль-Надии, где каждая женщина была окружена особой заботой и любовью, их жизнями рисковать считалось преступным расточительством.
— Отнюдь, воин. С ними рядом бьётся полно всякой нечисти, и используют они в бою часто не только доброе железо, но и всякие заклинания, ворожбу, подлые дела вроде потравы колодцев и источников… С нами воюет даже не Беспечный Владыка, а некто более злобный и страшный, у которого сам Дугор на побегушках… Какое-то Зло, мощи которого мы пока даже и не ведаем.
— Откуда прознал про сие?
— Оттуда же, откуда и про самого Владыку: от пленников. Ничего связно они не могут сказать, так, слухи. Что-то один поведал, что-то вырвали у другого. Но из этих отрывочных рассказов складывается очень не отрадная картинка. Готовиться нужно к большим битвам, нужно собрать силу великую по всем королевствам, землям, улусам… Только вместе мы сможем победить Врага. И цена победа той не какая-то отдельная крепостица или даже целое королевство: на кону стоит само существование Рода Человеческого, так я понимаю, воин. Но что-то мы на ночь глядя стали о недобрых делах беседы вести. Успеется ещё, завтра продолжим. А пока, гости дорогие, братья-воители, продолжим наше застолье, скрепим вином и мёдами наше будущее братство!

Орислав и Саедана покинули пир, когда он был в самом разгаре. Уже Шумило мерялся с местными силушкой богатырской, а Орест показывал чудеса в метании боевого топора в деревянную колоду за двудесять шагов. Уже Годор уединился с Белояром в сторонке и о чём-то с ним горячо спорил, при этом оба отослали Волчка, сказав, что в помощи толмача уже не нуждаются. А Вольга, отчаянно жестикулируя, рассказывал трём сотникам из Иблиса о сражении с Тёмными…
А на улице вечер постепенно склонялся к ночи. Пришлый и Саедана вышли из воеводского — так Орислав по привычке окрестил хату Годора — терема и ступили на улицы города. Всё было здесь в диковинку.
Мощёные камнем улочки без привычных деревянных мостков вдоль домов, как в Заповедной Кринице или той же Ладоге. Дома из камня же в два, а то и в три этажа, с мастерскими и лавками на первом. Крыши, крытые не тёсом или соломой, а черепками из обожжённой глины с побелёнными печными трубами над ними.
Город был обнесён стеной из крупных каменных глыб, притёртых друг к другу настолько, что в шов не протекала даже капля воды! Саедана изумилась искусству здешних каменотёсов, а Орислав предположил, что ещё немало чудного им предстоит здесь увидеть. В стране, что не знала войн несметное множество лет, талантливый народ был горазд на разные придумки. Так увидели они подле крепостной стены водяную мельницу, большое колесо которой с деревянными поперечинами-лопатками вращал поток воды из протекающей через Иблис невеликой речки.
А ещё на сторожевых башнях разглядел Орислав какие-то странные штуковины, которые ослепительно сияли в лучах заходящего солнца. Поскольку рядом с ними не было никого из знакомых по пиршеству, то Саедана, с трудом припоминая уже заученные местные слова, а по большей части жестикулируя, обратилась к оказавшимся поблизости горожанам.
— Это зеркала, коими здесь сообщают на большие расстояния о приближении врага, — передала они Хранителю то, что ей удалось понять из пояснений жителей города. — Они сделаны из отполированного металла, и зайчики от них видимы издалека.
Орислав покачал головой.
— А ежели ночью напасть какая придёт? Как зайчиков солнечных отыскать?
— На то стражи всегда запас дров имеют для костра. Дымов-то тревожных, к коим мы в Кринице привыкли, тоже ночью не видать.
— Ловко задумано, — восхитился Орислав. — Да, богата задумка людская, ежели ей волю дать…
У речной пристани качались узкие длинные лодки, не долблёные, как это было принято у русов, а собранные из плотно пригнанных длинных досок с просмолёнными швами. Рыбаки развешивали на длинные шесты сети, вытаскивали из лодок корзины с рыбой.
Откуда-то доносился аромат свежевыпеченного хлеба, слышался детский смех, конское ржание. Мирные звуки мирного города. Орислав мотнул головой:
— Пойдём-ка, воеводова дочь, к нам в стойбище. Пора уже и ко сну отходить. Хотя, мне видится, наши рубаки ещё не скоро на покой отправятся.
— А князь? — встревожилась девушка. Хранитель рассмеялся.
— С ним лучшие дружинники, кто ж его обидеть посмеет? Пойдём, пойдём, неча войско своё надолго оставлять.

Дружина и хазаре стали постоем в версте от городских стен, рогатины на этот раз не выставляли, поверив на слово воинам Годора, что в окрестностях города им опасаться некого. Все дальние подступы к крепости, мол, прикрыты плотной сеткой дозоров, а на ближних понаделано множество секретов. Памятуя, что у Гордона действительно тумен под рукой, в это легко верилось. Войско то, к слову, тоже не квартировало в городе, а стояло в хорошо укреплённом, обнесённом высоким частоколом лагере с северной стороны Иблиса.
В стойбище царило веселье, напряжение последних дней спало, и дружинники с хазарами впервые почувствовали истинное облегчение. Заодно все прочувствовали тяжесть бремени, которое они на себя взвалили. А ежели добавить к этому ещё и подспудный страх неизвестности… мёртвые без причины деревни, нападения тёмных сил из лесных глубин, схватка с Чёрными Тварями… Это было за пределами понимания русичей, привыкших биться за други своя с такими же воинами из плоти и крови. Байки про леших да кикимор, Бабу-Ягу да Кощея оставались для них в пределах колыбели, а вокруг сочился живой кровью привычный мир, Явь со всеми её трудностями и приятностями. А на походе пришлось повидать такое, что даже и Навь тут домом родным скажется…
И вот теперь они от всей души пользовались нечаянным отдыхом, прекрасно зная по своему долгому опыту, что в брани не бывает затишья долгого, а по сему надобно пользоваться случаем и брать недогулянное, пока воевода дозволяет.
— Эй, Пришлый, Саедана! Седайте к нашему костру! — подал голос откуда-то из быстро сгущающейся темноты Ивор, ему вторили ещё несколько голосов. Орислав кивнул в их сторону:
— Пойдём, опрокинем по чарке мёду, а, поля;ница?
— Отчего ж не пойти? — Саедана рассмеялась. — Особенно к достойным мужам… Чай, не обидите, а о;тцы?
У костра завозмущались, а Хранитель уже усаживался подле Радосвета и принимал деревянную братину с янтарным мёдом. Саедана рассмеялась и последовала его примеру. Впервые за долгие дни можно было не думать об оружии или разведке, а просто смотреть на белёсую полосу Гусиной Дороги , яркий блеск висящей у самого тёмного края леса Вечерницы , вдыхать наполненный ароматами вечерних трав и цветов тёплый ветер с полей. 
Саедана тряхнула головой, отгоняя наваждение и крикнула Живко:
— А что, цыган, говорят, что у вашего народа на любой случай песня найдётся бо сказ? А про этот вечер можешь спеть что?
— Отчего ж не спеть? — Живко отставил чашу, промокнул чистым полотном губы. — Можно и спивать, коли хочешь…
И над тёмными лугами, над каменными стенами и башнями Иблиса поплыла песня далёкого мира.

Белояр стоял бок о бок с Годором и смотрел на огни кострищ двух больших лагерей. Мысли путались в голове, на привыкшего к размеренной жизни ратника за последнее время свалилось столько нового, что, казалось, голова пухнет от усилий разобраться в этой каше… Но поболе всего его потрясло то, что он вдруг начал понимать язык хозяев крепости безо всякого толмача! Да, Волчок говорил ему, что то, как бают хазаре шибко сходно с тем, как слово молвят здесь. Но чтобы после пары кружек здешнего вина начать понимать, о чём говорит Годор, да ещё не просто понимать, а уметь ответить! Это было за пределами восприятия князя. Он повернулся к хозяину городка:
— А открой мне тайну заветную, воевода Годор… Отчего вдруг я стал разуметь твою речь без помощи Волчка? Что ты сделал со мной такого, а, владыка Иблиса?
Годор рассмеялся.
— Не ищи колдовства там, где нет его, князь Белояр. Этим мы пользуемся уже не одну сотню лет… Это всего-навсего настой из коры говорун-дерева. Наши предки так учились разговаривать с растениями, деревьями, животными… С ними не получилось, но зато стали понимать соседние племена и народы. Это при условии, что настой пьют одновременно и те, и другие. Мы с тобой опрокинули здравницу, а в вино и был подмешан сей напиток. Он безвреден, зато знание остаётся у тебя навсегда. Отныне ты и твои дружинники, а также воины Мирана будут понимать моих храбрецов безо всяких толмачей. У нас теперь одна, как вы говорите, стезя, и одна треба. Как тут без понимания-то?
Белояр с облегчением вздохнул:
— Правда твоя, отважный Годор, непонимание — опасное дело в брани. Да будет так и спасибо тебе, хоть и сотворил сие в тайне. А може, оно и к лучшему, кто ж знает, согласился бы я принять напиток тот в здравом разуме…
Годор хохотнул.
— Так и я о том же! Может, ещё по чарке, а, князь?
Белояр пожал плечами.
— Кто ж против? Да только обратно в залу нет желания идти, зело воздух тут славен.
Годор хлопнул в ладоши:
— Эй, Милан, неси-ка сюда кувшин да наши кубки, проводим день славный, в нашей жизни, без сомнения, знаковый. Думаю, теперь всё обернётся по-другому, а то, не поверишь, князь Белояр, уже и руки опускаться начали. Казалось, всему этому конца-края не будет… Люди тают, как льдинка под весенним солнцем, враг свирепеет, наши земли съёживаются, границы давят, жмут уже в плечах… Вас нам послало само Небо, князь…
Белояр отпил терпкий напиток, поставил кубок на зубец стены.
— Да что нам по силам-то? Едва две сотни наберётся… Вас эвона сколько, туменами себя мерите… Чем мы помочь-то можем?
— Э, не скажи! — Годор тоже отставил кубок. — Мои тумены набраны из молодых, малоопытных воинов. Стариков раз-два — да обчёлся. Я же говорю тебе, мало нас остаётся. А их — тьмы! И опыт ваш незаменим сейчас. Вы все бились с врагами, а твой десяток так в одиночку и Тёмных одолел. Будем вместе армию готовить, отряды слаживать, отроков обучать.
Белояр вдруг всмотрелся в ночь на Восходе. Там то вспыхивал, то гас далёкий огонёк. И можно было бы его со звездой спутать, но больно уж низко висел, да ярко светил.
— Глянь-ка, вождь, что за дивные огни по степи разбросаны? — князь указал Годору на кромку далёкого леса. Тот всмотрелся, щурясь, во тьму ночи и вдруг вскричал громовым голосом:
— Аадаа! Аадаа! — и, обернувшись к Белояру, прохрипел:
— Вот всё и за нас решилось, княже… Враг у ворот. Арши в полусотне лиг от Иблиса, их войско идёт лесом Тысячи Глаз. Поднимай дружину, Белояр, апосля брани догуливать будем.
А за далёкой, почти невидимой в ночи каймой леса продолжали перемигиваться тревожные огоньки сторожевых зеркал.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ









Часть 3. Битва за Ан-Надию

Глава 1. И было им несть числа

Паки же и землю глаголють матерью… Да
ащи им есть земля мати, то отец им есть небо.
«Повести временных лет»


Это потом уже во всех тавернах Иблиса и тех, что притулились по обе стороны Альджудского тракта, скальды пели баллады о Многоруком, разящим аршей всеми своими восемью руками, украшенными клинками из стали, сотворённой в знаменитом своим оружием Яксильти. Спустя дни и месяцы слагали саги о тьмах погибших врагов и доблести героев битвы при Иблисе…
А тогда, в полдень на опушке Леса Тысячи Глаз у Белояра по спине поползли ледяные мурашки при одном лишь виде орды яростных аршей верхом на тварях, действительно чем-то напоминающих ящерок-переростков.
Их самих, если считать всё воинство, вышедшее из Иблиса под рукой Годора, было от силы полторы тьмы , остальной тумен, как пояснил Годор, был разбросан по многочисленным крепостицам да отрогам по всей длине границы улуса Каракаяк с Аль Карнахом, вотчиной Беспечного Владыки. И собрать полноценное воинство не было у командующего туменом ни времени, ни возможности: опустившийся на земли Каракаяка плотный туман делал общение с постами с помощью зеркал пустой затеей. Повезло ещё, что с Севера, со стороны Аль Карнаха, в последние дни дули злые ветры, которые разогнали белёсую мглу и позволили дозорным подать сигнал тревоги! Годор по секрету поведал Белояру, что, наверняка, туманы — дело рук Беспечного Владыки, иначе нечем объяснить их столь своевременное появление на землях Ан-Надии в неурочный для такой погоды сезон. Белояр с ним согласился, в столь удачные совпадения он, как опытный воин, давно уже не верил.
Что и говорить тут, Враг был страшен… Громадные, только количеством рук да ног напоминавшие человека, всадники, закованные в броню цвета самой Ночи, с оскаленными в уродливой грима превосходства рожами, вооружённые самым разнообразным оружием — от длинных мечей и шипастых булав до палиц и кистеней на длинных цепах, верхом на приземистых, но даже своим видом выказывающих недюжинную силу и ловкость бестиях, действительно по;перву смахивающих на таких знакомых с детства ящерок, не могли не внушать страх и отвращение. Но князь с удовольствием отметил для себя, что воины Годора ничего, кроме сдержанной ярости по отношению к врагу не выказывали, по крайней мере — внешне. Были они собраны и деловиты, а их уверенность передалась и русам с хазарами.
По замыслу Годора, дружине Белояра было отведено место в засадном крае, по левую руку от основного воинства, построившегося в несколько линий поперёк большой поляны с таким расчётом, что фланги прикрывали небольшие перелески. Левый облюбовал русский князь, в правом засел Минар со своими латными всадниками. Они тоже должны были выжидать своего часа. И особливо наказал всем владыка Иблисский помнить о том, что доспехи тварей не пробиваются «честной» сталью, по сему бить нужно аршей в голову да разить хорумов , как здесь прозвали презрительно «коней», на которых восседали эти пародии на Род Человеческий. И напомнил заодно Годор князю про ядовитые плевки харумов, столь опасные для воинов.
Дружинники воспротивились было своей роли засадников, всем хотелось схватиться с аршами меч в меч. Но напомнил им Белояр, что не в привычках русов биться в открытую, никогда не водилось у них войска, численностью способного одолеть вражью орду в чистом поле. Отсюда и наработанная столетиями засадная привычка. Да и верховых так обуздать сподручнее, дружинники пешими привыкли биться, лошадей пока пользовали токмо для передвижения от стоянки до стоянки.
Иное дело конники Мирана! Те выросли в седле, сызмальства постигая тяжёлую воинскую науку. Они не мыслили себя в пешем строю, а Белояр их прекрасно понимал: каждому своё. Но и их Годор не спешил пускать в первых рядах — пусть, мол, пообвыкнутся. Местные-то, они ж, поди, уже пару столетий бьются с нечистью, все её повадки да ухватки изучили до самых мелких мелочей. А пришлым придётся всю эту нелёгкую науку постигать заново. Так что, как говорится, неча поперёд батьки в пекло соваться.
Когда лавина чудовищ сдвинулась с места и, набирая мощь и ход, ринулась на казавшиеся хилыми на их фоне шеренги тумена Годора, Белояр и его десятники, укрывшиеся на ближайшем холме в зарослях раскидистой ивы, содрогнулись под себя. Под украшенными когтями, скорее похожими на кривые сабли, лапами хорумов задрожала земля, из сотен лужёных глотов аршей вырвался гортанный ор, по силе и ярости сравнимый разве что с рёвом урагана! Лавина всадников, размахивая короткими мечами и топорами, булавами и кистенями, катилась на ощетинившийся длинными копьями строй людей. А перед ними, казалось, стремилось схлестнуться с гарнизоном Иблиса само Вековечное Зло…
— Не устоят, — с досадой крякнул Вольга, качая головой. Орислав криво усмехнулся.
— Дык по сию пору стояли же… Что переменилось, а, старый? Ярило на Закате встало, али реки вспять потекли?
Заслуженный воин спрятал ответ за недобрым прищуром.
— Всё тебе расскажи да покажи… Разве не видишь сам: в дрожи они пребывают. Боятся этих чертей…
Белояр недоверчиво пригляделся и вдруг заметил, что строй воинов Ан-Надии действительно словно бы колеблется. И шеренги неровные, и навершия копий гуляют вверх-вниз. Да и сами копейщики словно бы озираются по сторонам, словно хотят проверить, всё ли так, рядом ли тот, кто спину прикроет в трудную годину?
— А они мне допреж не казались слабаками, — откуда-то из-за спины послышался язвительный голос Саеданы. Белояр обернулся, яростно оскалясь:
— А ты к чему промеж нас?
— Ты не забыл князь: я в отряде пластунов твоей волей… Где ж мне быть, когда остальные к сече изготовились?
— Там же, где и твои сотоварищи. Пластуны нам спину прикрывают от возможных подлостей, ступай к ним, и чтобы тут мои глаза тебя не видели. Шумило, пригляди за ней… Она девка шустрая да своенравная, но не время и не место свой норов выставлять напоказ.
Тем временем чёрный вал уже почти накатился на войско из Иблиса, взметнулись палицы и мечи, готовые рухнуть на головы бойцов, казавшихся такими беззащитными перед лицом этой оголтелой мощи… Но в тот момент, когда казалось, что столкновение неизбежно, и трагедия вот-вот разразится, передние две шеренги врагов словно бы канули сквозь землю…
Дружинники ахнули хором и вытянули шеи, стремясь разглядеть, что же деется там, в нескольких десятках шагов! Над полем брани взвился неистовый рёв боли и ярости, и когда следующая волна нападающих чуть отпрянула от строя воинов Годора, Орислав, что-то крича, указал куда-то им под ноги, и князь разглядел громадный ров, видимо до сего мгновения прикрытый дёрном и травой, куда прямо на торчащие из его глубин древка копий и заострённые колья рухнули особливо поспешные арши вместе с их хорумами!
  И оторопь словно спала… Белояр потащил из ножен свой меч, краем глаза видя, как и остальные последовали его примеру. Да, Годор просил не спешить, дождаться, когда схватка завяжется в полную силу, в неё ринутся все силы Врага, но душа воина не могла терпеть одного вида гибели тех, с кем ещё вчера делили мёды на братском пиру!
— За Старую Ладогу, за Сумеречные Пустоши! — в голосе князя рванула такая ярость, что русичи словно обезумели, обнажив оружие бросились с фланга на натекающую вражью гурьбу.
И услышал Белояр с противоположного края ристалища гортанный боевой клич хазар, он представил на мгновение закованных в броню коней и всадников в остроконечных шеломах с разноцветными плюмажами, а потом ему уже некогда было вести розмыслы по мелочам: князь дрался…

