6-10 МАЯ

МЕСЯЦЕСЛОВ "ПОСОЛОНЬ"

Том 1.
ВЕСНА.

6  МАЯ

Сегодня, 6 мая, православная церковь почитает память Георгия Победоносца. На Руси его величали Юрием или Егорием Храбрым. Великомученик Георгий был молодым талантливым военачальником.
До своей кончины святой сотворил много чудес и добрых дел, однако одним из самых известных посмертных чудес святого Георгия является уничтожение чудовищного («огненного») змея в Бейруте, благодаря чему была спасена царская дочь, а местные жители обратились в христианство. Это событие чаще всего изображалось, да и сейчас изображается на иконах, отчасти поэтому оно стало широко известно в народе. Святого Георгия называют ещё и Змееборцем и Христолюбивым воином.
*
А в народе эта дата получила название ЮРЬЕВ ДЕНЬ, ЕГОРЬЕВ ДЕНЬ, ЕГОРИЙ ВЕШНИЙ. Юрий и Егорий – имена, разницы которых наши предки не замечали. А вообще-то они отмечали  два Егория, об этом свидетельствует и пословица: «На Руси два Егория: один холодный (9 декабря), другой голодный (6 мая)». А ведь и правда, в это время крестьянин затягивал поясок потуже: заготовленные с осени запасы подъелись, амбары, подвалы опустели, а где взять ранней весной себе провианту, скотине корму? Пока пополнить запасы нечем.
Празднование Юрия Вешнего установилось ещё в ранние христианские времена. Из школьных учебников помним и мы, что в русском народном календаре существовал Юрьев день (когда крепостные могли уйти от своих хозяев, помните из учебников по истории?). Так это и есть Юрий Вешний, он же Егорий «голодный». Кстати, у южных славян Юрьев день вместе с Дмитриевым (8 ноября), делил год на два полугодия: «Юрьевское» и «Дмитровское».
Считая Юрия Вешнего днём наступления настоящего весеннего тепла, крестьяне говорили: «Юрий на порог весну приволок» или «Пришёл Егорий, и весне не уйти». По народным представлениям, Егорий «зачинал» весну, «отмыкал землю, выпуская на белый свет росу», выгоняя из-под спуда траву зелёную, давая силу всходам. Предки наши верили, что Егорий способствует весеннему очищению и обновлению природы.
Приведу лишь пару пословиц, подтверждающих вышесказанное: «Егорий Храбрый – зиме враг лютый», «Егорий – с теплом (летом, росой, водой), а Никола – с травой (с кормом).
Примечали, конечно, крестьяне и  какая стоит на Юрия Вешнего погода:
"Если дождливо – сыта будет скотина, а вот гречиха в рост при такой сырости, хоть что с ней делай, -- не пойдёт".
"Коли ясное утро на Егория – лучше ранний сев, а коли ясным будет вечер – сеять надобно попозже".
А то вот ещё была примета: "Коли на Егорьев день лист в полушку, на Ильин день клади хлеб в кадушку".
Если в этот день тепло, быть лету хмурым. Вот как это можно соотнести? Да хоть стреляйте – не пойму!
Если стая птиц гуляет по двору - быть хорошему урожаю. Это ещё интересней! Накаркают что ли добрый урожай?
Домашний скот требует много корму — быть урожаю скудным. Нет, это сплошные загадки. И разобраться в них лично мне не видится никакой возможности!
"Если гром прогремел, быть лету дождливым". Может, и правда? Утеряли мы эту самую наблюдательность. А пращурам синоптики о погодах не подсказывали. Только на себя да на стариков своих мудрых и была надежда.
"Если снег пошёл 6 мая, летом жди много дождей". Тут, конечно, и запечалуешься – лето ведь гнилое, по всей видимости, назревает.
"Ярко-красный рассвет на Егория — к дождю". Ну, это и мы знаем (а зимой – к морозу).
"На Юрия роса -- будут добрые проса, " -- считали наши пращуры.

*
Пришло тепло, а с ним привалило крестьянину и много работы: одни торопились нынче грядки разбить, потому как «Сей рассаду на Егория – капусты будет вдоволь», а тот, кто ещё не успел вспахать, брался за плуг, ведь «На Егория Вешнего запахивает и ленивая соха».
Обычно и в работы к хозяину нанимались, ведя отсчёт с Юрия Вешнего по Семёнов день (или по Покров) или до заговенья на Филиппов пост (27 ноября), и в пастухи нанимались по Покров.
Да и все торговые сделки начинались тоже с нынешнего дня. А знаете почему выбиралось именно это время? О! Это идёт из таких дремучих веков, из таких глубин народных верований, что и не знаю даже, как дошло до нас. Можно сказать: повезло, что узнали мы об этом древнем обычае, что вообще он сохранился в закоулках народной памяти.
Когда-то давным-давно возникло в народе и прижилось предание, будто есть в Лукоморье такие торговые люди, которые 9 декабря умирают, а 6 мая воскресают. А перед тем, как отойти на покой, все свои товары сносят в одно место, откуда желающие могут их брать за заранее договорённую плату. Только, чур, без обмана! Потому как после Егория, воскресши, хозяин мог за шельмовство покарать самым строжайшим образом. И никто бы его за это не осудил. А звались, по поверью, те люди торговым народом.