Первым же ударом Белояр развалил пополам зарвавшегося арша, который, подгоняя ударами шипастых пяток своего «коня», слишком далеко оторвался от массы всадников и оказался как раз напротив русского князя.
Меч со свистом опустился на безобразную голову твари и, как нож сквозь размягчившееся на тёплом солнышке масло, прошёл сквозь грузное тело арша до седла, и перерубив его, сломах хребет «жабе», которая завизжала, как шакал, которому подпалили хвост!
Князь едва успел выдернуть клинок из разваливающейся на глазах плоти, как громадная туша всадника рухнула со спины хорума, гремя доспехами из плохо пригнанных кованых наплечников и помятого в многочисленных набегах нагрудника.
Белояр растерянно оглянулся, но все были заняты тем, что валили аршей налево и направо, не забывая между тем приглядывать за безопасностью своего вождя. И только Пришлый хитро подмигнул ему и скрестил свой длинный клинок с чёрным металлом очередного арша.
Ещё не осознав, что же тут случилось неправильного, князь снова ринулся в бой. Он вдруг почувствовал давно забытый, со времён далёкой юности и первой своей брани, подъём, когда рука сама взлетала в смертельной рубке, снося головы и выступающие конечности осатаневших от ярости тварей, а щит словно бы став живым, сам ловил момент, когда подставиться под отчаянный удар клинка или вводящее в нестерпимый гулкий зуд попадание шипастой булавы в медный умбон…
Краем глаза Белояр успел разглядеть, как рядом размеренно и сосредоточенно, словно колоды в лесу, рубил своих противников Вольга. Старый воин был скуп в движениях, что свойственно ветерану, казалось, что само время вокруг него замедлилось, настолько его сверкающий меч и алый щит всегда оказывались в нужный момент в нужном месте! Шестеро напавших на него аршей уже потеряли по части конечности или же были ранены кто где. Остальные боялись высунуться из-за их спин, а старый воевода неторопливо сокращал количество врагов с каждым ударом. Скоро подле него высвободился круг размеров с два человеческих роста, и Вольга громко выдохнул. Но тут же ринулся на ошалевших от ужаса остальных врагов.
Белояр ринулся следом за ним и одним скользящим ударом снёс со спины хорума очередного всадника, который покатился по влажной от крови траве с истошным воплем! И словно бы схватке не доставало именно его удара: на какое-то мгновение бой завис, казалось даже, что в наступившем мгновении тишины различим был шелест высокой травы под ветром, но тут же многоголосый клич русов «Ур-ра-а!» покатился над лесной опушкой, раздался слитный топот множества коней, и мимо Белояра понеслись всадники Иблиса, сотня Белояра, сбив строй, размеренным шагом двинулась следом, выхватывая из клубка битвы отдельных аршей и истребляя их с холодным равнодушием.
Шаг-взмах-удар, шаг-взмах-удар… Стальная лавина перемалывала остатки воинства Беспечного Владыки с ужасающим спокойствием, дружинники Белояра не тратили попусту силы на злость и ненависть, хотя всего того, чему они стали свидетелями за время этого воистину безумного похода хватило бы, чтобы ярость и жажда мести за своих соотечественников могли бы затуманить разум и в самый неподходящий, опасный момент затмить холодный рассудок и отвести жаждущий смерти врага клинок от заслуживающего возмездия врага. В порядках русов давно уже не было тех, кто в брани жил чувствами: горе и радость воины оставляли на потом. В тризнах поминали погибших и восхваляли богатырей да героев. А на поле боя просто дрались не на живот, а на смерть.
В какой-то миг колоть и рубить стало просто некого, и князь остановился, опустив долу свой усталый меч… Рядом стал Радосвет, дав покой своему иззубренному в сече Орлику.
— Что, княже, напоил клинок кровушкой вражьей? — дружинник криво усмехнулся: через рассечённую щеку пролегла кровавая борозда от вражьего клинка. Белояр ткнул в неё пальцем.
— Из брани выйдем — приложи подорожник и учум-траву. Небось эти злыдни свои мечи какой дрянью мажут, ещё заразишься не ко времени…
— Как прикажешь, князь, — хмыкнул юный дружинник. — Вот теперь меня такого, кривого да скаженного, девки точно любить не будут!
Усмехнулся и Белояр:
— Девки любят на красных ликом, а сильных духом. Вовремя травку-то запаришь да приложишь, глядишь — и от раны едва полоска останется. Так что не тяни с этим, пойди к Свистку из шестого десятка, он ведает в таких делах, сподможет.
— Схожу, коли велишь, — кивнул Радосвет, глянул на боле брани. Последовал ему и князь.
На сколько хватало глаз, конники Годора и хазары Мирана гнали ворога почём зря! Изредка с ближайшего холма, где засела сотня отборных лучников, вылетали тучи калёных стрел и осыпали наплечники улепётывающих в обе лопатки аршей. Особого вреда они почему-то не причиняли, но беспокоили шибко! Но если уж попадали в шею или незащищённую доспехом руку или ногу…
Белояр вдруг вздрогнул, опустил глаза и посмотрел на десятки зарубленных им да и остальными аршей. Оглянулся: вокруг него собрался весь его личный десяток, все смотрели на него с тем же непониманием.
— Или ослышался я накануне, или Годор нам чего-то недоговаривал, — недовольно буркнул Волчок, который в течение всей битвы по личному приказанию Белояра опекал Саедану. Сейчас они с ней встали одесную князя.
— О чём он? — Радосвет непонимающе принялся озираться. — разве ме не победили?
Вольга склонился над посечённым Белояром аршем, внимательно оглядел его раны. Выпрямился, посмотрел в глаза князю:
— Прав ты, Белояр. Что-то нам не то говаривал вождь местный.
— Да о чём вы? — вскипел Падун: его бесило, когда он не мог понять суть разговора, и в те мгновения ему казалось, что все потешаются над его скудоумием и нарочно путают ему мысли.
— О том, — терпеливо перебил уже готового разразиться невместными при посторонних, к которым князь причислял Саедану и нескольких всадников Годора, остановившихся подле и прислушивавшихся  к разговору дружинников, говорить на повышенных тонах, — что правитель Годор предостерегал нас, что обычная сталь не сечёт этих тварей. Их доспехи пробивает лишь костяное оружие. Кто-то из вас бился костьми?
Все возбуждённо принялись переговариваться вполголоса. Белояр усмехнулся:
— Вот и я своего первого завалил старым добрым клинком из Ладоги. Короче, мне есть над чем подумать. А пока давайте, братья, сподможем Годору, почистим от тварей болотных леса ближние! Вперёд, за Старую Ладогу!

Остатки вражеской армии бежали к отрогам Гор Семи Ветров, всадники Годора и Мирана преследовали их даже в сумеречном Лесе Тысячи Глаз, хотя Белояр и очень неодобрительно отнёсся к этой затее. Он не понимал, как можно биться среди дубрав, где невозможно в полную силу развернуть полки.
Свою сотню, после того, как бой на равнине был завершён, он выставил в боевое охранение, усилил дозоры и приказал дружинникам со всем тщанием обыскать тела аршей на предмет непонятных и загадочных предметов. Что-то по опыту мёртвых деревень на Смоленщине подсказывало ему, что и тут его ждут странные находки. И он не ошибся…
Первым к нему подсочил глазастый Волчок. Притаптывая от нетерпения, он с трудом дождался, когда князь отдаст распоряжения страшим дозоров, а едва те отъехали, протянул Белояру какую-то вещь, завёрнутую в кусок кожи, обычно используемым для чистки меча.
— Вот, смотри, княже…
Белояр протянул руку, дабы взять вещицу да поднести к глазам, но «стрибожий внуц» вдруг резко отстранился:
— Э, нет, Белояр, не торопись-ка… Глянь-ка покамест издалече.
И аккуратно развернул лоскут. На нём лежал чёрный медальон, составленный из переплетения змеек.
— Что ж, князь, — Годор погладил свою роскошную бороду, пристально гляну на Белояра. — Я знал, что с твоим приходом многое, что казалось нам сказами да пустословием мужиков в доходных трактирах, окажется пусть и не былью, но чем-то, не слишком далёким от правды. Слишком уж твоё явление в Пустошах было само по себе невероятным. Но то, что твоё оружие разит Врага с одного удара, даже я и даже в мечтах своих самых радужных и представить не мог!
Вокруг загалдели, стараясь перекричать друг дружку: то, как валили аршей ладожские дружинники и конники Мирана, видели все! Для воинов Иблиса, столетиями бившихся с закованными в адскую броню полулюдьми-полудемонами аршами, это было настоящим чудом, а для самого Белояра и его товарищами — подлинной загадкой! Как так, с одного удара, да от шелома до седла! Именно удар княжеского войска послужил тому, что в рядах армии Беспечного Владыки началась настоящая паника! Привыкшие к своей неуязвимости, арши вкупе с их хорумами вдруг столкнулись с кошмаром, когда неведомые бойцы принялись валить их, как косарь по утру выкашивает росные травы! Потерь в воинстве Белояра практически не было: мастерство во владении мечом и пиками, да ещё и растерянность в рядах врага сделали своё дело: арши побежали ещё до того, как брань достигла своего наивысшего накала. А разить беглецов в спину… Ну, тут уж и навыка большого не требуется.
Белояр поднялся со своего места, поклонился сдержанно владыке Иблиса, его и своим военачальникам. Здесь, в замке Годора, собрались предводители всех отрядов, что принимали участие в «битве при Иблисе», как её уже принялись называть в народе. За столами, ломящимися от яств,  восседали и ладожские пластуны с Саеданой, единственной их женщин, допущенных в мужской пир-собрание. Их роль в организации преследования врага была если и не главной, то уж весьма значимой. И по этому поводу к ним присоединились пластуны Иблиса, коих представлял тот самый незадачливый Сонган, что первым попал в плен к людям Белояра. В схватке он оказался не только умелым, но и хладнокровным настолько, что даже Волчок после того, как меч Сонгана сразил последнего из улепётывающих к горам аршей, был вынужден сказать: «Знаешь, паря, не хотел бы я с тобой поперёк общего дела схлестнуться… Бер  апосля тебя в драке подвизается, клянусь Сварогом»…
А это в его устах была наивысшая похвала.
— Други мои, — при первых словах князя Сумеречных Пустошей в палатах повисла гулкая тишина. — Не знаю уж, велением каких богов, моих бо ваших, занесло наше племя в сии земли. Ведаю только, что неспроста всё это. Высший промысел, не иначе как, в этом усматриваю. Что оружие наше отчего-то смертельно для Врага — не наша заслуга, тут ещё думать и думать требуется. Може, ещё какие ухватки заковыристые вырисуются, что помогут нам стать на голову выше врагов наших. Пока же мы одержали победу, первую нашу победу, но это только шаг на пути к освобождению Ан-Надии. Я и мои люди всё ещё неопытные странники здесь, мало ведающие, что да как тут творится. Но мы с вашей помощью быстро учимся… А пока ж хочу выпить с вами, хозяева, за наше общее дело и нашу общую победу!
И он опрокинул братину с ароматным мёдом.

— Меч как меч, — пробормотал Вольга, разглядывая лежащий на столе в трапезной, уже опустевшей от недавнего гульбища. Белояр усмехнулся, взял меч, с шелестом загнал его в ножны.
— Можешь на свой лупиться с таким же тщанием: тоже рубил скотину вражью по чём зря.
— Это так, — почесал старый дружинник в затылке. — Да и Мирановы конники нечисть в капусту крошили. А уж эти, аль-ларсийя его, воистину демоны со своими длинными пиками! Они дрались, как будто в последний раз! Своих двоих потеряли, а чёрных положили немеряно.
Подошедший Орислав насмешливо глянул на дружинников:
— Что, воеводы, рядитесь, откель удача такая перепала, что оружием волшебным вдруг возобладали?
Воины только бросили на него взгляд исподлобья, мол, чего там уж с Пришлого взять, хоть и какой-то там Хранитель Рода. с виду-то мужик мужиком. Но Вольга удостоил его ответом:
— А сам что думаешь, мил человек? С чего вдруг нам благодать такая справилась?
Орислав вдруг стал серьёзен и собран настолько, что и остальные невольно подобрались. Хранитель обвёл всех сразу потяжелевшим взором, сказал ровно:
— Знать, и вправду наше предназначение — спасти этот мир. Спасая его, и наши земли спасём от напасти великой. С оружием всё просто, как мне думается. Оно с нами пришло, их железа ковано, что не в этом мире рождено. И по сему рубит доспехи тварей здешних почём зря. Заворожены они от поражения сталью, что выплавлена в кузнях Ан-Надии и других краёв. А эти клинки пришли сюда из далёкого далека. Вот и кромсают всё от души. Боюсь, что и мечи аршей в нашем мире страшны будут.
Белояру вдруг вспомнилась та первая битва у деревеньки, когда они выстояли против отряда Тёмных.
— То есть, Орислав, ты мнишь, что здесь любое наше оружие будет разить всё, что ни попадя, а у нас дома то же самое с их мечами и стрелами?
Орислав кивнул.
— Так вот почему они свободно доспехи наших пробивают там… Помню, помню… И малым числом разят большие дружины. Бо сами супротив нас словно заколдованные. Постой, Хранитель, а те трое, из аль-ларсийя как погибли? Стрела там бо мечи?
Орислав одобрительно кивнул:
— Верно мыслишь, княже. Поверх доспеха стрелы попали, кому в глаз, кому в голову. Помнишь, как учил нас попреж схватки Годор? Думаю, костяные наконечники пробили бы и кольчуги.
— Значит? — округлил глаза Белояр.
Орислав кивнул.
— Да, брат. Мы такие же «чужаки» здесь, как и они в наших землях. Супротив чужой стали здесь и там — кость, а не сталь. И в этом наша сила сейчас. А что ещё надыбаем — время покажет. Его у нас в достатке теперь.
— Думаешь, не нападут повторно арши?
— Нет, — рассмеялся Орислав, а остальные облегчённо выдохнули. — Помнишь, как сказывал Годор, что такие набеги бывают раз в год. Тебе это ничего не напоминает?
— Зверь в Заповедной Кринице тоже не чаще приступает к городу, — вставил ловко Волчок. Орислав поднял палец:
— Именно. Есть в этом что-то общее. Что именно — надобно разобраться.
— И разберёмся, — раздался сзади суровый голос. Белояр оглянулся — и обомлел… Перед ним собственной персоной стоял сам волхв Милован! Стоял и… улыбался.

Глава 2. К ближнему морю

Куём крюки железные и палицы железные,
крюками вас закрючим, паличми убьём.
Славянский заговор на оружие

— Спасибо, князь, тебе и людям твоим, — Годор задумчиво погладил бороду. Он сидел на троне во главе Большого Собрания, как назывался в Иблисе Совет воевод. Его собрали на следующий день после того, как в крепость вернулись войска, посланные в погоню за ворогом.
К слову, погоня та закончилась ничем, сразу за Лесом Тысячи Глаз начинались горы, и в их предгорьях арши словно бы сквозь землю провалились или растворились! И передовые отряды тумена Годора, и всадники Мирана обшарили, казалось, там каждую пядь земли, но так и не смогли обнаружить даже следов вражьей орды… Это было странно, это было непонятно… Это настораживало.
Ведь если враг смог кануть в неизвестность, то точно также он может и вынырнуть незнамо где! А если даже собрать всё войско улуса Каракаяк, да добавить к нему ополчение городов окрестных, то кто может с полной уверенностью сказать, что арши нападут опять из этого леса, а не объявятся на побережье, скажем, неподалёку от Яксильти или в окрестностях Аль-Джуды? Одно дело — оберегать дальние пределы государства, но совсем другое — биться с врагом в сердце своей страны… Другие жертвы, другие потери. Совсем другие резоны, однако.
— Впервые за историю Иблиса мы одержали такую впечатляющую победу. Наше войску при открытом столкновении с аршами всегда несло сокрушительные потери, и только то, что набеги таковые были большой редкостью, мы ещё держим северный предел Ан-Надии.
Годор поднялся и шагнул к стене, закрытой громадным пологом тяжёлого серого сукна. Резким движением одёрнул его. Прямо на камнях разноцветными красками был нанесён странный рисунок.
— Вот, — командующий туменом улуса Каракаяк ткнул кулаком в изображение. — Так мы изображаем наш Мир. Это — столица страны, Ад-Джуда. Она стоит во впадении Рагхи в Море Южных Ветров. С Севера столицу прикрываем мы и цепочка крепостей южнее Иблиса. С Заката наши земли сторожат Яксильти и Крепость Вечерней Зари. И море, откуда к нам пока не приходили захватчики. На Восходе стражу несут крепость-порт Кадифар и Порт Осени. Там пока тоже не было замечено опасностей. Насколько нам было до сих пор известно, Враг не ходит морем, арши боятся Большой Воды, как они называют морские просторы. И это пока играет нам на руку, князь. До сего дня Иблис оставался единственным форпостом людей Ан-Надии на границах с воинством Беспечного Владыки. Но что-то мне подсказывает, что скоро всё изменится.
Белояр, сидя напротив Годора на скамье, до сего момента рассматривал навершие меча, который положил подле себя, а тут поднял голову.
— А что там, на Севере? За Горами Семи Ветров? Ведаю, куда-то ушли эти арши, не сквозь землю же провалились?
Сидевшие подле своего вождя десятники, Волчок, Орест и Миран сдержанно кивнули: вопрос этот интересовал всех.
Годор кивнул:
— Всё так, князь Белояр. За горами лежит земля Карнах. Это и есть вотчина Беспечного Владыки со столицей в Бар-Карнахе, неприступной крепости, что устроилась на высоких скалах залива Теней. Увы, про землю ту мы ведаем мало, никто не возвращается с Севера. Но именно туда угоняют наших женщин и пленников. Скудные знания почерпнуты нами от пленных аршей, но они глупы, как только что вылупившийся птенец. Не единожды мы искали проходы в горах, потеряли людей на этом порядком, но по сию пору нам неизвестно, как удаётся к нам проникать армиям врага. Нет там ущелий, проходов, доступных для нас, да и для аршей перевалов.
— Мнится мне, властитель Иблиса, что не землёй, не видимыми тропами ворог приступает к твоим стенам. Слугам Тьмы вернее под матерью-землёй продвигаться, — послышался от входа неторопливый говор Милована. Все сразу обернулись к нему, Годор поднялся со своего места, положив руку на навершие меча.
— Кто ты, старец, и как проник в замок? — он бросил грозный взгляд на стражников, до сего момента статуями стоявших в тёмных углах залы, а при этих его словах неуверенно потянувших из ножен клинки. Их понять можно было: старик прошёл в залу Совета сквозь несколько таких вот линий стражи и — накося, стоит живой и невредимый.
Белояр тихонько хмыкнул в бороду, неторопливо поднялся:
— Не голите клинки, вои… Это сам Милован, мудрейший из волхвов моей земли, говорящий с Богами и вещающий от их имени. Прибыл он к нам на подмогу. Где уж нашего общего разумения недостанет, там он подсобит. Его слово на вес злата, поверь, храбрый Годор.
Годор сошёл с тронного места, подошёл к Миловану, опустился на одно колено, приклонив голову.
— Я не ведаю, каким богам ты служишь, отче, но верую, что истинным, коли твои бранники в недавней битве стояли с моими клинок к клинку и увековечили славу Старой Ладоги на моих землях… Но скажи, старец, не ты ли одарил их оружием, способным разить Врага в его доспехах? Мои калёные мечи и стрелы не берут сброю аршей и шкуры их хорумов?
Милован положил ладонь на бритый затылок Годора, некоторое время молчал, словно про себя благословлял воина, потом, слегка коснувшись плеча, повелел подняться.
— Спасибо за слова благодарные про моих земляков, дружинников Старой Ладоги и Заповедной Криницы. Да и конники славной Хазарии здесь, видится мне, показали себя с самой лучшей стороны. Ты воздал им должное вчера, на славном пиру, а сегодня пора нам, мужам разумным и ответственным, о завтрашнем дне думать.
Он махнул рукой, и Вольга, выступив откуда-то сзади, протянул ему нечто, завёрнутое в чистый белый холст, некий удлинённый предмет.
— Годор, владыка Иблиса, предводитель тумена улуса Каракаяк, дарую тебе меч сей, подобный оружию дружинников наших, выкованный в знатных кузнях Заповедной Криницы лучшими мастерами этого города.
Он развернул холст, и длинный славянский меч сверкнул радужными разводами клинка. Годор замер, поражённый, не в силах слова вымолвить. А Милован продолжил:
— Сила этого оружия в земле, породившей его железо. Оно из иного мира, другой Яви, если так тебе понятней. Со мной пришли два десятка ратников и принесли тебе три сотни подобных клинков, но вот этот меч мастер Смеаргл ковал лично для тебя, Годор. Он из далёких северных стран, тех, откуда родом вон Орест и Гонта. У нас таких варягами кличут, а по сути венты они, братья наши. Бери и владей, и пусть клинок этот сметёт чернь с просторов Ан-Надии!
Годор двумя руками бережно принял меч, осторожно перехватил его, пробуя баланс, крутнул пару раз так, что лезвие описало радужные круги вкруг его кисти и вдруг вскинул над головой, словно пытался пронзить тёмные своды залы;
— Да ниспошлют нам удачу в бранях Боги двух Явей! Ты вселил надежду в наши сердца, волхв Милован, отныне ты — мой личный визирь и советник! Слава Иблису и Старой Ладоге! Слава Заповедной Кринице! Будьте здравы, воины далёкой Хазарии!
И восторженный ор, вырвавшийся из десятков глоток, был ему ответом. Так закончился Большой Совет воевод славного города Иблиса.

Волчок несколько раз моргнул, чтобы снять усталость с глаз, перевернулся на спину и уставился в высокое летнее небо. Даждьбог  палил нещадно, время подходило к полудню. Где-то в далёкой голубизне одиноко парил сокол, высматривая добычу: зазевавшуюся зверушку или нечаянно поднявшуюся к поверхности рыбину в бурных горных потоках. Их в округе было полно, эвона, пики Гор Семи Ветров возвышались, увенчанные белыми шапками снегов, в дне пути отсюда, с северной опушки Леса Тысячи Глаз.
Рядом закопошился Сонган, он сбросил свой пластинчатый доспех, остался в одном тельника, устроился поудобнее и принялся разглядывать далёкие горные отроги.
— Ничего отсюдова нам не узреть, — глубокомысленно пробормотал Вольга, прикрывая глаза и надвигая на них картуз, чтобы палящие лучи не тревожили усталые глаза сквозь полупрозрачные розовые изнутри веки. — надобно было двигать туда, к горам, да там иск учинить. Много выгдялишь с такой далины;!
Сонган усмехнулся незлобно, не оборачиваясь.
— А нам и не нужно. Наше дело — догляд за опасностью с тыла. А там пусть вострогляды Сакра изыскивают ходы-выходы. Они рухманы, им такие тайны ведомы, что нам и вовек не раскрыть…
— Рухманы? — «стрибожий внуц» перевернулся на бок, упёрся на локоть. — Что за диво такое? Впервые на слуху…
Сонган, которому сидение в дозоре уже тоже порядком поднадоело, охотно поддержал разговор.
— Рухманы — странный народ. Живут нелюдимо, наших законов и правителей не признают. Живут охотой и тем, что мать-земля родит, в Амварсовом лесу, что между Аль-Джудой и Крепостью Вечерней Зари раскинулся. Торгуют с нами охотно, меняют на предметы из железа или ткани шкуры, меха, украшения из золота и камней. Они искусны в обработке самоцветов, которые добывают севернее, у подножия Холмов Плачущей Зари. Там же они и золото моют. Ну, так говорят. А ещё у них есть рухи…
Волчок встрепенулся:
— Вот-вот, по этих… рухов-то, поподробнее сказывай.
Он перевернулся на живот и положил подбородок на сложенные перед собой руки. Сонган недовольно дёрнул плечом.
— Про то мало кому ведомо, пластун… Некоторые из воинов этого племени заводят себе руха. Ну, навроде как мы коз там, да кошек с собаками. Только Рухманы дружат с дикими зверями. И не просто дружат, они… Я не знаю, как это тебе разъяснить… Они могут видеть то, что видит их рух. Вон например Сакр, видишь?
Волчок глянул в указанном направлении и увидел в лощине, где они укрыли своих коней, оставив пастись на лужку, не видном со стороны, сидящего на земле, скрестив ноги, воина в кожаном доспехе, словно бы дремлющего в тени большого орешника.
— Это вон тот соня?
— Он не спит, — почему-то шёпотом ответил Сонган. — Он общается со своим рухом.
— А тот где? Не видать вокруг никого…
— А вон, в небе, — разведчик ткнул в парящего в вышине сокола. — Это и есть рух Сакра. Он смотрит с высоты на горы, а Сакр его взором ищет проход в теснинах.
Волчок недоверчиво переводил взгляд с птицы в небе на словно бы каменную фигуру на лугу и обратно, потом так же шёпотом спросил:
— А как можно такое? Это чудо?
Сонган снисходительно улыбнулся. Его удивляло, что эти чужаки иногда как дети малые, не ведают простых истин, ему знакомых с детства, впитанных с молоком матери. Юноша забывал, откуда явились в Ан-Надию эти отчаянно храбрые люди и как он сам познакомился с тем же Волчком. И с лёгкой досадой на то, что приходятся разъяснить очевидное, он сказал:
— Рухманы на самом деле называются о’кхан. Рухманами мы их прозвали. Мол «люди рухов». Рух в переводе с языка о’кхан значит «тень» или «слепок». Когда детишкам в том или ином племени исполняется пять годков, старший ведун собирает их в гурт и ведёт в лес, где оставляет на ночь, с продуктами там и оружием. Но обязательно одних.
Волчок вскинулся:
— Это ж как? В зверьё дикое? Оно ж токмо радо будет такой подачке!
Сонган покачал головой:
— Вовсе нет. Ты не слушал меня. Я ж говорил, что рухманы могут общаться с животными. Звери их не трогают, а они на тех не охотятся. То есть, охотятся, но не на всех…
— Разъясни…
Сонган вздохнул.
— Они забирают лишь тех зверей или птиц, которые скоро умрут: погибнут от какой-нибудь напасти или просто ослабли.
— И как это им ведомо?
— А вот для этого и нужен рух. С его помощью о’кхан не только знают, на кого можно, а на кого нельзя охотиться в тот или иной день, но и могут говорить с представителями его племени. Так вот, о детях. После ночи в лесу некоторые из детишек выходят из лесу не одни, а со своим рухом. Они называют его «тень» или «слепок», а сам обряд такого братания о’кхан называют «соединить тени», «войти в тень» или «сделать слепок».
— Ух, ты…
Вольга даже сел, развязал шнурок на вороте рубахи. Действительно, становилось жарковато.
— И что дальше?
— Людей, подобных Сакру, они называют о’кхан-той, «человек-тень». Такие становятся главными охотниками племени, его разведчиками. Благодаря им о’кхан чувствуют себя в безопасности: о’кхан-той всегда начеку, их птицы и животные в случае опасности разбудят свою Тень и покажут, откуда идёт враг или какая подкрадывается иная напасть, вроде лесного пожара или прорыва плотины.
Волчок мечтательно зажмурился.
— Эх, вот мне бы такую птичку! Сиди, подрёмывай, а она знай себе, с небес высоких приглядывает за тобой да службу бранную несёт…
Сонган усмехнулся.
— Не завидуй, пластун. Незавидная доля у таких, как Сакр. Да, почёт в племени и уважение, достаток, если хочешь, но о’кхан-той мыслят иными ценностями, нам, сирым, зачастую неведомыми… По их канонам, они не могут, к примеру, жениться, пока их рух не умрёт или по каким-то иным причинам не покинет свою тень-человека.
— Это почему?
— Если о’кхан-той женится, и у него появится потомство, то мгновенно теряется связь с рухом! И он становится просто о’кхан, прочим среди равных. Но о’кхан-той настолько сливается со своей тенью за годы общения, что иногда, потеряв руха, просто умирает! Сердце не выдерживает разлуки. Поэтому ни один из них не женится до того, пока не простится с Тенью. Правда…
Сонган замолчал, но Волчок тронул его за рукав и кивнул: продолжай, мол, коли начал.
— В общем, у о’кхан есть легенда старинная, что когда-нибудь кто-то из о’кхан-той встретит женщину, обладающую таким же даром. Они называют такую о’кхан-ма. А когда у них родятся ребёнок, он с рождения будет о’кхан-той, если мальчик, или о’кхан-ма, если боги даруют девочку. И так пойдёт новый народ, обладающий вне воли случая этими невероятными качествами.
Волчок помолчал, стараясь уразуметь услышанное… Слишком уж это всё было чудно;. Потом тихо спросил, косясь на о’кхан-той, всё ещё пребывающего в своём священном трансе:
— И он вот так всю жизнь, как волк-одиночка?
Сонган кивнул.
— Это — его бремя, его долг перед своим народом, рус. Ну, как они его понимают.
— А я его понимаю, этого о’кхан-тоя, — пробормотал потрясённый пластун. — По сути, мы с ним – кровные братья. Я отдал жизнь служению князю, и служение это занесло меня в края пречудные… И когда обратно судьбинушка меня выбросит, одному Перуну ведомо… Да и вернёт ли вообще, вот в чём заковыка, брат Сонган.
Вдруг сидящий до этого истуканом о’кхан-той вскочил и что-то крикнул Сонгану на чудно;м языке, состоявшим вроде как из одних согласных звуков. Вскочил и Сонган.
— Что там? — Волчок терпеть не мог, когда при нём изъяснялись на тарабарщине, а он и слова родного различить не в силах.
— Он нашёл пещеру. Большую. Глубоко в одном из ущельев. Думает, что это и есть проход в Каррах!

Несколько недель до этого Белоярово воинство с конниками Годора прочёсывали частым гребнем окрестные леса и перелески, предгорья и долины многочисленных рек. И никаких следов аршей! Огромное воинство словно испарилось вместе со своими «конями» и обозом! Белояр не знал уже что и думать, хотя, по чести сказать, времени-то у него на пустые розмыслы как раз и не было.
Годор, вооруживший своих лучших мечников клинками из далёкой волшебной Заповедной Криницы, гонял тумен и в хвост и в гриву! На ходу пришлось перестраивать весь привычный рисунок боя, в котором упор делался на сильных лучников, старающихся костяными стрелами насколько это возможно проредить атакующую орду ещё на дальнем подходе к главным силам. Теперь уже несколько десятков превосходных мечников вполне могли остановить или хотя бы основательно замедлить атаку массы аршей и, как минимум, уполовинить их количество до, собственно, главной схватки.
Воины Ан-Надии не могли нарадоваться своему новому оружию, при всякой свободной минуте воины правили и чистили его до блеска невозможного. Гордились перед остальными, но не сверх меры, ибо, как поговаривали писцы в замке (а уж эти-то прохвосты знают всё про всё), Годор договорился с Наимудрейшим из Старой Ладоги о том, что тот поможет доставить оружия столько, что Ан-Надия, наконец, сможет оправиться от ужаса постоянного ожидания Большого Нашествия. А в том, что стычки на Северном Кордоне, как прозвали Иблис и пределы улуса Каракаяк в столице, Ад-Джуде, всего лишь прелюдия к великой бойне, в стране уже никто и не сомневался.
Годор собрал в метрополию конвой, который должен был сопроводить волхва Милована ко двору властителя Ан-Надии, сиятельного Агмара Мисуна. Белояр отправлял с ними десяток Куницы. Как старый десятник не отпирался, не пытался со всех сил остаться при новоиспечённом князе, судьбина выпала ему увидеть блистательную столицу.

Накануне отъезда Белояр имел с волхвом длительную беседу, говорили о разном, вспоминали подробности последней битвы, строили планы на недалёкое будущее. И когда разговор зашёл об оружии, которое доставил волхв, Белояр спросил открыто, как привык всегда поступать: как смог волхв прорвать завесу Времени и оказаться в «соседней луже»? Или он знал ещё одно «потаённое место», откуда открываются ворота в иные Яви?
Милован долго молчал, поглаживая седую бороду. За стенами замка шумел летний ливень, в ночи перекрикивались дозорные на башнях. Город затих в сонной истоме.
Наконец Милован произнёс, тщательно взвешивая каждое слово.
— Увы, князь. Нету такого места. Или, по крайней мере, мне таковое неведомо. Мы с волхвом Криницы долго пытались осмыслить то, что свершилось с тобой и твоими дружинниками. Ведали мы, где и как нашли вы проход в иную Явь. Прознали и про то, что дверка захлопнулась за вами навеки вечные. Но зато мы проведали, что такой лаз возможно сотворить самому, хотя для этого и потребуются значительные усилия. Весьма значительные. И когда мы удостоверились, что такое нам по силам, я сделал то, что сделал… А теперь мне нужно научиться ходить и в обратном направлении. Правда, здесь не будет у меня друга-волхва Ладислава, но зато, как говорил мне Годор, в Ад-Джуде есть маг-кудесник Джумад Го-Руддин, он является правой рукой самого Владыки Ан-Надии. Думаю, вместе мы научимся ходить промеж Явей, как пескарь промеж речных проток.
— Дай-то Перун сподобить такое, — проворчал Белояр. — Волхв, поверь, не от корысти какой бо от честолюбия или страсти к властвованию назвался князем здесь… С местными нужно было на равных говорить, а куда новоявленному сотнику да супротив владыки Каракаяка… Некогда было что-то удумывать, сбрехнул первое, что в голову пришло.
Милован усмехнулся в бороду.
— Так ведь сам Годор признал за тобой право на Сумеречные Пустоши…
— Он хитёр, Годор этот… Я ему был нужен позарез, но не как простой дружинник, а как владетельный бек, как они здесь таких величают. Это мне потом Миран объяснил, у них в Хазарии подобные ухватки. Они, между тем, с Годором быстро общий язык нашли.
— Вот и славно! Пусть всё идёт своим чередом.
Белояр вздохнул, взял со стола, выскобленного до неимоверной белизны, жбан с квасом, отхлебнул знатно, не торопясь поставил жбан на место. Волхв чуть склонил голову, показывая, что ждёт от князя откровенности. И Белояр сказал:
— Скажи мне, волхв, только вот как есть, безо всех этих твоих премудростей и зауми: когда выступали из Ладоги, ты ведал, куда придём? Не верю я, что князь погнал войско знатное токмо за-ради нескольких опустевших деревень! Будто в раньшие времена мор не косил люд даже городами, не то что селениями! Эка невидаль… Это потом уж мы понаходили змеек энтих причудных, да остальные приблуды Врага. Ответишь по чести на вопрос прямой?
Теперь уже волхв замолчал надолго. Он перебирал на столе удивительной красоты чётки, подаренные Годором, и чуть шевелил губами. Словно бы проговаривая про себя нужный ответ. Потом произнёс негромко:
— А буде и знал, что с того? Изменится нечто или по-другому жизнь теперь пойдёт?
— Но пошто не сказал мне? — изумился Белояр.
— А что бы я тебе сказал мил-друг? Что хочу отправить тебя в Явь иную, неведомую, где мечи наши будут на вес золота, а самим нам придётся головушки буйные положить на чужбине, под чуждым небом без поминовения? И ты бы, дружинник пошёл?
— А ну как пошёл бы! — взъерепенился князь, но волхв перебил:
— Пошёл, храбр какой выискался… А вои твои за тобой потянулись бы? Это у тебя акромя дружины ни кола, ни двора. Жил бобылём от посева до жатвы, от похода до похода. А остальные? У Живко осталась девка-молодуха, полюбовница. Вольга теперь без семьи, без детей. Кто ещё? Шумило, Падун, Тихомир… Мало? Они бы пошли за тобой, зная, на что их десятник обрекает своих побратимов? Да они бы созвали Вече и сбросили тебя с десятников не взирая на все твои бранные таланты да заслуги.
«Тоже верно!» — подумалось вдруг Белояру. «С чего я решил, что тогда у меня остался бы десяток?». А вслух сказал примирительно:
— Правда твоя, волхв… не след воину вступать в споры мудрых. Прости за несдержанность.
Он склонил голову, и в этот момент распахнулась дверь, и в комнату мягким шагом дикой кошки вошла Саедана. Опустившись перед князем на одно колено и слегка косясь на величественную фигуру Милована, стоящего поодаль, произнесла:
— Из горных пределов Волчок возвернулся, княже… Нашли они проход до страны Каррах. Ждут тебя для доклада в малом тереме… О, боги, в малой башне, где для гридьев комнаты выделены были.
Белояр оглянулся на волхва, тот едва кивнул.
Он коснулся плеча девушки:
— Веди нас, это славная новость…
— Так не всё ещё, Белояр, — насмешливо произнесла Саедана, поднимаясь. — К Годору гонец прискакал, из Аль-Джубы. Войско пиратов высадилось неподалёку от Порта Осени.
Волхв шагнул к ним, приобнял обоих за плечи.
— Вот теперь мне действительно пора отправляться в столицу Ан-Надии. Простите, дети мои, поспешайте по делам, мне нужно побыть одному.

С того разговора прошло две недели. Конвой ушёл. Белояр стоял на Северной Башне Иблиса и смотрел на далёкие горы. Рядом глыбой возвышался сумрачный Годор. Оба молчали. Оба знали, что пора недолгого спокойствия закончилась, пришло время принимать непростые решения.
— А эти, о’кхан, готовы прийти нам на помощь, коли беда будет? — в который раз спросил князь владыку улуса Каракаяк. Тот пожал плечами, как и прежде.
— Время покажет. Обычно они отряжали пару о’кхан-той без лишних вопросов. Но никто не ведает, что у них на уме. Я уже послал к ним в Амварсовый лес гонцов, со дня на день жду ответа. Дружина Порта Осени пиратов разгромила, но не это главное. Тут дело в том, что никогда ещё пираты не осмеливались нападать на крепости!
— Всё когда-либо случается в первый раз, — пробормотал Белояр и, бросив прощальный взгляд на снежные вершины, устремился вниз по винтовой каменной лестнице. Много нового пришлось выведать в последние дни, и это не укладывалось в голове руса, привычного к определённому укладу, завещанному ещё отцом с матерью, а до них дедами, а до дедов — сонмом предков. И вот привычная Явь на глазах теряла сущность, превращаясь в нечто промеж Правью и Навью…
А во дворике замка уже собрались десятники его дружины, которым сообщили, что они выступают на Север утром следующего дня. Начинался поход на загадочную страну Каррах.
Глава 3. Тати  нощные

 Не ставь недруга овцою, а ставь его волком.
Старославянская пословица

 Они стояли на высоком холме, возвышающимся над широким полем, по дальнему краю ограниченному редколесьем, сразу за которым вздымались отроги первых хребтов гор Семи Ветров. За коричневым базальтом предгорий голубой дымкой колыхались увенчанные снежными шапками вершины станового хребта. Облака, казалось, спали на языках ледников, сползающих в горные долины промеж похожих на рёбра величественного дракона скал.
— Я ж говорил, дядьку Белояр… ой, прости князь, — юный Радосвет, по молодости своей ещё не ощущавший пиетета перед новым обличьем давно знакомого десятника, смешался. Оглянулся, кабы не услышал кто его позора. Но стоявшие неподалёку Шумило с Падуном либо сделали вид, либо и вправду не расслышали, что нёс по глупости своей сирота из Ладоги.  Радосвет воспрянул, вздохнув с облегчением. Белояр только усмехнулся в бороду: любил он этого отрока за прямоту и несвойственную даже для его возраста отчаянности. И за любовь к своему мечу, ласковое имя которого — Орлик — вовсе не отражало его свирепую сущность. — Говорил, что опять эти нежити уйдёт от нас?
Белояр кивнул ставшему уже очевидным для всех: арши опять ускользнули. Едва армия Годора с дружиной Белояра напоролись на них на выходе их леса Семи Глаз, как уродцы оседлали мигом своих «коней» и стремительно рванули прочь!
Преследование ничего не дало: враги скрылись в сумраке прохода в горах, того самого, что обнаружил отряд Волчка с его о’кхан-тоем. Соваться без правильной разведки в чёрные теснины ущелий вожди не посчитали разумным. Слишком уж была великой опасность попасть в засаду, а в своих горах арши становились не просто опасными — неуязвимыми.
И вот армия Годора и дружина Белояра стояли на холме и старались отсюда, с расстояния в несколько полётов доброй стрелы, разглядеть, что таится в черноте расселины, которая, как уверял Волчок, и ведёт в мрачные пределы Карнаха.
— Что мыслишь, князь? — подъехавший справа Годор не скрывал своей тревоги. Белояр пожал плечами, сдвинул шелом, почесал в затылке. Ругнулся на себя за свою оплошность: нельзя княжеский чин ронять простолюдным жестом. Но надевать шелом на голову не спешил — пекло шибко даже для лета.
— А чего мыслить-то? Не наша это земля. Мы и пяди её не знаем. А в горах моим молодцам отродясь не то, что биться — бывать не приходилось. Непривычные мы, люд равнинный, к теснинам таких. Ведаю, и тебе не часто случалось туда хаживать?
Годор усмехнулся, потом нахмурился, вспомнив нечто своё.
— Да не чаще, чем тебе, Белояр. Смотрю на своих воинов: смущает их даже вид этой величественной красоты. Не горные козлы мы, по таким кручам лазить. Бранное поле там или палуба драккара — то мы знаем, привычные к тому. Но горы…
— Так что, стоять станем, выжидать, когда энтот Беспечный Гадёныш подохнет в  своём замке? — пророкотал из-за плеча Тихомир, поглаживая навершие рукояти своего громадного меча. Годор покосился на молот, притороченный к седлу кузнеца, перевёл взгляд на туманные вершины.
— Думается мне, — осторожно начал он, — стоит туда заслать отряд малый, пластунов твоих да моих. О’кхан-тоя с ними снарядим, на выходе поставил отряд из самых умелых и ловких твоих да моих воинов. Сонган с Волчком путь насколько возможно глубоко пройдут по ущелью. Ежели справно всё выйдет, пойдёт по следу большой силой, но не все. Оставим сотню охранять вход. Кто знает, вдруг у них ещё помимо этого прохода другие пути в долины имеются.
— Дельно, — кивнул князь. Покосился на Волчка, который всё это время старательно прислушивался к их разговору и досадовал на то, что с того расстояния, на котором он находился от вождей, ни слова было не разобрать! Ветер с предгорий играл листвой деревьев, и шум этот глушил все остальные звуки.
Белояр кивнул ему, и пластун тут же оказался подле.
— Звал, княже?
Белояр рассмеялся.
— А то ты не ведаешь? Все уши протёр о дуб поодаль, эвона горят… Да ладно, ладно… Дело прошлое. Служба твоя нужна, «стрибожий внуц». Собирай своих, да самых лучших. Прихвати Сонгана, приятеля твоего со товарищи. Треба тебе с ними отыскать дорогу в той расселине, что сам же и разведал. На день-два пути продвинешься, коли опаски не какой не почувствуешь — нам гонца зашлёшь, мы и прибудем с воинством. А коли ворога снайдёшь, то в драку не вступай, оборонись и беги обратно со всей дури. Другие пути выискивать станем.
Пластун расплылся в довольной улыбка:
— Когда в путь?
— Да хоть сейчас, и о’кхан-той тебе в помощь.
Волчок глубоко вздохнул, по всему видно было, не ожила такой щедрости от князя.
— Это до;бре,  князь… С такой подмогой враз всех ущучим.
Белояр сунул ему под нос свой весомый кулак:
— Я те ущучу… Сказано: только разведать, бо не твоё дело пластунское людей под вражьи мечи подставлять. Мечников да копейщиков я надыбаю по новой, а вот где мне усмотреть толковых пластунов, может ты подскажешь?
— А я чё? Я ничё…
Волчок смахнул со лба упавшую на глаза кудрю;. Шало оглянулся на Саедану и остальных своих подручных.
— Эй, братцы, седлайте коней да готовьте выступать. Князь нам работку подыскал…
Белояр ухватил его за плечо.
— И это… Припасов прихвати сколь надобно. Скажи Омеле, что я распорядился, выделит на потребу.
Волчок замотал головой.
— Нет, Белояр, много нам не надобно, разве что овса для лошадей, на скалах им пастись негде. От готовке на костре запах окрест справный, нас быстро заметят. Сухую рыбу да мясо возьмём, хлеба да брюквы отварной. На три дни хватит, а там уж иль до дому, иль вперёд да с вами. Сам знаешь, князь, комар лошадь не повали;т, пока медведь не подсобит. Зараз поперёк батьки да в пекло не попрём, вас дождёмся, не сумлевайся.
Белояр кивнул, хлопнул пластуна по плечу:
— Вот и до;бре. Сбирайтесь в путь-дорогу, а мы покамест станом ждать будем.
Годор, до сего момента не вмешивавшийся в беседу, поманил Волчка:
— И ещё от меня, славный вой… Не только с соколом своим умеет ладить твой о’кхан-той… Много у него знатных умений. Подружись с ним, и великую помощь в деле твоём непростом обретёшь.
Волчок расхохотался, откинувшись в седле.
— Да я б и рад, да как с ним толковище вести, коли он по-нашему не понимает?
— У Сонгана есть брат младшой, Луганом кличут. Так сей малый знает наречие о’кхан-куран, единый язык племён о’кхан. Я Лугана с тобой отправлю, он сподможет. И ещё…
Годор помолчал, словно раздумывая, говорить или нет… Потом махнул рукой и произнёс:
— Эти арши… В общем, пластун, если видишь, что нет мочи их одолеть, то беги, сколь найдётся сил. В плен к ним живым лучше не даваться. Позавидуешь мёртвым, брат Волчок.
Пластун, мгновенно ставший серьёзным, сдержанно кивнул.
— Я услышал тебя, бек улуса Каракаяк. Не дождутся они нашей кровушки, а коли уж случится что, так упьются ею до смерти. Обещаю.
Он толкнул пятками коня и направился неспешной рысью к своему отряду. Белояр долго глядел ему вслед и очнулся только, когда его руки коснулся Годор:
— Князь, пора лагерь ставить. Как положено: с частоколом и рвом.
Он вскинул руку:
— Здесь три дни стоять будем. Второй и третий десяток — в лес, частокол рубить да ставить, пятый и шестой десятки метят площадку и копают рвы. И знаешь, Белояр, — обернулся Годор к князю, — вернутся скоро наши разведчики, так мне видится. Нету прохода в горах, иначе мы бы давно были в Карнахе.
Белояр приподнял брови удивлённо.
— Так к чему время зря теряем, людей по теснинам гоняем?
Годор нахмурился.
— Там что-то другое, князь. Что-то совсем другое. И, чуется мне, смертельно опасное. Кроме аршей, имею в виду. Но не бери в голову, пока не вернутся наши парни, не думаем об этом. Они принесут новые знания, тогда и решать станем, как жить дальше.

Лагерь поставили споро, немалую толику в это внесли воины Минара, у хазар в обычае было возводить обнесённые кольями походные стойбища, а колья эти зачастую их всадники даже возили за собой на походе, если приходилось идти на Степь.
Белояру со своими дружинниками оставалось только заниматься заготовкой леса да выступать дозором, дабы остеречь остальных от нежданного нападения. Князь послал несколько десятков на все стороны света, расстояние дозорам обозначил в полдня пути. Теперь даже зверь дикий ими перехватывался на дальних подходах к основному войску.
Лагерь оборудовали к вечеру, все так устали, что выставив ночную стражу и отужинав без особого удовольствия, завалились спать по своим палатка. Белояр для порядку обошёл стойбище, проверил посты, заглянул в походную кузню к Тихомиру, который правил оружие и готовил подковы для лошадей, памятуя, что ежели чего, то уже некогда потом будет перековывать. Для настоящего воина любая передышка лишь подспорье для того, чтобы лучше подготовиться к следующей брани. И не важно, куёшь ли ты коней или просто стараешься выспаться про запас, набираясь сил. Твоё тело — твоё оружие, а его нужно всегда держать в полном порядке. Как коня, меч или кольчугу.
Спать князь отправился ближе к полуночи, когда уже сменилась первая стража. Откинув полог, он рухнул пластом на раскинутый походный плащ, сбросил сапоги, дабы ногам отдых дать, закинул руки за голову и смежил веки. В голове гудело после долгого дня, мысли бились разные подобно птице в клетке.
По привычке Белояр успокоил сердцебиение, стараясь дышать глубоко и нечасто. Постепенно сумбур в мыслях развеялся, потекли они одна за другой степенно, словно рыбы, идущие на нерест по мелководной речке.
Вспомнились кстати караси Орислава, омуты и затоны Реки Времени. И вдруг сам собой вопрос всплыл, который князь сам себе задал.
«А почему, если судьбинушка нас забросила невесть куда, встречаются нам такие же, как мы, люди. И зовут их вменяемо, и даже свой бек есть у них, реку они рекой называют, а горы — горами… Нет у них десяти рук и трёх голов, а что до аршей, так то есть порождение злого колдуна, а не изворот матери-природы!»
И услышал в ответ вроде бы и Орислава, но токмо голос отчего-то звучал не в палатке, а словно бы изнутри самого Белояра.
«Так ты ж сам, княже, только что вспоминал Реку Времени! А разве в реках смолянских или варяжских, хазарских бо древлянских разные сазаны да окуни водятся? А коли так, то отчего ж в Реке Времени в разных омутах иные ипостаси человеческие должны обитать? Это «омуты» разные, Река-то едина».
Белояр заворочался на жёстком ложе, постарался расправить плечи да мальца прогнуться, дабы размять спину, но глаз не стал раскрывать, в боязни упустить славного собеседника. Не сказать, что говорил тот понятно, но зато гладко вещал, что твой волхв. И постепенно туман в пониманиях окружающего мира стал рассеиваться.
И принялся князь спрашивать о разном, вроде как и не связанном внешне, а на деле вытекающем одно из другого: откуда появился сам Беспечный Владыка? Как могут о’кхан-той видеть глазами птиц да живности разной? Откуда прознал Годор, что ров нужно копать перед Иблисом именно с этой стороны, а не с той? И почему жители Ан-Надии назвали так город, чему особенно удивлялся Миран ?
Сам Белояр, которому историю Иблиса рассказал хазарин, тоже весьма озадачился. Чудны;е дела творятся в этом «омуте», вдруг подумалось ему. Бок о бок живут здесь чудища из ночных кошмаров, люди великой отваги, называющие города именем Нечестивца, воины, глядящие глазами птицы… Хотя, если посмотреть с другой стороны, чем лучше родные вроде как после всего увиденного хазаре да славяне, одни из которых несколько раз меняли Веру, а другие, в зависимости от времени года и дня, поклоняются разным богам? Если с такой стороны поглядеть, так неизвестно, кто тут ещё в своём уме-разуме.
Белояр хмыкнул, покряхтел, ворочаясь. Вспомнился ему ответ Годора на вопрос Мирана: «Так значит Иблис возвысился настолько, что Бог даже приблизил его к себе? Многие ли удостаивались лично милости Божьей? Тогда чем же он плох? Тем, что оступился впоследствии? А кто из нас не оступался? Мой народ знал его задолго до того, как Иблис обидел твой народ, храбрый Миран. Здесь за ним грехов не знали».
За колышущимся под порывами ночного ветра с гор пологом палатки перекликались в ночи часовые: «Смотри-и в оба!». Гудели и стенали кроны величественных сосен на лесной опушке. Изредка всхрапывали лошади в отдельном загоне, при них тоже подрёмывали охранники, положившись на ночную стражу. Под эти привычные слуху звуки отходящего ко сну лагеря уснул и князь.
И тут пришли сны. Из тех, что тревожили Белояра ещё в начале похода: про громадные рати, воинов в сверкающих доспехах, коннице от края и до края бранного поля и его самого, стоящего на холме над схваткой. Только вот к поражающей разум картине титанических битв добавлялось тревожное ощущение незримого присутствия рядом кого-то… Не близкого человека и не врага. Чужого… Чужого во всех смыслах, чужого настолько, что холодный пот скользил по спине и горошинами собирался на лбу!
Хотелось обернуться, глянуть ему в глаза, но, как это и бывает в таких снах, навеянных усталостью и обилием впечатлений, невозможно было даже бросить назад косой взгляд. И от этого князь уже просыпался пару раз в чахоточной испарине, брал стоящий у изголовья ковш с ледяной родниковой водой и жадно хлебал, обливаясь и кашляя, после чего вновь проваливался в черноту бредовых видений…

Когда раздался оглушительный крик часового «Опасайся! Враги! Враги!», прервавшийся сдавленным хрипом, словно малому перерезали глотку, Белояр вынырнул из очередного сонного омута с громадным облегчением! Враги? Отменно! Это хотя бы привычно и понятно! Лучше в брань, да с топором аль мечом в руке иль с копьём наперевес, нежели беспомощно барахтаться в сонной луже жуком навозным!
Князь пружинисто вскочил, прихватил с полу ножны, лежавшие рядом, выхватил меч, на секунду замер, потом встряхнулся, сбрасывая с себя остатки ночной оторопи и, на ходу надевая шелом, ринулся наружу.
В неверном, трепещущем свете факелов метались тени, люди выскакивали из палаток, поспешно облачались в доспех и, выискав глазами сои отряды, устремлялись в строй. За частоколом уже слышалась отчаянная рубка, перемежающаяся криками отчаяния, боли, ярости и каким-то остервенелым рыком…
На мгновение Белояру подумалось, что арши каким-то Макаром прорвались сквозь хилой отряд пластунов и ринулись в долину, но он отогнал от себя эту мысль: бились явно пешие, а порождения Беспечного Владыки, как заверял его Годор, в атаку идут только верхом на своих «жабах», ибо не дал им владетель нормальных ног, и ходят они вразвалку, абы пьяные, по сему и не стремятся сходиться в пешем строю. К тому же, они плохо видят даже при свете дня, оттого и не их это нападение…
За оградой бой разгорался с неистовой силою. Частокол и аннадийцы, и русы ставили одинаково — по кругу, ориентируясь по сторонам света. И сейчас Белояр отметил, что основная схватка идёт у северных ворот. Брёвна и воро;тины сотрясали удары чудовищной силы! Что-то полыхало там, за высокими — в два человеческих роста! — кольями, вспышки света озаряли близкий лес, словно бы притихший, забывший про проливной дождь, еловые лапы вздымались к чёрному небу, заходясь в немом крике от ужаса увиденного.
Скалой возвысился рядом Годор, уже в полном доспехе, с громадным топором наперевес.
— Князь, я растворю ворота и со своими нукерами растопчу этих тварей… А ты дели дружину пополам и ударь с правой да левой руки, через ворота Заката и Восхода…
Взревев, словно не в урочный час разбуженный бер , владыка Иблиса грузно затопал в сторону ворот, за ним устремились его воины, спешно опуская личины на шеломах. Радом словно из-под земли возник Тихомир, ставший в последнее время у Белояра кем-то вроде особо приближенного гридя. Был он уже в полном облачении, да и дружинники, спешно строившиеся поодаль, тоже все поголовно были при кольчугах да оружии, словно бы и не ложились.
— Говори, князь, как биться будем! — Тихомир подкинул на ладони тяжеленный молот, словно это был лебяжий пух. Оглянулся на остальных, русы грозно набычились, хмурясь от струй дождя и пронизывающего горного ветра.
Белояр шагнул к ним.
— Братия, други мои! Сами порядок знаете. Одинец ведёт пять десятков через врата Восхода, под руку Шумиле вручаю другие пять десятков и аль-ларсийя в придачу, ударите с Заката, врата уж разверзли… А я с остальными да конниками Минара сподмогну хозяевам. Мы с Годором на Север вдарим…
— Токмо вразуми, княже, с кем рубиться-то будем? — крякнул ухмыляющийся Орест, повёл плечами, разминая.
— А тебе ль не всё одно? — загоготал Падун, ехидно подмигивая. — Эвона как у вас, вендов: кто платит — тот и князь…
Варяг равнодушно пожал плечами:
— Ты прав, рус.
Белояр вскинул меч, сверкнувший в неверном свете факелов алой сталью, и проревел:
— За Старую Ладогу, братия! За князя нашего и славную Ан-Надию!
— За Белояра и Сумеречные Пустоши, наш новый дом! — крикнул вдруг кто-то, и сотни глоток подхватили:
— За Сумеречные Пустоши!

Они врубились в ощетинившуюся калёным железом кучу-малу с силой и рёвом горного водопада! Щиты в ряд, клинки взметнулись в едином порыве и обрушились на головы, руки-ноги, спины не ожидавших удара нападавших…
Неведомые враги, сцепившиеся в яростной схватке с воинами Иблиса, составлявшими внешнее кольцо обороны, этакое предполье лагеря, совсем отчего-то выпустили из виду остальных обитателей стойбища, за что и поплатились, столкнувшись поначалу с подкреплением в лице ладожских дружинников и туменом Годора, подкреплённым латными всадниками Мирана, а затем с двух сторон  и со спины в них ударили отряды Шумилы и Одинца!
И схватка сразу перестала быть обычной бранью, а превратилась в жестокое избиение.

Белояр дрался истово, только что увиденный сон словно придавал ему силы. Принимая удары на свой алый щит, он длинным мечом кромсал неведомую плоть; чёрные доспехи, прикрывавшие ночных татей, не выдерживали клинков, выкованных в иной Яви. Но зато мечи врагов были остры в полной мере, и то один, то другой защитник лагеря падали, хватаясь то за пробитую грудь, то за разрубленное плечо…
Вот Миран насадил на длинное копьё одного из нападавших, которой дико завизжал, противно, с подвыванием… Корчась на древке, неведомая тварь и тут старалась достать хазарина своим кривым мечом! Миран бросил копьё и выхватил саблю, чтобы отмахнуться сразу от трёх нежитей, занявших место убитого, но тут уж им пришлось подставить свои хребты под молот Тихомира, который в длинном кружении снёс напрочь головы двум и размозжил её третьему нападавшему!
А рядом Годор с каким-то истовым азартом рубился сразу с пятью врагами, крутясь, словно веретено в руках прялки, умело отражая удары круглым щитом и в присяде подсекая заодно жилы под коленями всем, до кого смог дотянуться его острый клинок.
Тут на князя вышел здоровый недруг, чёрный, словно сама ночь, и до самых глаз закованный в доспех цвета антрацита… Белояр коротко усмехнулся и прыгнул в стальную карусель думая только о том, как бы не поскользнуться на мокрой траве…

— И что же это за тати нощные? — недоумённо пробормотал Живко, заматывая куском белой ткани, оторванной от рубахи, рассечённое левое предплечье. Белояр только нахмурился.
Даждьбог уже дарил своим детям первые лучи, дождь стих ещё ночью, смыв кровь с ликов мёртвых. На предполье вперемешку лежали тела защитников стойбища и нападавших, странных существ, ничем не отличающихся от людей, но с головами, являющими собой помесь козлиной и человеческой!
То есть, на человеческом тулове торчала двурогая харя с реденькой длинной бородкой, слегка удлинённая, я отвисшей нижней губой. Во время брани некогда было смотреть по сторонам да вглядываться в лица врагов, теперь же войско стояло над поверженным тварями в жестоком недоумении.
Князь обернулся к Годору, который пребывал в неменьшей прострации от увиденного.
— Может ты ответствуешь, владыка Иблиса, что за бесовщина тут творится? Под твоей рукою мы уже дважды встали в меч супротив нежити… За аршей ты слово молвил, но кто эти?
Годор наклонился, сорвал добрый пук волглой травы, потёр от крови меч во всю длину, глянул на солнечный отсвет — чист ли? — и сунул в ножны.
— Ни разу такой дряни не видывал, — молвил хмуро. — Всякой нежити в северных пределах хватает, кое-кого сам встречал на кривой дорожке, и разговор всегда с ними один: голова с плеч. Но что это за козлища? Эй, десятники да сотники мои бравые, може, кто хотя бы слыхом слыхивал про таких уродов.
Столпившиеся за спинами вождей ратники хмурились, переговариваясь вполголоса. Потом откуда-то из задних рядов послышалось робкое «Слыхивал нешто такое от бабки…».
Годор вытянул шею, пригляделся и Белояр.
— Эй, ты, бабушкин внук, сподобься-ка до сюда… Говори, коли что ведаешь, — подбодрил он неведомого говоруна.
Из воинских рядов, раздвигая передних ратников, выступил кряжистый дружинник, Белояр вспомнил его: кажись, из десятка Пахома. Знатный рубака, отметился, ещё когда Зверя при Кринице валили. Вроде как Волибором звать…
— Ну, вещай, а мы послушаем…
Детина понурился, не в привычку ему было перед князьями вот так, прилюдно выставляться. Но буркнул:
— Бабка на ночь сказки сказывала, так там в одной девицу с села такая же скотина покрала.
Он умолк, едва заслышав ехидные смешки подле себя. Годор рявкнул:
— Цыц, оголтелые… Дайте знающему слово молвить, коли сами без ума в головах. Говори, мил человек. И как живность сию звать-величать?
Волибор поднял на него глаза, взгляд был весело-дерзким:
— Дык, бабка называла их навьями… Говорила, что днём они токмо на конях, да невидимы… А здесь-то…
— Арши, навьи… Не многовато ли злыдней на наши головы? — Белояр обернулся к крепко задумывавшемуся Годору. Тот пожал плечами.
— Жизнь такова. И видится мне, что спокойнее она пока не становится. Эй, вы там, второй и третий десяток третьей сотни… Вам не впервой… Погребение проведите наших по обрядам, а нечисть скирдовать да сжечь, чтобы духу не осталось. Да, соберите их оружие, нашим мудрецам забаву привадим, пусть ответ дают, что да откуда.

Кое-какой порядок навели вокруг стойбища едва ли к полудню. Все устали, Тихомир в своей походной кузне взмок править оружие да коней перековывать, а ведь сам в сече исправно рубился… А когда светило уже поднялось до самой высоты голубого небесного купола, освободившегося, наконец, от серых рваных клочьев дождевых туч, со стороны северных ворот раздался крик караульного:
— Едут! Пластуны возвращаются!
Белояр, обсуждавший с Годором, Мираном и другими воеводами итоги ночной брани, вскинулся, глянул на голос: в растворённые ворота тихим шагом въезжал отряд под водительством Волчка. И кружил над ними в небесной синеве едва видимый средь полуденных лучей Даждьбога величавый сокол.

Глава 4. Злая Башня

Бревно не плывёт против течения.
Воин не бежит от сражения.
Славянская пословица

Белояр сгрёб бороду в кулак, крепко задумался. Стоящий против него Волчок понурился: что ж было делать, коли его вылазка ничего не дала, а сражение он и его люди пропустили. Не менее расстроенными выглядели и остальные разведчики. В княжеском шатре их набилось, аки овец в кошаре. Сонган, стоявший за плечом Волчка тихо шепнул ему на ухо:
— Опростоволосились мы, брат Волчок, по нельзя… Голову снесёт нам, али как?
— Снесёт, снесёт, — так же шёпотом успокоил пластун. — А потом и ишо добавит. И поделом…
Князь поднял на них глаза, которые одни выдавали едва сдерживаемый смех, в остальном он был суров и непреклонен.
— И что теперь прикажешь делать, «стрибожий внуц»? Есть домыслы какие по сему поводу?
Волчок вдохнул-выдохнул, покосился на сразу обмякшего Сонгана.
— А чё деять-то? Нетути там проходу, хотя и пещера имеется, даже жерло открыто, только влазь.
— Большая такая пещера, — ставил свою гривну в общую беседу Сонган. — Токмо войти нельзя никак.
— Поясни, — придвинулся на столу, на котором разведчики разложили испещрённые только им понятными значками куски пергамента, Годар. Он внимательно глянул прямо в глаза Сонгана. — Нельзя… Почему?
Волчок выступил вперёд, задвинул ан-надийца за спину.
— Ну шуми, владыка, пошто запугал мальца? Не его вина, что полог какой-то в проходе стоит.
— Полог? — наморщил лоб Белояр, переглянулся с Годаром. Тот только плечами пожал. — Поясни, Волчок, что ещё за напасть на головы наши?
Волчок помял в руках шапку, пробормотал:
— А што попусту баять? Полог он полог и есть… То ли туман какой, дым ли… Колышется в проходе, ни весу, ни запаху…
— А пройти не даёт, будто каменная стена, — закончил за него Сонган.
Разведчики выдохнули, сложно описать словами то, что надобно видеть своими глазами.
Присутствующие на Совете сотники и Миран приглушённо загомонили. Белояр молчал, стараясь не показывать свою растерянность. Князь, выросший в привычной яви, когда всё телесно и осязаемо, старался разумом постичь то, что разведчики пытались пощупать руками. Честно сказать, плохо получалось. Рядом насупился старающийся не показать свою растерянность Годар. Он поднял тяжёлую голову, вперил свинцовый взор прямо в переносицу Волчка:
— Но арши-то там проходили?
Волчок истово закивал:
— Проходили, ещё как проходили, да именно те, которых мы потрепали в брани!
— Откуда ведаешь?
Волчок расплылся в широкой ухмылке: наконец-то разговор потёк о том, в чём он был сведущ и опытен.
— Так там на стенах ущелья и на камнях следы аршьей крови, да помёт их «скакунов»! И совсем недавний! Они там были, тут уж без сомнений.
Годор хлопнул правым кулаком в левую ладонь…
— Опять бесовские козни… Заколдовали они проход, не иначе. Других объяснений нет.
Белояр покосился на него:
— А дороги в обход гор Семи Ветров нет?
Владыка Иблиса покачал головой.
— Никогда его не было, две сотни лет ищем. Чудо, что сокол Сакра пещеру эту узрел.
Белояр поднялся, упёр кулаки в стол:
— Тогда, други и братья, не вижу резона стоять тут истуканами. Нужно возвращаться в Иблис, а оттуда в Ад-Джуду двигать.

Колонна войска растянулась, как казалось Белояру, до горизонта. Дружинники шли споро, везя доспехи во вьюках в обозе или в перемётных сумах на собственных лошадях. Было тепло по-летнему, иногда заряжал скромный тёплый дождик, который не мог испортить настроение победителям в недавней схватке.
Годор оставил у пещеры большой дозор на случай, если арши снова решат вторгнуться в пределы Ан-Надии. Хотя, по зрелому размышлению, после столь сокрушительного поражения вряд ли у них появится желание испытать на себе мощь неизвестного оружия ещё раз. Не настолько же глуп и по-настоящему беспечен их Владыка, чтобы посылать на верный убой оставшуюся половину войска.
Оставалось неясным, откуда же принесло на голову армии этих самых нежитей-навьев, но и с этим Волчок пообещал разобраться в ближайшее время. Изо дня в день отряды пластунов под водительством его самого, Сонгана и Саеданы (да-да, поляница стала одним из самых востребованных разведчиков в войске, её водительство над собой в иных случаях признавали даже Орест с Волчком!) отправлялись в долгие поиски в самых разных направлениях, итог которых, увы, всегда был однообразно печальным.
До Иблиса оставался едва один дневной переход, когда из столицы улуса Каракаяк прискакал посыльный. Случилось это рано утром, когда войско только ещё готовилось после завтрака выступать на поход.

Взмыленный жеребец влетел в южные ворота лагеря, гонец на скаку ткнул в глаза часовым пайцзу, перекинув ногу через седло, соскочил с коня и сломя голову бросился к шатру Годора.
С владыкой Иблиса он столкнулся у входа и рухнул в траву, вытянув перед собой руки со свёрнутой в трубку грамотой.
Годор поднял свиток, сорвал восковую печать и, бросив наземь ленту, развернул пергамент. Какое-то время он внимательно читал послание, при этом его брови постепенно поднимались всё выше и выше, потом бросил гонцу:
— Поднимись, добрый человек…
Посланник, оказавшийся пожилым воином с изрубленным ударами секир и мечей ликом, медленно поднялся, по-прежнему не поднимая головы.
— Давно ты из Иблиса?
— Третьего дня, мой господин.
Годор в задумчивости почесал щёку, зачем-то посмотрел на высокое утреннее небо, потом на далёкий предел степи там, за высокими кольями частокола.
— А что мой помощник, Бегрот, отчего он не послал зеркальное донесение в Аль-Джуду, а почему-то решив в первую очередь уведомить меня? Что стряслось такого, что именно мой тумен оказался востребован в деле, которое больше подобает армии Императора?
Гонец молчал, но по его почти незаметной реакции Годор понял, что тот и хотел бы сказать, но не имеет смелости высказывать своё мнение в таком положении.
— Говори, — в голосе владыки громыхнула сталь.
Посланник сжался, но твёрдо произнёс:
— Господин, Бегрот сразу же послал блеск зеркал в столицу, но послание не дошло… Кто-то сжёг несколько зеркальных постов на Юге, перебив стражу… Мы это узнали поздно, и тогда командующий дружиной Иблиса отправил это донесение тебе, великий Годор.
Годор крякнул. Обернулся к подошедшим от своих шатров Белояру и Ориславу.
— Великий… Слыхали, витязи? Я, упустивший облезлых аршей и так и не нашедший проход в пределы Карнаха — Великий! Обгадившийся по уши в драке с навьями, потерявший столько бойцов — Великий…
Он горько усмехнулся, потряс грамотой…
— А теперь ещё это.
Годор устало махнул рукой. Орислав с Белояром переглянулись.
— О чём речь ведёшь, владыка? Нам то пока неведомо, посвяти, что ли, а там ужо всем миром думать примемся, — примирительно проговорил Орислав.
Белояр тронул Годора за плечо:
— Прежде чем кручиниться, поведай лучше нам, что за напасть такая вновь приключилась на наши головы?
Годор повернулся к посланнику.
— Иди к тому шатру, скажи Скрону, водителю моего личного джугана , что отныне ты приписываешься к нему лично. Пусть выделит тебе шатёр среди своих, накормит…
— Но, господин, славный Бегрот ждёт ответа, — попытался возразить гонец, но Годор остановил его движением руки.
— Как тебя звать, носитель дурных новостей? — сурово спросил он. Посланник сжался, словно в ожидании удара камчой.
— Аслан, господин…
— Аслан … Славное имя. С Бегротом я сам решу. А ты пока останешься при мне. До особого моего решения. Мне может пригодиться посланник в любой момент. Сколько отсюда до ближайшего зеркального поста?
— Меньше дневного перехода, владыка…
— Ну, с этим справятся и мои люди при нужде. А ты иди, поешь и отдохни с дороги.
— Слушаюсь, великий Годор.
Годор опять сморщился, словно надкусил кислый плод, но ничего не сказал и мановением руки отпустил Аслана. Когда тот скрылся, Белояр, уже сгоравший от нетерпения, по возможности сдержанно поинтересовался:
— Что опять не ладится в славной Ан-Надии?
Годор покосился на него, но обратился к Ориславу:
— Скажи-ка, достославный Хранитель Рода, отчего именно с вашим появлением на землях Иблиса вокруг стала твориться полная чертовщина? Мы жили ровно, иногда гоняли аршей, время от времени наши корабли топили пиратов. Случалось, что Уд-Барра или Яксильти, обнаглев от десятилетий спокойной жизни, пытались попробовать на зуб латников Ан-Надии, но неизменно, получив по шапке, приносили престолу Агмара Мисуна вассальную клятву… И вдруг все словно сошли с ума! Пираты нападают на Кадифар, мы бьёмся с неведомыми упырями на Севере, теперь вот кто-то разорил посты в самом сердце королевства… И, к тому же, Яксильти в осаде, теперь уже пираты пытаются разорить этот славный город… Оттуда запросили помощи, а зеркальная связь со столицей отсутствует. Что-то деется между Иблисом и Аль-Джудой, что-то плохое, но с этим порешает Император, на Юге сильная армия. Нам же предстоит двигаться на Закат, к Яксильти. Со мной почти четыре кюгана мечников и копейщиков, да ещё шесть джуганов конницы… Большая сила, даже с учётом наших потерь в горах Семи Ветров. И у вас две с лишним сотни закалённых воинов… Мы сметём пиратов в море и освободим Яксильти от осады. А потом пройдёмся по равнинам Ан-Надии и со своей стороны наведём там порядок. Но мой вопрос так и остаётся неотвеченным, Орислав…
Хранитель покачал головой.
— Вопросы тем и хороши, Годор, что их задавать гораздо легче, чем искать на них ответы… Нас занёс к тебе случай, волею богов мы могли оказаться в любом другом месте… Ну, это я так ведаю. Уж коли случай свёл на тут, давай решать нашу судьбу сообща, а там и всё станет ясным.
Годор некоторое время всматривался в открытое лицо Хранителя, потом перевёл взгляд на Белояра. Тот не опустил глаза, и Годор обратился к нему.
— А ты готов голову положить свою и твоих дружинников за неведомую тебе страну?
Белояр усмехнулся.
— Ты, вестимо, забыл, Годор, что я — КНЯЗЬ Сумеречных Пустошей.
Он развернулся и направился к своим дружинникам, уже изготовившимся выступать. Некоторое время владыка Иблиса смотрел ему вслед, потом повернулся к Ориславу, наблюдавшему эту сценку с насмешливым видом.
— У вас там, в вашем далеке;, все такие?
Орислав пожал плечами.
— Наверное, все… Но русы — больше всех.

Армия выступила на Яксильти. Годор решил не заходить в Иблис, а сразу направился к ближайшему мосту через Рагху, поскольку искать броды через могучую реку для такого большого воинства было делом безнадёжным, как и искать флотилию лодок или вязать плоты для переправы людей и коней с повозками.
Сначала шли просёлками, а потом вышли и к дороге, мощёной булыжником, как и большинство главных торговых путей Ан-Надии. Скорость передвижения сразу увеличилась, многие мечники забрались на повозки обозников, наслаждаясь нежданным отдыхом, потом их сменяли другие. Кто-то предпочитал передвигаться своим ходом, но все при этом, не считая боевого охранения, сложили на телеги доспехи и оружие, превратив, таким образом, воинский поход в пешую прогулку.
Конные дозоры широким веером обследовали местность по сторонам и впереди воинства, арьергард прикрывала десятки Ореста и Горностая. Ещё дальше, за пределами видимости, стелились пластуны, возвращавшиеся к войску только на ночлег да затем, чтобы пополнить запасы провианта. Наскоро отоспавшись, бледные от усталости «стрибожьи внуцы» растворялись в просторах степей и лесов, чтобы на закате вернуться с вестями о том, что деется в округе. Частенько вдоль тракта попадались небольшие поселения, а то и маленькие городки, окружённые крепостными стенами и глубокими рвами. Как пояснил Сонган, земли тут были по большей части мирными, страна забыла большие войны, а укрепления остались с тех пор, когда эти города из года в год испытывали на себе набеги кочующих орд как раз-таки из Сумеречных Пустошей. Куда варвары подевались потом — Бог весть, только не слыхивали про них уже почитай пару сотен лет. Но городские стены заботливые горожане до сих пор, памятуя о лихом прошлом, поддерживали во вполне боеспособном состоянии, даже городское ополчение регулярно тренировалось на окрестных лугах да холмах на потеху вездесущим ребятишкам.
Когда выпадала такая возможность, армия становилась подле городов, и тогда развесёлые аннадийцы и дружинники становились желанными гостями в городских харчевнях, и сеновалы ещё подолгу хранили жар молодых крепких тел свирепых воинов и доступных, истосковавшихся по свежей крови селянок.

Вечером одного из дней, когда по заведённому укладу сотники и десятники собрались в шатре Годора, Белояр спросил, куда ляжет их путь дальше. По всему выходило, что к мосту через Рагху они подойдут завтра до полудня, но что за ним?
Годор потрепал всклокоченную против обыкновения бороду и непонятно бросил:
— Для начала встанем на три дни подле Злой Башни.
— Злая Башня? — приподнял брови Одинец. Крепкий воин после той битвы, когда он командовал атакой на навьев в составе одного из отрядов, был назначен теперь Белояром сотником сводной сотни мечников, куда вошли остатки полёгших в той ночной битве почти в полном составе аль-ларсийя и одной из сотен-джуганов Годора, также сложивших свои головы в «бойне Предгорья», как уже стали называть то сражение менестрели в тавернах.
Годор хмуро бросил:
— Это старая история. Прошло много лет с тех пор…
— Если до сих пор твой народ помнит, значит, и нам есть смысл про то прознать, — глубокомысленно изрёк красавец Ивор, поглаживая чисто выбритый подбородок. Ему тоже достался собственный десяток, проредили вороги братьев из Заповедной Криницы, а с ними пал и Горностай, один из самых отчаянных мечников, их десятник. Пришлось Белояру на ходу перетасовывать порядки и только скорбеть про себя, что ряды пришедших под его началом воев тают, как снег под Ярилом…
— Я говорил как-то, что не всегда на просторах Ан-Надии было столь безмятежно. Укреплённые города говорят сами за себя. Но те войска, что стояли в городах, были неспособны следить за дальними подступами, слишком малы были гарнизоны. И тогда Император приказал возвести на дальних подступах башню и расположить при ней небольшое войско для её защиты. Зеркальные новости уже вовсю ходили по стране, и задачей сего отряда было только наблюдение и наказ: при малейшей тревоге на этом берегу Рагхи тут же подать знак в Империю. Но случилось так, что враг напал неожиданно. По сию пору неведомо, кто и откуда тогда появился, история говорит, что неведомое войско на закате обрушилось на маленький отрад подобно морскому прибою. Завязалась схватка, отчаянная и неравная…
Город замолчал, заново пытаясь осмыслить события давних лет. Потом продолжил.
— Своё предназначение отряд выполнил: Мастер Зеркал успел передать депешу по цепочке, и менее, чем через сутки к башне пришла подмога, но было уже поздно: дозорные полегли в полном составе. Нападавшие значительно превосходили их числом, это было видно по оружию, оставленному на поле боя. Своих мёртвых те забрали с собой. Трава почернела от крови, вырезаны были все, даже кашевар с семьёй, жившей при нём, зарублена домашняя скотина, не пожалели враги и местного пса, любимца всего отряда. Мечи воинов были зазубрены, что говорило об яростной схватке. Я говорил уже, что неведомо, кто это был. Это самая страшная загадка той местности. А в память о жестокой схватке башню назвали Злой, ибо дорого вышла нападавшим та атака.
— Что ж, — Белояр поднялся, оглядел остальных. — Мы будем помнить об этом, когда разобьём там лагерь. И с почтеньем отнесёмся к памяти славных твоих предков, Годор. Будем начеку и постараемся не повторить их судьбы.

Башня впечатляла. Она возвышалась над крутым, закатным берегом Рагхи на добрые полста локтей  чёрным молчаливым монолитом, её увенчанная остроконечная, некогда крытая тёсом, а теперь зияющая голыми, потемневшими от времени стропилами, крыша, казалось, рвёт в клочья стелющиеся над самой землёй серые дождевые облака.
У подножия Башни примостился каменный дом, как понял Белояр — место обитания семьи кашевара и прочей обслуги. Полусгоревшие остовы казарм отряда чернели чуть поодаль. В зияющих бойницах гулял ветер, что тоже не добавляло удовольствия пребыванию рядом с этим свидетелем страшных событий.
Гнетущее чувство овладело всеми, без исключения. Даже лошади, казалось, присмирели и не пофыркивали привычно, когда им в походные ясли коневоды насыпали вечернюю порцию овса.
Белояр огляделся. Привычная картина: войско перед большим привалом. Кто-то валит брёвна в ближайшем лесу, другие копают круглую траншею под неизменный в таких условиях частокол, мастера уже колотят ворота и подмостки для лучников на стены. А со стороны, от костров обозников, уже плывут манящие запахи скорой похлёбки…
На этот раз Годор отправил в дозор три джугана, посчитав, что это не станет перебором. Ещё пять арбанов он поставил в секреты вокруг лагеря, строго наказав арбан-бекам носа не казать, даже если что увидят непотребное. И только уж если опасность покажется непомерно великой, выдать себя предостерегающим криком. Во всех прочих случаях таиться до последнего, а потом бить возможным нападающим в спину.
Белояр смотрел на все эти приготовления, и ему думалось почему-то, что не всё так просто с этой Башней, коли по истечении стольких лет Годор, которого в трусости мог бы упрекнуть только отпетый самоубийца, придаёт такое значение безопасности их стоянки. Не было такого и в помине, когда располагались в Предгорьях, а ведь там точно побывали арши, да и навьи присутствовали в достатке, как оказалось.
Подошёл Волчок, бросил взгляд в том направлении, куда смотрел Белояр, зябко повёл плечами…
— И как они такую махину построили-то? — недовольно пробурчал он. Князь усмехнулся.
— Жить захочешь — и не такое отчебучишь…
— Дык не помогло ведь!
— Не помогло, — согласился Белояр. Оба помолчали. Потом Волчок осторожно начал:
— Ты того, княже… Послушай совета моего, как человека опытного.
— Ну, — Белояр с интересом оборотился к нему. — Говори поначалу, а потом уже решать буду, слушать тебя али нет…
Волчок смутился.
— Тут такое дело… Усмири Саеданку-то, Белояр, утихомирь девку…
Брови князи удивлённо поползли вверх.
— Ты о чём сейчас, Волчок? Али я чего-то не знаю?
— Да ничего ты не ведаешь, князь, замотался со своими владыками да хранителями, всех богов им на голову! Девка на рожон лезет изо дни в день, прёт в самоё пекло! Ты её над мужиками поставил, так она их в хвост и в гриву гоняет, сама поперёд всех в драку лезет, в разведку, опять же, сама пускается, с одним-двумя воями… Так голову сложит почём зря! Жаль её, как-никах воеводова дочь, да поляница… Грех на себя возьмём, коли такую девку потеряем.
Белояр задумался, Волчок не уходил, ждал ответа. Наконец князь вымолвил:
— Решение приму после Яксильти, Волчок. Пока пригляди за ней да ещё кому-нить пригляд поручи. Ну, так, негласно… Некогда сейчас этими разборками заниматься, дел невпроворот. Дорога ещё долгая, некогда дрязги разводить, бо видится мне, не просто ей будет всё это внушить. Мнит себя равной остальным? Потерпи, и это пройдёт, пластун.
Волчок молча кивнул и отошёл, но на его лице было написано большое сомнение, что девка не успеет за это время что-нибудь отчебучить.

У самого края земли,
Где плачет о жизни душа,
Ты пригоршню звёзд собери
И спой обо мне, неспеша.
И пусть эта песня стели;тся по полю,
Вплетётся куплетами в тихую ночь,
Пускай она тоже стремиться на волю,
А может быть просто прочь...
Белояр лежал в палатке и вслушивался в слова с детства знакомого напева. Не спалось. Дождь так и не начался, но оттого, что небо не разродилось потоками воды, теперь виски давило и нещадно ломило в затылке. Князь перевернулся на другой бок, смежил веки. Нужно постараться уснуть. Хоть Годор и дал воинству три дня на отдых и правку сброи, время пролетит незаметно, нужно постараться поднабраться сил, они пригодятся, когда придётся сражаться с пиратами у Яксильти.
Неожиданно палатка куда-то исчезла, и Белояр словно провалился в чёрную глубину небытия… Вокруг не было ничего, чернота чернее ночи, пропали все звуки и запахи, и вдруг в этой ватной тишине набатом прозвучал голос Милована: «Вставай, Белояр! Враги вокруг! Береги Чертог, в нём ваше спасение!».
Князь откинул походный плащ и вскочил, нащупывая поле себя ножны… Снаружи уже слышались вопли, звуки команд, топот множества… Коней? Нет, на перестук копыт это похоже не было! Отбросив пустые ножны с клинком наперевес, на ходу подхватив щит, Белояр выскочил наружу.
Первое, что он отметил, не было той суеты, что сопутствовала началу битвы в Предгорьях. Шум нападения нарастал, но проистекал он исключительно из-за частокола, здесь всё было, напротив, отменно организовано. Лучники уже забрались на мостки и натягивали луки, у трёх ворот выстроились десятки в полном облачении, торопливо подгоняли доспехи. Посреди лагеря горячили конец в ожидании команды конники Мирана и Годора. Сам Годор, Орислав и Радосвет встретили Белояра хмурыми взглядами.
— Беда пришла, откуда не ждали, — бухнул с ходу Годор. — Ближние дозоры заметить успели, подняли нас, дальние почему-то эту напасть пропустили… Враг у ворот.
— Кто? — коротко спросил князь.
— Таких бестий мы ещё не видывали, — мрачно пробурчал Радосвет, а Орислав добавил:
— Не навьи и не арши… Что-то совсем уж за пределами моего разумения. Поднимись на мостки, глянь сам.
Белояр передал меч Радосвету, сам сноровисто вскарабкался на подмостки, подвинул какого-то лучника и выглянул наружу. От увиденного волосы стали дыбом: из-за холмов на становище накатывалась волна порождений ночных кошмаров: двуглавые твари, похожие на громадных волков, лохматые, покрытые клочковатой серой шерстью, с налитыми кровью узкими глазами несли на себе всадников, вроде как людей, но отчего-то покрытых тускло сияющих в призрачном свете луны, чешуёй! Или доспехом?
Белояр спрыгнул с подмостков и обернулся к владыке Иблиса.
— Кто? — повторил он свой вопрос.
— Это харахарамы, проклятое племя, — прохрипел Годор, в глазах его был неприкрытый страх. — Видишь их мечи, заострённые с одной стороны, похожие на пилы с другой? Их тогда нашли здесь, подле Башни. Они истребили тот отряд… Они верхом на шум-ва, диких псов из наших легенд… Никогда не думал, что доживу до такого…
— Тогда думай о том, как такое пережить, — коротко бросил Белояр. Обернулся к своим дружинникам. — Изготовить длинные копья, все помнят, что нужно делать. Живко, Ивор, Тихомир — возглавите центр обороны, Миран, жди команды, до поры в бой не вступай. А ты Годор, ставь свои передовые джуганы под команду моим воинам, а сам готовь долгий обход, поднимай дальние секреты, ударите им в спины или что там у них…
С этими словами князь поудобнее перехватил меч, кивнул своим воинам и двинулся к закатным воротам:
— Эй, там, отпирайтесь, идёт погибель харахарамов!
И когда тяжёлые крепкие створки медленно распахнулись, он только хмыкнул: «Это надо ж, и полулета не прошло, а уже повидал столько, что в пору в волхвы подаваться… Спасибо, Милован, что не оставил добротой да советом, вот только разобраться бы в советах этих!»
И тут он почувствовал, как его клинок начинает светиться призрачным голубым свечением… а дальше ему стало уже не до того!

Первую волну нападавших дружинники привычно встретили на пики! Правда, на ближних подступах визжащую толпу нежити уже основательно проредили стрелки, на мгновение лик луны застили потоки смертоносных чёрточек, раздался многоголосый вопль боли, у шум-ва подкашивались лапы, и они катились по полю, хороня под собой всадников. Успевшие спрыгнуть на землю харахарамы оказывались насаженными на пики русов и посечёнными мечами воинов Иблиса. Но так было только в первые мгновения, а потом враги уже полезли кучно, и Белояр потерял счёт времени…
Он рубил и колол, попутно отражая встречные удары щитом и кромкой меча. Прикрывал чьи-то спины и подсекал жилы под коленями врагов, пару раз получил по шелому, в ответ развалил пополам какого-то особо ретивого харахарама, сумевшего просочиться сквозь щетину копий.
Рядом рухнул Живко, зажимая располовиненный живот, откуда на волглую от крови траву сползла белёсая змея кишок. Он улыбнулся князю своей светлой улыбкой и устало прикрыл глаза. А Белояр, пригнувшись, с воем боли и отчаяния разрубил почти до позвоночника поразившего Живко врага. Тот осел на свою жертву с каким-то обиженным хлюпом, но князь успел его оттолкнуть в сторону брезгливым движением сапога, и харахарам сполз в сторону.
Сразу два клинка-пилы обрушились на голову Белояру, но тут справа вынырнул Тихомир и своим молотом расплющил шелом на башке уродца слева, а правому отсёк руку с мечом сам Белояр. Быстро добив своих противников, оба врубились в общую схватку. А складывалась она далеко не в пользу аннадийцев!
Харахарамы своей массой продавливали центр обороны войска Ан-Надии. Дружинники Белояра уже побросали копья, на которые было насажено, зачастую, уде по два, а то и по три врага, и теперь рубились меч в меч. Та тактика, которую они прекрасно отработали и применили в бою с аршами, здесь не работала: одно дело биться в линиях с линейными построениями врага, другое дело сцепиться с толпой оголтелых тварей, каждая из которых норовит резать тебе глотку! Здесь уже в дело вступало мастерство каждого, и Белояр не пожалел, что потратил столько времени на то, чтобы опытные дружинники успели передать свой опыт и умение молодым товарищам.
Воины Иблиса, оробевшие в первые мгновения от явления оживших преданий, причём самых чёрных, вдруг увидели, что и этих чудищ можно рубить! Прикрывая спину друг другу, они сумели сплотиться и организовать нечто вроде строя, ощетинившегося тысячами мечей и прикрытого щитами. Потери были, каждое мгновение кто-то выпадал из схватки, поражённый в руку или бок, такие сползали на траву и пытались скрыться за стеной ног товарищей. Армию Годора теснили к воротам, харахарамы, как понял Белояр, хотели загнать войско Иблиса обратно в лагерь и уже там, на ограниченном пространстве истребить полностью. И это им пока удавалось. Медленно, шаг за шагом армия Ан-Надии отходила к воротам.
Вот уже и Ивор рухнул на землю, держась за рассечённый бок, в стороне Тихомир устало крутил вдруг потяжелевшим мечом. Князь пытался разглядеть в этой мясорубке Саедану, но это было невозможно: в лунном свете копошащаяся визжащая и ревущая масса была чем-то единым, кровавым и бестелесным…
В какой-то миг Белояр почувствовал, как нечто жжёт ему грудь, отступив за мечника, который с товарищем прикрыл его, князь сунул руку за пазуху и ощутил на ладони жар Чертога. И вдруг, словно кто подсказал, Белояр понял, что нужно делать!
Он поспешно достал медальон из-под кольчуги, стянул его с шеи и намотал кожаный ремешок на рукоять меча так, чтобы Чертог оказался поверх тыльной стороны ладони руки, держащей меч. И вмиг наступило ощущение, что рука слилась с клинком, он стал её продолжением. И откуда-то из матушки-земли потекли через тело Белояра силы, наполняющие меч! Он вдруг стал не тяжелее былинки. Князь вскричал от удивления, когда махнул мечом над головой, а тот описал в ночной теми алый круг!
Грудь распирало от наполняющей её силы, руки и ноги обрели неведомую ранее скорость. Князь шагнул вперёд, отодвинув своих защитников и врубился в схватку. Он рубил, сёк налево и направо, ему казалось, что само время остановилось, харахарамы замерли в замахах, ударах, уклонах, а он неспеша, словно бы ходил, гуляючи, как в далёкой молодости, промеж молодых берёзок, рубил направо и налево, рассекая пополам, отсекая, вырубая, уродуя… За разорённые деревни, за Живко, за Ивора, за всех тех, кто не дожил до этой ночи!
Сколько так продолжалось, он не знал, только вдруг он остался один, а рука всё стремилась нанести ещё один, самый главный удар… Он успел ещё почувствовать, как кто-то схватил его сзади за локти, прижал их к спине, ему что-то орали на ухо, а он вырывался и всё стремился в бой…

…Он лежал на медвежьей шкуре в своей палатке и смотрел безразличным взглядом в низкий полог. Рядом на колодах сидели Годор и Волчок, чуть поодаль Саедана вымачивала в отваре каких-то ядрёно пахучих трав долгую тряпицу.
— О, — вскочил Волчок, заметив, что князь разлепил веки. — Ожил!
Все тут же кинулись к нему, принялись щупать, заглядывали в пустые глаза. А он спросил только:
— Все ли живы?
Годор помрачнел, Саедана отвернулась, а Волчок, кряхтя, пробормотал:
— Не все, князь, да как же можно в такой сече… Не все, но выжил кое-кто.
— Знаю про Живко и Ивора…
— Ивор встанет на ноги скоро, — подала голос Саедана. — Рана пустяковая. А вот Живко…
— И Пахом, и Гонта, и Ахмед-хазарин… Многие полегли… Страшная бойня была. Но из харахарамов не утёк никто.
— Это хорошо, — пробормотал Белояр и провалился в иную Явь.
Глава 5. Яксильти: Проклятый Род

Благословения и проклятия работают одинаково.
Если думать о них достаточно сильно,
они станут реальностью.
Норагами («Бездомный Бог»)

Пленных на этот раз взяли множество. И дело не в том, что армия Ан-Надии и её полководцы вдруг воспылали к врагам любовью или испытали приступ паталогической жалости, вовсе нет. Резню предотвратил Белояр, когда утром, покинув палатку, он вдруг увидел шеренги коленопреклонённых харахарамов и мечников с занесённым над их шеями сверкающим оружием. В стороне копейщики готовились прикончить пару сотен выживших шум-ва, которые сбились в кучу и жалобно скулили совсем по-щенячьи.
— Стойте! — Белояр вскинул руку, и все оборотились к князю. — Успеется ещё. Они в наших руках. Токмо люто ведать желаю, как и откуда они приходят на земли эти? Эй, кто-нить, принесите настою говорун-дерева, мне плесните да вон тому, лобастому да с веригами на вые  тоже… Чую, не из последних он у них, ведает много, знамо дело.
Кто-то тут же подсуетился, бутыль, выдолбленная из куска дерева была мигом расплёскана по чашам, которые принёс сам Годор, с интересом наблюдавший за сим действом. На всякий случай позади него выстроились дружинники Белояра с мечами наизготовку, да несколько копейщиков из уцелевших аль-ларсийя. После полуночной битвы особым миролюбием и высокими человеческими чувствами по отношению к пленным никто не страдал.
Белояр залпом выпил напиток, в голову приятно ударило, словно свежей медовухи воспринял на груди. Здоровенный харахарам опасливо покосился на князя и осторожно связанными верёвкой руками поднёс чашу к безобразно толстым губам. Понюхал, пригубил, а потом и выпел настой. Прислушался к ощущениям: вроде как не отравили вороги. И глухо произнёс:
— Мне всё равно, от чего придёт смерть: от доброго железа или от яда из рук врага. Моя жизнь мне итак не принадлежит…
Белояр посмотрел на него с интересом. Впервые он задумался о том, как действует настой говорун-дерева… Никогда не присматривался, он вона как занимательно… Харахарам говорил на своём языке, это уж без сомнения… А князь его понимал. И ответил на языке русов. Ибо другими и не владел.
— Мне нет смысла убивать тебя после сечи. Я хочу знать многое: про твоё племя, про то, как вы приходите в эту Явь, про то, зачем нападаете на народ Ан-Надия. Ответишь?
Харахарам не менее удивлённо прислушался к словам Белояра, для чего-то огляделся по сторонам, словно бы искал толмача . Белояр рассмеялся.
— Не ищи никого. Ты выпил напиток, который позволяет нам понимать друг друга. Согласись, ведь это вельми важно: понимать. Без понимания нет мира. Я спрашиваю, ты отвечаешь. Так?
— Так, — осторожно произнёс харахарам, словно бы пробуя слово на язык. — Я не давал обета молчать, я давал клятву сражаться за Хозяина. Спрашивай, Понимающий Чужие Слова.
Белояр кивнул:
— Я рад, что мы понимаем теперь друг друга. Ты сказал «Хозяин». Кто он, твой Хозяин?
Харахарам зыркнул исподлобья недобро, но ответил:
— Тот, Кто Видит Без Глаз. Сидящий в Ледяном Замке.
Годор придвинулся поближе, шепнул на ухо князю:
— Сдаётся мне, знаю я их «Хозяина»… Древние легенды оживают. Только вот к добру ли?
— Посмотрим, — также тихо ответствовал Белояр. И вновь обратился к пленнику.
— У хозяина твоего имя есть? Кто он?
Харахарам насупился.
— Один из Тёмных Богов. Когда-то он проклял наш род, сделал теми, кем мы сейчас являемся.
— Так вы были иными? — удивился князь. По рядам воинов пронёсся удивлённый ропот. Пленник поднял голову. Повёл взглядом по окружившим его людям, словно выискивая кого-то, потом в упор уставился в Сакра, стоявшего поодаль с соколом на плече.
— Мы были одними из них, — он махнул в сторону о’кхан-той связанными руками. Все обернулись на Сакра. Тот не смутился всеобщим вниманием и просто коротко кивнул. Годор и Белояр переглянулись. Волчок подскочил к своему приятелю:
— Сакр, как? Откуда они? Ты знал?
О’кхан-той помотал отрицательно головой. Что-то быстро протарабанил.
— Ещё есть настой? — спросил в пространство Белояр. Откликнулся Годор.
— С ним говорун-дерево не поможет. Они в основном общаются мыслями, не раскрывая рта, как со своими птицами и зверями. Волчок, а ты как его понимал на походе?
Пластун пожал плечами.
— Не ведаю… Просто понимал и понимаю.
— И что он сейчас сказал?
— Ну, я понимаю только самые простые слова, навроде как «направо», « налево», «опасность», «враги»…
— Сакр сказал, что пленник говорит правду, он один из тех, кого обратил… Я могу ошибиться, но звучит, как Пожирающий Души. Или Пожиратель Душ, — вдруг выступила вперёд Саедана. Белояр изумлённо воззрился на неё.
— А откуда ты ведаешь его язык? Коли уж даже настой тут бессилен?
Девушка пожала плечами.
— Давным-давно, в детстве мама рассказывала мне сказки на очень похожем языке. Мне он нравился, и я старалась запомнить те сказки наизусть. А сейчас я услышала знакомые слова и попыталась ответить. Ещё когда мы с Волчком и Сакром лазали по горам, я заметила, что понимаю его. Но он немногословен, как и всё его племя.
— Всё чудеснее и чудеснее, — пробормотал Годор, а Белояр вновь обратился к пленному харахараму.
— Значит, твой хозяин — Пожиратель Душ?
Пленник кивнул.
— Звучит не совсем так, но очень похоже. Походе по сути. На нашем языке это звучит как Охтун-Па.
— И за что же он проклял ваш род?
Пленник тяжело вздохнул.
— Это одна из Запретных Легенд моего народа… Давным-давно, когда мы были такими, как он (кивок в сторону Сакра), наш народ умел говорить  с волками, теми, которые ныне шум-ва. Они тоже были просто волками. Однажды в наш лес пришёл странный человек. Был он высок и строен и ликом прекрасен, говорил мягко и стелил гладко… Спать оказалось жёстко всему Роду. Он предложил нам выступить на его стороне в битве с тогдашним Императором Ан-Надии. Но о’кхан никогда не воевали с соседями. А ему нужны были даже не мы, а наши волки. Он хотел натравить их с нашей помощью на могучее войско императора. Мы отказались, как отказывались всякий раз, когда кто-то пытался нанимать нас для войны. Да, мы давали своих сынов в качестве разведчиков, не более. О’кхан-той, погубивший своего руха, становится и’кханом, то есть «проклятым рухами». Тогда он улыбнулся и сказал нечто. И наши волки словно взбесились! Они выскочили из леса и набросились на наши деревни! Они рвали на части женщин и детей, грызли воинов и даже своих о’кхан-той! Страну залила кровь… Те, кого волки пожалели, были собраны Охтун-Па в долине среди Холмов Плачущей Зари… Пожиратель Душ сказал нам, что забирает нас с собой вместе с нашими волками. Но отныне никто из выживших о’кхан никогда не будет иметь с нашим Родом дела, ибо мы — Проклятый Род.
Пленный осторожно засунул связанные руки за пазуху рубахи, которая дико смотрелась на его чешуйчатом теле, и достал оттуда нечто, протянул ЭТО Белояру.
Тихомир дёрнулся было, но Белояр резким жестом остановил его, осторожно взял в руки амулет на тонкой цепочке, пригляделся, поднеся его к самому носу. И обомлел.
В его руке был точно такой же Чертог, что и его собственный, только абсолютно чёрного цвета…
Князь растерянно оглянулся: войско застыло в немом изумлении. И тогда Белояр снял с шеи свой Черток и приложил его к амулету пленника…
Где-то далеко на горизонте словно бы сошлись грозовые тучи, отчаянно громыхнуло, и ослепительная молния ударила в росший нескольких шагах от лагеря громадный дуб, расколов его пополам! На месте дерева возник сияющий квадрат, излучающий ровный жёлтый свет… Но не на него смотрел сейчас князь, а на пленника!
Чешуя слетала с него, словно прошлогодняя листва с дерева, на глазах звериная личина приобретала человеческие черты, кривые когти уменьшились до размеров обычных ногте, и — да! Перед ним стоял несомненно высокий, выше на голову даже Годора, но — Человек!
Верёвки упали у того с рук, он удивлённо разглядывал их, словно видел впервые. Дружинники завопили, показывая на волков… Обыкновенных волков, больших, конечно, чуть меньше лошади, но зато с одной головой!
Харахарамы упали на колени и вознесли руки к Белояру!
А их вождь хрипло произнёс:
— Ожила ещё одна из Запретных Легенд. В ней говорилось, что придёт когда-то новый Хозяин, он снимет с нашего рода проклятие и вернёт нам наш облик… Приказывай, Пришедший После! Наш Род отныне твой вечный должник. Повелевай, мы пойдём за тобой даже в мир духов!
Ошеломлённый Белояр переводил взгляд с харахарама на светящийся квадрат вместо поверженного дуба и обратно. Потом тихо спросил:
— Ты видишь это?
И ткнул в сторону дуба. Харахарам кивнул.
— Это Путь. Так Охтун-Па отправлял нас в походу на разные страны…
— И куда он ведёт? — подозрительно спросил князь. Годор насторожился.
Харахарам пожал громадными плечами.
— Ты его создал. Ты и приказывай.
Князь задумался, потом громко сказал, бросая слова в яркий свет:
— Яксильти!
Что-то моргнуло в квадрате, он потускнел, и все увидели в громадной, слегка играющей перебегающими ветвистыми молниями, очертания каких-то башен и домов…
— Яксильти…
Годор не произнёс это, а словно выдохнул…
Белояр обернулся к харахараму.
— Сколь долго будет этот Путь открыт?
— Пока не прикажешь ему закрыться, — развёл руками бывший теперь уже пленник. Белояр кивнул.
— Как зовут тебя, вождь харахарамов?
— Мать назвала Ньято, что значит «счастливый»… У Пожирателя мы все были безымянными, — потупился вождь.
— Собирай своих, Ньято, а я направлю в Путь войско Ан-Надии. У тебя и твоих людей есть шанс искупить кровь, пролитую вами в этом сражении. То, что ты не ведал, что делал, не снимает с тебя вины. Кровь можно искупить только кровью.
Ньято кивнул и махнул рукой своим. Они быстро взметнулись на шум-ва (назвать этих, пусть и одноголовых, но чудовищ волками ни у кого язык не поворачивался), приняли от дружинников свои «зубастые» мечи и длинные пики и ринулись прямо в свет прохода, за ними, поспешно сворачивая лагерь и облачаясь в доспехи, двинулись остальные. Белояр дождался, пока последний воин, последняя обозная телега пересечёт сияющую границу и решительно шагнул следом. Обернулся к Пути, глянул на оберег… Секунду подумал и произнёс наобум первое, что пришло в голову:
— Спасибо, сила Рода. Закройся, Путь…
Сияющий проём померк и съёжился до размеров сверкающей точки, она мигнула и… погасла. Впереди сияли купола и крыши высоких Башен Яксильти, а позади простирался, куда не глянь, Амварсовый лес, обитель странных о’кхан, который они пересекли в мгновение ока и, можно было надеяться, не опоздали с помощью горожанам. Белояр вскочил на коня и устремился к голове воинства.

Умбар-Заноза стоял на холме и с удовольствием созерцал, как его парни с помощью примитивных катапульт бросают обмотанные горящей ветошью камни в сторону величественных стен Яксильти.
Заноза понимал, что просто так им не взять эти высоченные каменные бастионы, не было у его братии ни осадных машин, ни высоких лестниц, ни даже самых простых таранов. Ну, не обучены вольные псы морей таким премудростям, как захват береговых укреплений.
Вот завести цепи и боны, чтобы запереть купеческие каракки в обширной бухте с узким проходом — это да, это по-нашему. Сойтись борт в борт, предварительно пробив врагу бочину окованным медью тараном, схлестнуться в абордажной схватке на баке или юте, колоть и резать мечами всех, кто под руку попадёт — и это славно! Бескрайнее море это родная стихия Вольного Братства. Из моря мы выходим, в море уйдём, думалось Умбару.
Но штурмовать города… И вожак пиратской флотилии в полсотни дирем, фелюг и драккаров придумал, как ему казалось, простой план: поджечь этот проклятый город, в котором засел только небольшой гарнизон да городское ополчение могло показать зубы! Пожар выкурит всех, заставит толстобрюхих купчишек распахнуть ворота и впустить его парней, а городскую стражу — сложить оружие.
Правда в подобной ситуации недавно не повезло Кривому Конго, который решил вот так же захватить Кадифар, но не учёл, придурок, что, во-первых, там засел неслабый гарнизон, поблизости Смуглая Башня с отрядом, специально обученным охоте на пиратов, а, во-вторых, на его беду поблизости оказалась одна из эскадр Императора, сплошь триеры и диремы с великолепно натасканными командами и отрядами по сотне лучников и мечников на каждой. Дело кончилось тем, что корабли Кривого Конго перетопили в бухте, его команды пересажали в городскую темницу до поры, а его самого и самых отвязных капитанов повесили прилюдно на рыночной площади Кадифара.
Но здесь-то этот номер не пройдёт! От Аль-Джуды сюда морем не меньше трёх недель пути, по суше препятствием стоит Амварсовый лес с его мутными о’кхан, которые просто так никого не пропускают. А Крепость Утренней Зари, что стоит на сотню миль южнее, не отрядит большой отряд на помощь купеческой столице Империи просто потому, что нет там такого отряда! Значит, наконец-то выпали нужные кости, сама Судьба распорядилась нынче в их сторону.
Очередной огненный куль полетел в сторону зубчатых стен под вопли и улюлюканье удалых разбойников. Расчёт катапульты обернулся к нему, ожидая поощрения, Умбар-Заноза только благосклонно кивнул. Радоваться будете, парни, подумалось ему, когда опустится подъёмный мост, и мы ступим на брусчатку мостовых Яксильти. Вот тогда к услугам вашим будут и сундуки толстопузых купчишек, и их заплывшие от сытной жизни жёнушки, и смазливые дочки-белошвейки… А пока пашите, разбойнички, война — труд тяжкий.
Умбар наклонился и достал из котомки бутыль тёмного стекла, в которой плескалось крепкое иблисское… Глотнул знатно, утёрся рукавом кафтана, смачно рыгнул. Развязал и снял с головы повязку, вытер голую, как коленка, макушку… Каракатицу вам в глотку, ругнулся про себя пират. Жарища-то какая! А ещё только середина лета…
В этот момент один из стоящих рядом с ним пиратов оглянулся, и его лицо исказила гримаса ужаса! Он заорал палубное непотребство и, тыча пальцем куда-то за спину Умбару, развернулся и помчался вниз по склону холма.
Заноза почувствовал, как по спине его катится липкий холодный пот. Тем более, что остальные его помощники и боцманы тоже увидели нечто и, вопя что-то типа «спасайся, кто может!» понеслись вослед первому паникёр   у. Умбар медленно обернулся — и обомлел…

Ньято ударил своего шум-ва пятками и потащил из-за спины широкий клинок, примеру вожака последовали остальные харахарамы. Лавина неслась прямо на оборудованные позиции пиратов, не ожидавших удара со стороны Амварсового леса. Харахарам почувствовал, как голова наливается свинцовой тяжестью, как рука при этом становится продолжением клинка… Он ещё успел ощутить горячий поток, исходящий откуда-то из-под седла, словно бы из недр самой земли… И тут его шум-ва подмял под себя первого пирата!

Армия Ан-Надии разворачивалась в боевые порядки во всю ширину фронта. Уже конники Мирана, приопустив смертельно-острые пики, изготовились пустить коней убийственной рысью… Немногочисленные порядки дружины Белояра сомкнули щиты и сделали первые шаги навстречу схватке… Воины Иблиса взметнули над поредевшими минганами боевые стяги…
Но когда из самых глубин Амварсового леса вдруг раздался многоголосый вой, замерли все: пираты, которым шум-ва перегрызали глотки, а осатаневшие от столетнего заточения в иной Яви харахарамы сносили головы с плеч, дружинники, готовые снять богатую жатву с вражьего войска, армия Иблиса, защищавшая владения своего Императора…
Белояр огляделся: его сотники и десятники во все глаза глядели, как из-за деревьев по полю несётся на укрепления пиратов волна волков, рысей, медведей, смешно до нелепости вскидывающих задние лапы!
Это животное воинство сверху сопровождали соколы, сойки, сапсаны… неистребимое птичье воинство закрыло небо, и на поле боя стало прохладно.
Белояр подозвал Саедану.
— Что сие значит?
Она только улыбнулась.
— Это значит, княже, что у нас новые други! О’кхан пришли на подмогу Проклятому Роду. Они приняли их, князь! Они с нами!

Всё было закончено за считанные часы. От отрядов пиратов, что пытались взять на измор Яксильти, осталась кучка оборванцев. Их по-быстрому вздёрнули на ближайших тополях, не дав времени что-то высказать в своё оправдание.
Харахарамы прошлись частой гребёнкой по окружным лесам и добыли ещё несколько сот морских отщепенцев, которых Белояр приказал направить на восстановление города и ремонт крепостных стен. Годор взирал на его «причуды» с видимым изумлением, ибо до сей поры никому и в голову не приходило использовать поверженного врага в качестве рабочей силы при восстановлении им же и разрушенных крепостей.
Саедана подошла к князю, преклонила колено.
— Дозволь слово молвить, княже…
Белояр подхватил её под локотки, поднял, поставил странь  себя.
— Какие колени, Саедана? Токмо благодаря тебе и сущи  мы, всё воинство Старой Ладоги да Заповедной Криницы!
Она опустила  голову.
— Княже, прости, усомнилась… И не токмо одна я…
Рядом стали воины Криницы, охранители Саеданы.
Белояр вздохнул.
— Да напрочь мне не надобно это ваше возлюбие… Мы при рати, кажный дён супротив нас. Идём до города. Там и воздастся кажному по деянием его.

В Яксильти Белояра встречала делегация купцов. Сие глумливое сословие имело свои виды на освободителя вольного города. Но Белояр, наущенный своими братьями, пропускал всё говоримое промеж ушей. И токмо соизвелел:
— Отсель и по пору, каковую черту сам определю, не будет сношения славного города ништо по мо;рю, ништо земелею до особого княжеского соизволения. А таперитча хочу посмотрети, пошто положил столько люди, идя до сюда.
Голова купеческой Гильдии, солидного виду муж, провозгласил:
— Белояру, мужу славному, воину знатному, князю Сумеречных Земель, владыке харахарамов и иже с ними…
Белояр взъерепенился.
— Эй, не теребонькай словесами, потешный судья. Я не владыка харахарамов. И они — свободный Род. Хочешь с ними баять за это? Милости просим. Но о’кхан и харахарамы — един народ. На том стоит вера наша, и стоять будет. А не веришь — заходи через пару сотен годков…
Белояр остыл и склонил буйну головушку.
Годор рявкнул:
— По местам стоять! Всё только начинается…
И с этим никто не стал спорить.

Глава 6. Саедана

На чужой сторонушке рад своей воро;нушке.
Русская пословица


Годор покачал головой.
— Нету у меня понятия, брат, что творится на землях наших. До сель было вроде как понятно всё: есть Ан-Надия, есть Проклятые земли, вроде предгорий гор Семи Ветров. Есть заповедный лес Тысячи Глаз… Но теперь оказывается, что мы высвободили эти земли, отвоевали большой кровью. Своей и людей твоих. Но враг-то не истреблён? И что помешает завтра-послезавтра тому же Дугору, Беспечному Владыке, или Пожирателю Дух Охтун-Па снова заявиться к нам на раздел пирога? Мы лишили их части воинства, но тех же харахарамов за пределами нашего понимания осталось в достатке… Да и у Дугора полно аршей… Где искать их? Может, подскажешь, князь Сумеречных Пустошей?
Белояр исподлобья глянул на друга.
— Я? Подсказку кинуть? Окстись, брат… Это чей дом? Может, мой и моей дружины? Вы тут от века живы, а мы — пришлые. Мы всего-навсего приблудные, как мой Хранитель Рода. Пришли ниоткуда, уйдём в никуда. Моя дружина гибнет непонятно за чьи роды и дома. Я не могу уже им в глаза смотреть без оторопи. Мы оставили свои земли, капища, могилы отцев. Мы, думается, прокляты нашими Богами, ибо в землях этих надеяться приходится только на себя. И вот теперь, когда в последней сече я положил своих братьев, ты спрашиваешь у меня, князя без роду и племени, где искать ворогов твоих? — Белояр вдруг поднял голову и огляделся. — Но какова стихия, друже!
Они стояли на самой макушке мыса, что с юга ограждал бухту Яксильти. Где-то внизу, под их пятами, бесновался прибой. А впереди, куда не глянь, простиралось ослепительно-синее море.
Годор согласно кивнул.
— Да, князь. Море — прародина всего сущего. Сама необузданность. Есть в ней нечто от вашей, русской сути. Вы, русы, подобны морским приливам и отливам. Вас не остановить ни в любви, ни в ненависти. И с вами лучше дружить, я это сразу понял. Забирай к себе в дружину всех, кто приглянулся. Понимаю, не заменят они павших, тех, кто был тебе, по сути, братьями. Но Сонган, для примера, младшего своего брата, Лугана на том поле оставил. У Сакра тоже тьма соплеменников там осталась. Они пойдут за тобой, князь, хотя бы для того, чтобы отомстить. Павшие враги, как ты верно отметил, всего лишь игрушки в руках Владетелей, которые сами в тени остаются. И не будет мира в Ан-Надии, пока живы эти беспечные владыки и пожиратели душ.

Яксильти встретил освободителей вереницей пиров и разухабистых гуляний, который напомнили дружинникам Белояра широту родного гостеприимства. Купеческое сословие расщедрилось на новое оружие и сброю для освободителей, кузнецы города, славившиеся по всей Ан-Надии своим умением изготавливать лучшие в мире мечи и кольчуги, однако, были удивлены мастерством Тихомира, сумевшего из старых клинков дружинников выковать новые, острая грань которых способна была перерубать не то, что кованые гвозди, а пёрышко из подушек местных красавиц!
Городские таверны были открыты для воинов, которые, по большей части, не преминули воспользоваться столь щедрым гостеприимством: всем осточертела походная каша, хотелось хоть какого-то разнообразия, если уж не придётся ощутить в ближайшее время тепло родного очага.
Не отставала от приятелей и дружина Белояра, справившая достойную тризну по павшим товарищам и теперь изнывавшая в ожидании возможности поквитаться с теми, кто действительно повинен в их гибели. Кровь убиенных жаждала отмщения.

В один из вечеров, когда Белояр сиживал в одиночестве в своём шатре, в лагере, что раскинулся к Закату от городских стен, к нему вошла Саедана.
Князь был настолько углублён в свои розмыслы, что поначалу даже и не обратил на девушку внимания. Но после вскинулся, глянул заинтересованно.
— С какими вестями пришла, али как? — поинтересовался более для разговору, нежели по надобности.
— С вестями тоже? — улыбнулась Саедана.
— Говори.
— В войске уже усталость от роздыха, князь. Пора бы в дорогу. Не все долги оплачены, пора виру  за павших собирать. Иначе не упокоятся их души.
Белояр кивнул, купаясь в каких-то только ему ведомых мысля. Саедана терпеливо ждала ответа. Наконец он поднял голову.
— Виру, говоришь? Да какой вирой мерять потери? Нас сюда выступил десяток. Ещё три примкнули у Камня. Несколько десятков отправил с нами твой отец. Миран привёл с собой сотни конников и почти сотню аль-ларсийя… И где они все теперь? Где мои братья и сотоварищи? Кто их заменит? Пусть даже реки крови прольются в степи и лесах, но не воскресят они павших.
— Я понимаю…
— А что мне от понимания твоего, ежели я не уберёг своих дружинников? Вот вы князем меня кличете, а я даже не завоёвывал княжество своё, не мой сей титул.
Саедана присела напротив него на скамью, не дожидаясь приглашения.
— Это как раз поправимо, Белояр. У тебя есть возможность не просто утвердить свой княжеский чин, но и добить врага.
Князь медленно поднял на неё глаза, в которых отчётливо читалась нечаянная надежда.
— Как? Откуда ведаешь?
Саедана вздохнула.
— История давняя и долгая, княже. Готов выслушать?
— Говори, — твёрдо ответствовал Белояр.
— Тогда слушай…

И Саедана поведала ему то, что некогда рассказывала ей мать. Родом она действительно была из поляниц, отважных женщин-воительниц, даже, скажем так, последних из них. Поляницы, как говорилось в сказаниях, не просто посвящали свою жизнь делу ратному, были они алчны до знаний. И однажды в своём походе набрели на странное племя, которое умело говорить с животными и птицами.
Непростые то были люди, нелюдимы и недоверчивы. И было, отчего. Некогда на этот вельми многочисленный народ напали кочевники, те ещё, что до половцев, и вырезали почти весь род. Эти лесовики были народом миролюбивым, жили в добром соседстве с лесами и полями окрестными, и когда на них налетела Орда, не сумели сразу себя защитить, хотя их рухи, друзья-животные, вполне могли бы разорвать в клочья всех нападавших.
Знание, увы, приходит к нам зачастую или поздно или после многократно пролитой крови. Племя это ушло глубоко в леса, но поляницы отыскали их и предложили защиту и помощь, ибо понимали, как много может сделать для своего Рода тот, кто живёт в дружбе с диким зверьём.
Лесовики поблагодарили отважных женщин за отзывчивость и попросили только об одном одолжении: найти и привести к ним некоего волхва, который поможет им обрести покой в другом месте. Поляницы пообещали и, вдосталь разбавив свою кровь свежей, отправились по домам, а заодно разослали лазутчиков окрест искать того самого волхва.
На всё ушло много не то что дён — лет, уже народились среди них девочки, умеющие говорить со зверями, видеть глазами птиц… мало их было, но лиха беда — начало… И однажды в одном из отдалённых селений разведчицы поляниц встретили древнего волхва, который согласился отвести племя лесовиков туда, куда они пожелают.
Не знали поляницы, что речь идёт не об отдалённых лесах, а о совершенно другой Яви. Зато это прекрасно было ведомо и самим лесовикам, и тому волхву. Когда он пришёл в стойбище лесовиков, то сразу стал говорить с старейшим. Одна из поляниц присутствовала при беседе. Она-то и проведала, что есть такая дверь в иные Яви, где живут совсем другие народы… Она видела, как волхв мановением посоха начертал в воздухе огромный Путь, куда и направились лесовики со всеми своими семействами, скарбом и скотиной… А когда последний из них исчез по ту сторону Пути, волхв оборотился к полянице и коснулся её лба своим посохом. Сказал:
— Отныне ты — Хранительница этого Пути. Знание сие будет передаваться в твоём Роду по женской линии. Этот народ ушёл не в лучшее Будущее, непросто им там предстоит. Твои потомки помогут им там. Когда время придёт.

— Той поляницей была моя бабушка, — склонила голову Саедана. — Прости, князь, что сразу не поведала. Да ты б и не поверил, али скажешь — не так?
— Так. Всё так, — Белояр поднялся, подошёл к девушке, обнял её голову. — Прозвучало бы сказкой, согласен. Но, вестимо, это не вся истина? Ты же сказала, что ведаешь, где мы встретим истинных врагов?
Саедана кивнула.
— Да, князь. Вот ты сказывал недавно, что княжишь без правды. Не достоин тех земель, что под тебя молва прописала.
— Было такое. Так и мыслю, — набычился Белояр. Саедана рассмеялась, мех её раскатился по палатке серебристыми колокольчиками столь радостно, что суровый князь враз улыбнулся.
— А никогда ты мыслью не задавался, отчего столь пусты Сумеречные Пустоши?
Белояр опешил. Некоторое время взирал на собеседницу, глубоко задумавшись. Потом размеренно сказал:
— Я правильно догадался, женщина?
— Да, мой князь. Народ лесовиков здесь называют о’кхан. И живут они почти на границе Сумеречных Пустошей. Только холмы Плачущей Зари отделают их от тех земель. Именно там и произойдёт битва с владыками и их армией. Это не мои розмыслы, во мне заговорили голоса моих предков. А ещё они мне подсказывают, что неспроста оказался ты в этой Яви. Здесь будет решаться будущее твоего Рода. И не токмо тебе его решать. Придёт ещё витязь, поверь, и встанет с тобой меч в меч. И вместе вам крепить Род. так мне говорят предки.
Саедана поднялась, бросила на потрясённого князя лукавый взгляд.
— Думается, довольно тебе на сегодня, ещё придётся осмысливать сказанное. Но главное ты уяснил: путь держать нужно на Пустоши.
Князь рассмеялся.
— Это дело мгновения. Один взмах меча…
Саедана предостерегающе подняла руку, заметив, что Белояр потянулся к ножнам.
— Не торопись, князь. Путь не открывается так споро. Много сил это отнимает, не получится у тебя сейчас. Не оконфузься перед дружиной. Много чего должно враз сложиться, чтобы вот так, мановением руки суметь разрывать расстояния. Береги это умение до поры, когда оно действительно пригодится. А пока и без чародейства обойдёмся. Через пару дён дашь приказ сбираться в поход. Вот и вся недолга;. А уж мы не подведём, князь Белояр. Принесём тебе на мече твоё княжество.

Орислав ехал подле Белояра и внимательно рассматривал идущие мимо них ряды мечников и копейщиков. Колыхались над головами воинов родовые стяги, неспешно двигались по обочинам колонны громадные рухи лесовиков, таинственных о’кхан. Сами они не являлись пред очи воителя, но Белояр, памятуя рассказанное Саеданой, не смел упрекать их в том. Обиженный Властителями народ долго ещё будет нянчиться со своей болью. Такое быстро не проходит. Но он был рад, что при войске присутствуют их рухи.
Поначалу ратники сторожились громадных животных. Вестимо, что волк или рысь — смертельная опаска одинокому охотнику в диких лесах. Но постепенно люди и звери свыклись со столь необычным соседством, и рыси, к примеру, ворковали, что твой кот на печи, когда кто-нибудь из воинов рисковал почесать их за ушком или под нижней, украшенной богатыми клыками челюстью. А волки жались, что твои дворовые псы, к ногам заигрывающих с ними дружинников.
Сороки и соколы ели с ладоней, а один бер до того распоясался, что принялся воровать мёд из войскового котла! За что и был наказан отлупом по громадной заднице деревянной лопатой под всеобщий хохот. Понурый мишка рванул было до леса, но был перехвачен Саеданой и апосля некоего долгого разговора уха в ухо смирился и теперь следовал недалече от самого Белояра.
Орислав, казалось, всё время чего-то ожидал, что не ускользнуло от внимания князя.
— Почём кручинишься? — небрежно бросил князь Хранителю, словно бы и невпопад. Тот встряхнулся, повёл головой, разминая шею.
— Да всё о том же, князь. Понимаю так, что непростая беседа с Саеданой у тебя была…
Белояр хохотнул.
— Пусть даже так. Тебе-то что да того?
Орислав тоже усмехнулся.
— Как бы и ничего. Но осмелюсь напомнить тебе, что приставлен к воинству Криницы как Хранитель Рода.
— И?
— Да ничего, собственно. Ведается мне, что слегка расслабила тебя победа, хоть и далась она богатой кровушкой.
Белояр насторожился. Орислав продолжил.
— Вижу, что мы идём на Север, в Сумеречные Пустоши. Местные бают, там нет никого, однако ты уверен в противоположном. Не кривись, я — тоже. В Пустошах наш главный бой. Но хотелось бы, чтобы был к нему готовым. Ибо битва та будет не просто меч в меч, а Явь в Явь. Этого тебе Саедана, уверен, не говорили, ибо не ведала сего. А ты готов к такой битве?
Белояр насторожился.
— Знаешь, Пришлый, мне за этот поход пришлось столько повидать… Мёртвые деревни, странные амулеты из змеек, темники и бродники, люди, говорящие с животными и смотрящие их глазами, зачарованные Роды… Как ты считаешь, вдосталь мне али ещё чего Судьба уготовила?
Орислав рассмеялся.
— Да уж, Белояр, ежели с этой стороны глянуть… Дальше некуда.
— Так вот и я о том же. А тут ты со своими опасками.
И в этот момент из головы колонны раздалось раскатистое: «Вороги!»

Ворогов, супротив сложившегося обыкновения, не было. Поперёк тракта стояла едва сотни оборванных, измождённых вояк в потрёпанных доспехах. Орислав с Белояром подъехали к ним, спешились и встали насупротив.
— Кто таковы? Каких будете? — в лоб поинтересовался князь. Из рядов оборванцев выступил знатного росту детина и произнёс:
— Твоих мы, десятник… Из Старой Ладоги. На помощь к тебе воевода княжеский послал, да заблукали мы. Было нас три сотни, эвона сколько добралось…
Белояр бросился к говорившему, приобнял его за плечи, вгляделся в глаза.
— Разрази меня Перун, братия, сколь же вы до меня добирались?
Говоривший, сущий и по званию главным, смущаясь, ответствовал:
— Долго, десятник… Да уже и сотником стать успел, и даже князем… Вести быстрее твоей славы летят! После Криницы мы свернули на Полудень, да нарвались на разъезды конницы хазарской, испытали сечу превелику…. Хазаринов разбили, но и своих положили немеряно. И тут вдруг Даждьбог померк, и оказались мы вдруг в иной местности, нам неведомой. Где и блукаем уже почитай днёв тридцать-сорок, со счёту уж сбились.
Белояр обнял воина, поворотился к своему войску:
— Вот она, сила земли-матери! Прислали боги своих на подмогу! Как тебя звать-величать, витязь?
Громила смутился.
— Умир, княже…
— Умир, — будто попробовал незнакомое имя на вкус Белояр. — Умир… Глас родины, запах хлеба… Орислав, определи ему место в порядках, русичи с нами опять, силушку боги нам сниспослали за ради подмоги. Значит, в Пустошах прибыло нашего, Хранитель.
Он наклонился к уху Орислава.
— Токмо скажи, друг, есть ли промеж них тот, кого ждёшь?
Орислав нахмурился.
— Нет, княже. Чисты они в помыслах и деяниях, но нет в них Посланника.
— Жаль, — пробормотал Белояр и отвернулся.

Холмы Плачущей Зари армия переходила в дождь. Он зарядил неожиданно, с утра ничего не предвещало перемены погоды, а уже к полудню небо заволокли серые тучи, и на землю они обрушили водопады воды.
Сначала лило, как из ведра, потом водопады иссякли, превратившись в нудный, моросящий кисель. Поперву дождь стал воинам в сладость, охладив даже самые буйные головушки. Но постепенно земля раскисла, идти стало невмоготу, ноги вязли в дорожной грязи, телеги постоянно застревали, и приходилось выталкивать их из очередной каши всем миром.
В конце концов князь приказал становиться на ночь, не дожидаясь заката: не мог он больше смотреть на мучения своих воинов. Войско восприняло приказ с воодушевлением, палатки поставили быстро, и скоро над лагерем потянулся аромат походной каши…
Белояр удалился в свой шатёр, сбросил вымокшую до нитки одежду, переоделся в сухое и улёгся передохнуть под тёплым шерстяным плащом. Капли тарабанили по натянутому пологу, в стороне шумели ветви деревьев, гомонил лагерь, и хотелось забыться напрочь, оставив там, за тонкой тканью палатки, все заботы и тревоги. И вдруг замыслилось князю, кого же ждёт Хранитель ему в помощь перед главной битвой. А что таковая сбудется, Белояру даже и не приходили сомнения. Он вспоминал, как всё начиналось, как всё казалось простым и понятным… Как Милован раскладывал ему всё по полочкам, объясняя кажную мелочь. Как дошли до Криницы, одолевали Зверя, смеялись над причудами Волчка на стоянках, удивлялись привычкам и обычаям хазар.
И вдруг такое случилось, что расскажи кому — не поверят. Харахарамы с их шум-ва, оказавшиеся в конечном итоге пусть и не роднёй, но все же своими, братьями-славянами. А вот жители Иблиса, как не крути, всё-таки иной крови. А ещё таинственный народ о’кхан, породнившийся с дикой природой.
Колдуны, чародеи, воители и знахари… Чего только не привиделось на долгом пути! И вот грядёт, как уверяет поляница Саедана, самая главная битва. И встретится на пути ещё некто, от кого зависит её исход.
Князь терпеть не мог ставить себя в зависимость от посторонних, как ему казалось, влияний. Одно дело, когда всё решается добрым клинком и твёрдой рукой. Но совсем иной проворот, когда приходится полагаться на волю случая или на таинственного пришельца. Их итак в достатке. Один Орислав чего стоит. Да и Саедана, как оказалось, не слабого десятка, за ней поколения женщин-воительниц. Люди, перемещающиеся промеж Явями, как ящерки среди камней.
Явь, Навь и Правь… До сей поры мир был просто устроен. Человек рождался, топтал мать-землю, оставлял после себя потомство и уходил в Навь с чистой совестью. Или с нечистой, если не свезло. А тут вдруг оказывается, что люди могут играть с реальностями, как рыночный дурачок — фантиками! Захотел — и явился мир с замками и крепостями, пиратами и волшебными животными, которые могут понимать язык человеческий. А Орислав ещё заикнулся как-то, что и это не предел, владыки-то местные живут в совершенно иной Яви, и их придётся выковыривать оттуда, как занозу из-под лопатки! Эвона как… Знал бы, куда судьбина занесёт, в век бы не пошёл. Или пошёл?
Белояр задумался. А действительно, знай он весь этот расклад, дал бы согласие воеводе идти с отрядом в неизвестность? Хотя, когда выступал с десятком, про неизвестность и слова не молвили. Пробегись-ка, мол, по деревушкам да разузнай, куда люди пропадают. А там и началось: бродники, пришлые, темники… В общем, чертовщина. Но зато теперь у него своё войско, славная дружина, прекрасно обученная, слаженная и готовая за него и в огонь, и в воду!
На этом месте глаза Белояра наконец смежились, и он заснул лёгким крепким сном.
Снилась ему поначалу Заповедная Криница, что стоит на закате, сверкая крышами, крытыми свежим тёсом, и люд работный идёт по улицам, покрытым деревянными мостками. Возы с сеном въезжают в городские врата, стража блюдёт порядок на площадях, ребятёнки бегают от двора к двору…
И вдруг привиделось князю, как стали чернеть крыши, стал тёс старым, полуобвалившимся… Крыши зазияли дырами, покосились городские врата, растрескались окованные потемневшей от времени медью доски створок. Запустение и смерть возобладали на улицах некогда весёлого города. И ещё увидал Белояр себя, бредущего в исподнем по главной улице Кринице, а в руках у него…
Белояр вскинулся, просыпаясь… Дико огляделся. Темно было в палатке. Темно и холодно. Дождь стих за пологом, умолкли и голоса у костров. Войско угомонилось и отправилось ко сну. Белояр со страхом разжал сцепленный до судорог кулак: в нём оказался зажат его Чертог, который помог выиграть страшную битву и призвать на помощь о’кхан.
Белояр осторожно выбрался из палатки, нацепил Чертог на шею, огляделся. Лагерь спал. Князь, осторожно ступая, двинулся к близкому лесу. Он словно бы знал, что его ожидает за первыми деревьями. Шёл медленно, но уверенно. Не было в душе страха. Вот за спиной остались посты внешнего кольца стражи. Часовые недоумённо глянули в спину князю, даже не облачённому в кольчугу, но ничего не сказали. После последней сечи доверие к нему было почти мистическим, на грани боготворения.
Белояр шёл к лесу, ступая по мокрой траве, отводя редкие лапы мохнатых елей. Полная луна освещала путь, играла блёстками на капельках дождя, падавших на неприкрытую рубахой княжескую грудь. Наконец князь ступил на поляну, которую обступали если и не вековые, то уж очень старые ели. Огляделся и услышал знакомый голос:
— Вот и пришла твоя пора, князь… Заждался уж я.
И из длинной тени ближайшей ели выступил волхв Милован.

Глава 7. Конец — это только начало…

Любите и берегите их.
Если живы, скажите им.
Если их уже нет — вспомните.
И плачьте о них.
Без авторства

Багровое светило скатывалось к кромке далёких холмов, когда старый волхв Милован закончил свой рассказ о своём путешествии ко двору императора Ан-Надии, о том, как прознав про назревающую битву, старался успеть к войску, чтобы помочь силой своей да разумом. Как не успел, как оплакивал павших.
Белояр слушал его вполуха. Ещё не стихла боль по потерянным товарищам, ещё не угомонилась ярость недавнего боя.
Они сидели на колодах возле палатки Белояра. Чуть поодаль пригорюнился Вольга, который вместе с волхвом только-только добрался до своей дружины, и теперь старый воевода не мог простить себе, что пропустил, возможно, главное сражение в своей жизни. Успокаивал он себя лишь тем, что, судя по настроению в войске, предстоит нечто не менее эпохальное. Он помнил аршей, а сейчас уже насмотрелся и на харахарамов с шум-ва, о’кхан  с их удивительными зверями, наслушался рассказом Волчка с его приятелями, и всё равно не мог представить, какую новую пакость могут подготовить местные колдуны. А что они постараются напакостить от всей широты своего колдовского естества, Вольга не сомневался.
Белояр окликнул его:
— Пошто кручинишься, вой? Не томи себя, браней на твой век хватит, поверь. Милован, к примеру, в этом и не сомневается. Ждал я, правда, что ты, волхв, из Аль-Джуды приволокёшь сюда самого Императора, пусть посмотрит на тор, что вершится на просторах его страны. А то он со своими визирями да советниками там рассуждает о высоком, а Годор со товарищи да мы, сирые, за него кровушку проливаем.
Милован усмехнулся.
— Богу — богово, как говорится. Пахарь пашет, вой воюет. Хуже, когда всё слагается наоборот. Вот только скажите мне, многоопытные в своём ратном деле мужи, когда этот ваш Беспечный Владыка на битву заявится? Что мыслите по сему поводу?
Белояр и сам задавал себе этот вопрос. С одной стороны, воинству требовался серьёзный отдых. Рать зияла потерями, нужно было бреши подлатать, слаживание в новых порядках отрабатывать. А с другой, именно сейчас, на азарте от такой победы, его армия вполне могла бы и выступить супротив аршей. Примерно так он и заявил Миловану.
— Видится мне, не станет Дугор тянуть, он тоже понимает, что если вдруг соберутся здесь, на Сумеречных Пустошах воинства из самых дальних пределов Ан-Надии, то сложится такая армия, которая уж точно окажется ему не по зубам. Не зря же он не рисковал дальше Иблиса соваться? И Годор регулярно держал его в острастке, не давал в волю покуролесить на Севере.
Милован задумчиво кивнул, некоторое время размышлял, погрузившись в глубокое молчание, потом неожиданно спросил:
— Я спрошу тебя, коли уж ты сам не торопишься завести этот разговор. Есть ведь что-то, что гнетёт тебя, не даёт покоя? Так?
Белояр вздохнул, глянул волхву прямо в глаза.
— Есть, Милован, есть, как не быть…
Он кивнул Вольге.
— Оставь нас наедине, воин. После с тобой переговорим.
Когда Вольга послушно отошёл, Белояр ещё раз огляделся по сторонам, проверяя, нет ли поодаль посторонних ушей, и только после этого склонился поближе к уху волхва:
— Сны.
Милован спокойно кивнул, будто бы был готов к вопросу.
— Сны. Про то мне ведомо. И про Криницу порушенную, и про воев погибших. Не истина это, как возможно помыслить, а сие видение, что Боги тебе дают в понимание, что содеется, ежели ты сечу сию проиграешь. Многое Богами на сие поставлено, многое от исхода битвы зависит.
Белояр потупился, сурово размышляя. Потом поднял глаза на волхва.
— На кого мне надеяться, Милован?  Многих с собою привёл, растерял многих. Даже Хранитель Рода моего, Орислав, запропал куда-то сие дни…
Милован приподнял брови.
— Орислав? Странно прозвучит, но не видим он мне в этой Яви…
Усмехнулся и Белояр.
— Ещё один изменник делу нашему?
Волхв опять помолчал, прислушиваясь к себе. Потом покачал тяжёлой головой в отрицании.
— Нет. В нём греха не чую. А ты?
Белояр вздохнул.
— Столь же и я. Но слепо ли при таком замесе себе, убогому, верить?
— А ежели себя в суе изменником прокликать, поможет сие делу общему?
— Вот и я про сие же, — развёл Милован руками. — Изготовляйся к брани, остальное само ляжет.

— Спасибо, Милован. Просто я никогда ранее не видел столько снов. На походе, сам знаешь, сон без сновидений — лучший друг воина.
Белояр поднялся с колоды и одёрнул рубаху.
— Пройдусь по лагерю, караулы проверю. Для сна рановато, а занять себя чем-нить нужно.
Он пошёл прочь, а волхв ещё долго смотрел ему вслед, размышляя о своём.

Дугор привёл войско на рассвете третьего дня стояния в Пустошах. Было это явление обставлено впечатляюще. Сначала на горизонте возникло призрачное сияние, словно бы от нагретой земли поднимались к небу потоки тёплого воздуха. Потом это марево рассеялось, и взгляду людей открылись словно уходящие в бесконечность чёрные ряды аршей, восседающих на спинах своих отвратительных «жаб».
Вольга подъехал к Годору с Белояром, рассматривающим вражье воинство с холодным интересом.
— Их много, — буркнул воевода.
— Очень много, — кивнул Белояр.
— Как думаешь биться?
Белояр пожал плечами.
— Пока не ведаю. Одно вестимо: их нужно рассечь пополам и разбивать по отдельности каждый отряд.
Годор погладил бороду.
— Рассечь могут харахарамы, их шум-ва отлично приспособлены именно для такой тактики…
— А о’кхан с их рухами мы отправим в обход ошую и одесную схватки. Пусть заходит в тыл и бьют неожиданно, их засады, — подхватил Белояр. Лицо его просветлело. — Дружина моя к битве в чистом поле мало приспособлена, сам  видел. Но зато остатки конницы Мирана при поддержке твоих, Годор, всадников вполне могут опрокинуть первые ряды этих тварей.
Годор кивнул и добавил:
— А ты будешь их добивать, у Иблиса у твоих ратников это отлично выходило.
Белояр усмехнулся:
— Когда они будут биться, как мыслишь?
Годор помолчал, потом произнёс:
— Пойду-ка я войско строить.
И он отправился к лагерю, из которого ужа начинали выходить воины.
— А он прав, — пробормотал Вольга. — Они даже лагерем становиться с дороги не собираются. Сейчас наскоро отдохнут, и начнётся потеха…

Арши, конечно, были весьма многочисленны, и будь на их месте в таком количестве иные армии, Годор никогда не вышел бы супротив них в чистое поле. Но это всё-таки были арши… Пока они стояли неподвижно, их ряды были ровны и стройны. Но стоило им стронуться с места…
Именно на это и рассчитывал Белояр, когда рассказывал владыке Иблиса свой план атаки. Предполагалось, что привычная к атаке в строгом порядке конница хазар разорвёт эту массу, а там уж привычные к пешей схватке дружинными довершат разгром. Примерно так всё и вышло, но всё-таки их было слишком мало…

Миран наклонил длинную пику и направил её прямо под нижний обрез доспеха здоровенного арша, нёсшегося ему навстречу. Удар закованного в броню всадника, сидящего на покрытой кольчужной попоне кобыле был настолько страшен, что пика не просто пробила врага насквозь, а выбила его из седла!
С истошным воплем арш покатился по земле, прямо под копыта конницы хазар, под ударами которых то тут, то там падали первые противники. Но в какой-то момент, когда пики были сломаны и брошены наземь, а всадники выхватили свои  тонкие сабли, Мирану показалось, что они завязнут в этом чёрном месиве жабьих харь, продвижение вперёд почти остановилось, а всадник становится в такой ситуации очень уязвимым.
Срезав длинным скользящим ударом неосторожно подвернувшегося под клинок арша, хазарин перекинул из-за спины круглый щит, и теперь рубка пошла по-настоящему.
Справа и слева его товарищи сосредоточенно отражали выпады врагов, но и сами время от времени ссаживали кого-нибудь с седла. Через какое-то время Миран вдруг заметил, что они словно бы остановились, а арши как бы не ослабили напор… Да, их действительно было многовато, но зато они были поразительно бестолковы, видимо их Создатель — Беспечный Владыка — сэкономил на мозгах, сосредоточившись исключительно на мускулах. Они пёрли напропалую и, казалось, даже не замечали, как хазарская конница прореживает их ряды, как крестьянин грядку с морковью или репкой.
Миран вошёл в ритм боя, и теперь старался, чтобы спину ему постоянно прикрывал кто-нибудь из его всадников, в свою очередь хазарин не давал зайти в тыл своим особо азартным воинам. Рука налилась свинцом, сабля казалась уже неподъёмной, а врагам всё не было конца…
«Где же о’кхан?» — успел ещё подумать он, а потом арши полезли особенно густо…

Увидав, что конница хазар разрубила войско аршей на две неравные половины (ну, уж так получилось), Белояр махнул мечом, давая команду своим дружинникам и воинам Криницы.
Ратники сдвинули шиты и стеной пошли в самую гущу схватки. Милован ещё успел бросить Белояру:
— Не лезь в драку, очертя голову… Ты должен выжить.
— Это уж как получится, — процедил сквозь зубы князь, а дальше уже было некогда болтать.

На исходе первого часа бойни вдруг стало понятно, что войско Белояра оказывается в окружении… Всё ж таки их было отчаянно мало. О’кхан не появлялись, а враг плотным кольцом окружал малочисленное войско Белояра. Рядом падали соратники, гибли союзники и Белояр, на миг отвратившись от сечи, бросил Мирану, конники которого уже понесли громадные потери после отчаянного прорыва.
— Брат хазарин, не удалось нам замысленное. Предлагаю сберечь волхва и Саедану, поставим их в центре брани, пусти часть своих всадников посолонь, остальных противусолонь … Пусть прикроют, насколько сдюжат, дорогих нам… наше дело бранное, незачем им страдать.
— А коль скоро мы сляжем? — насупился Миран. — Врагу достанутся?
Белояр потупился.
— На то воля божья. В незащищённом стойбище всё одно поруганию преданы будут.
Миран кивнул.
— Да будет так.

Белояр рубился в первых рядах, спину ему прикрывал здоровяк Тихомир, раскроивший своим громадным молотом уже не одну особо буйную чёрную головушку. Одесную орудовал мечом Волчок, чуть поодаль разминался соскучившийся по доброй сече воевода Вольга. Радосвета прикрывал Падун, накануне сечи Белояр особо наказал ему присматривать за несносным мальчишкой.
В момент, когда накал битвы слегка спал, князь оглянулся и увидел волхва, стоящего за их спинами. Саедану Милован держал подле себя, хотя та была в сброе и, судя по всему, порывалась принять участие в битве. Белояр вздохнул с облегчением: одной заботой меньше…
И в этот момент Беспечный Владыка нанёс свой удар…

Казалось, что небо рухнуло на землю, такой раздался грохот! В небесах, прямо над местом схватки, возник чёрный смерч, который стал вращаться всё быстрее и быстрее, его длинный конец потянулся к земле, захватывая по дороге всё: чахлые кусты, пожухлую на жаре траву, людей живых и мёртвых, даже лошадей вместе со всадниками.
Смерч не выбирал, кто перед ним — арш или человек, свой или чужой… Он загребал всех в свою утробу, а становилось понятно, что Беспечному Владыке нужна победа любой ценой. Даже ценой собственного войска.
Белояр растерянно смотрел, как чёрная смерть приближается к нему, не представляя, что делать в такой ситуации и понимая, что ему не сбежать и не выжить…
Он ещё успел расслышать, как кто-то, подскочив к нему, проорал, стремясь перекричать вой бури:
— Беги, князь… Ты должен жить…
А дальше страшный удар поверг его оземь, грудину сдавила жестокая боль, и Белояр вдруг увидел себя лежащим на волглой от крови траве. Громадный арш занёс над ним чёрный меч…

— Здрав будь, дядя Белояр, — раздалось вдруг над его головой, и арш исчез, рассечённый пополам длинным сияющим мечом.
Сильная рука вздёрнула его, поставила на ноги. Битва кипела, но пока ещё гибнущие конники Мирана отшивали его от кольца наседающих врагов.
— Кто ты? — выдохнул Белояр. Воин, спасший его, отбросил громадный алый щит, утёр пот со лба.
— Некогда баить. Михаилом нарекла мамаша. Зови Предков, княже, а я от Потомков вспомоществование окажу.
— Но… Как?
— А Чертог тебе на што? — заорал Михаил, срубая очередную непутёвую аршью главу.
Белояр сунул руку за пазуху, сжал сияющий боевым светом Чертог с наивозможнейшей силою.
И Мир пропал. Явь растворилась за пределами сознания. Полыхнул белый свет, из которого, плечо к плечу, выдвинулись ряды воинов. В сброе, со щитами и при мечах, в шеломах, надвинутых на насупленные лики…
Враз взметнулись клинки, в шаг ударили… И вой ужаса пронёсся над полем великой сечи.

— Ты всё-таки пришёл, Орислав выполнил свою миссию, — пробормотал Белояр, которому Саедана перевязывала чистыми тряпицами иссечённое плечо. — Один ишь вопрос: кто ты?
Михаил без сил откинулся на спину, глянул в высокое небо, простёршее свои облака над полем битвы…
— Я из далёкого омута в Реке Времени. Твой дальний потомок… Благодаря тебе… нам… Род сохранён. Будем жить!

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ


 ЭПИЛОГ

Это сражение обошлось им дорого. От воинства Иблиса осталось только горстка бойцов, правда, Годор уцелел, отделавшись основательным ударом по голове аршьей палицей.
Дружина и хазаре выстояли, но славный Миран полёг в той отчаянной атаке. Радосвет умудрился-таки даже под приглядом сурового Падуна заполучить ранение в левую руку. Впрочем, без царапин не остался никто, кроме Михаила, который дрался с одержимостью снежного барса, оставив после себя десятки, если не сотни, поверженных врагов.
Теперь он стоял рядом с Белояром и рядами Предков, взирал на усеянное телами поле брани.
— Я не мог прийти ранее, — словно извиняясь произнёс он. — Это очень непросто: путешествовать между Явями и Временами. Должно многое сложиться, чтобы открылся проход.
Белояр, слушавший всё это в полном смятении чувств, наконец смог вставить слово:
— Что ж это получается? Нами играли все, кому не лень? Тобой, мной, ими?
Милован горько усмехнулся.
— Нами играют Боги, князь. А мы всего лишь инструмент в их искусных пальцах. Что ж поделать, если инструмент иногда несовершенен?
Михаил посмотрел на высокое, ослепительно-голубое глубокое небо и произнёс:
— Совершенен, несовершенен… Какая разница? Мы сберегли Род человеческий, а это — главное. А глядишь, и продлим род княжеский в нужном нам направлении…
И он хитро подмигнул скромно потупившейся в стороне Саедане.

ИНТЕРЛЮДИЯ

Их было двое, и они понимали друг друга без лишних слов. Попивали себе эль в придорожной таверне и смотрели, как пара лихих людей из Девоншира в компании разнузданных красоток бахвалятся своими выходками, презирая местного шерифа.
— Тогда мы смогли это сделать, — Михаил отхлебнул добрый глоток пенного зелья. — Нам свезло, оскопили мы то вороньё. Думаешь, сим всё и завершится?
Собеседник только ухмыльнулся, глядя на пьяные рожи разошедшихся забулдыг-бриттов.
— А ты как думаешь?
Он тяжело поднялся, отработанным движением доставая добрый кинжал, откованный мастерами Заповедной Криницы.
— Это, брат Михаил, токмо отправная точка. Белояр, вестимо, душа чистая, светлая, как ни глянь. И Хранителем Рода станет, спорить тут даже невместно. Но сколь же ещё падали притаилось в иных пределах?
И Пришлый, более вестимый в дальних пределах под диким здесь славянским именем Орислав, широким замахом пересёк первому балагуру поросшую жёсткой щетиной тощую глотку.

КОНЕЦ