*
С сегодняшним днём связано невероятное количество всяческих обрядов. Георгий Победоносец на Руси считался не только покровителем воинов и правителей, но и для деревенского люда был он ещё и хозяином земли и покровителем скота. Егорьев день у восточных славян звался главным скотоводческим праздником в году, а святого Егория на Руси иногда называли ещё и «загонщиком скота», порой, даже «скотным богом».
И, конечно, Егорьев день был ещё повсеместно известен как ПАСТУШИЙ ПРАЗДНИК. Хозяева ставили пастуху угощение, кормили мирской яичницей, одаривали подарками. Но прежде чем «умаслить», по старинному обычаю пастухов, «чтоб во всё летице не дремали», окатывали колодезной водой.
А знаете ли вы, что пастухов в деревне кличут ещё и «коровьими поводырями»? Так вот, для этих самых бурёнкиных поводырей вечером на Егорий устраивали не только застолье, но ещё и большое гулянье с корогодами, на которых распевались обрядовые песни, заканчивающиеся всегда одним и тем же: просьбой сберечь деревенское стадо.
А пастухи, в свою очередь, брали с этого дня на себя обеты, от выполнения которых зависели удои. Обеты эти пастуху нарушать никак нельзя, ведь за их соблюдением следил сам святой Егорий. А у него расчёт быстрый – накажет, так уж накажет. Поэтому нерадивых и злых в пастухи не нанимали.
Бытует даже легенда: мол, однажды святой в наказание приказал змее ужалить пастуха, который хозяину сказал, что овцу задрал волк, а сам продал животинку бедной вдове. Правда, Егорий, хоть и строг, но и жалостлив: когда лгунишка-пастух раскаялся, к нему тот час явился святой Егорий и исцелил провинившегося от укуса змеи.
«Хоть все глаза прогляди, а без Егория не усмотришь за стадом», -- признавались пастухи. Именно поэтому-то  к 6 мая, на Егория, приурочены были самые важные скотоводческие обряды, основная часть которых осуществлялась при первом выгоне скота на пастбище. И, конечно, для этого было напридумано множество колдовских ритуалов, защищавшх скотину от волков и медведей, от сглаза, нечистой силы,  укуса всяческой зловредной насекоми:  слепней,  комаров, оводов. А ещё существовали обряды, при помощи которых, верили предки, за летнюю пору можно увеличить плодовитость и вес скотины.
Но, прежде чем выгнать со двора первый раз животинку, по стародавнему обычаю проверяли здорова ли она. Для этого готовили «сочёное молоко». По сусекам наметали остатки конопляного и льняного семени, перемешивали, толкли в ступе и разводили водой. Как это пойло связано со здоровьем животного, я, если честно, не ведаю, а только считалось: если корова, лошадь или какое иное домашнее животное выпьет эту бурду, значит, оно больное. Наверно, так оно и есть: какая  здоровая скотина  станет этакое пить?
Выбраковывали, значит, таким макаром нездоровую животинку, оставляли её в стойле, а остальных, изголодавшихся, но здоровых, подпаски собирали со всех концов деревни в одно стадо и отправлялись с ним в луга, на пастбища.
Вся, как есть до выгребу, высыпала в этот день деревня проводить за околицу стадо. Хозяйки подстёгивали своих кормилиц сбережёнными с Вербной недели  веточками, хлестали ими коровок, приговаривали: «Верба из-за моря, дай, верба, здоровья! Верба, хлёст – бей до слёз! Бери хворостинку, выгоняй скотинку!».
А ещё в Пастуший день устраивались егорьевские обходы дворов с пением «окликаний». Хозяйки заранее готовились к этому празднику – выпекали обрядовое печенье в форме лошадок, коровок, козуль. Животным тоже устраивали праздник: лошадей не выводили на работу, коровам завивали из первоцветов венки и украшали ими рога, старались чем-нибудь повкуснее накормить.
 
*
На Егория выгоняли в луга коров как можно раньше, «на росу». Ранняя роса крестьянином очень ценилась. По народному поверью, она даёт обильное молоко и делает коровок тучными. В некоторых краях к хвосту первухи (шедшей впереди всего стада коровы), привязывали зелёную ветку. Этот обряд объясняется так: сметая с травы ночную росу, эта корова как бы обеспечивала идущим вслед за ней богатый удой. О юрьевой росе деревенские говорили: «На Юрия роса – не надо коням овса» или «Егорьева роса выкормит скотину лучше всякого овса».
Не секрет, что целительницы и всякого рода ворожеи и поныне на Егория собирают росу про запас и хранят её от сглаза да, впрочем, и ещё от сорока хворобин. Кстати, а не шепнуть ли мне вам заговорчик от сглаза? Говорят, он и без егорьевской росы помогает, но лучше, конечно, наговорить на неё и умыться:

«Встану я, раба Божья (имя), перекрестясь и помолясь. Отправлюсь искать Апостолькую церковь, найдя, найду в ней Богородицу, подойду к ней с поклоном, со своей просьбой: Матушка Пресвятая Богородица, сними с меня, с рабы, все болезни, уроки кареглазы, синеглазы, черноглазы, не болела бы я, не скорбела. Щука из моря, стрела из бела тела, болезни с рабы Божьей (имя). Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь».

*
А ещё известно, что в старину на Руси был обряд «Катание по росе». Дело в том, что к Егорию появлялись первые озимые всходы. И «катание» по ним приурочивалось к нынешнему дню. Вообще-то обряд этот – древний магический приём. Предки считали, что именно он способствует обеспечению плодородия земли.
Участвовали в нём только крестьянки и заключался он в следующем: на заре Юрьева дня выходили они все до единой в поле и, раздевшись донага, принимались кататься по росной траве на полевых межниках (так назывались нераспаханные границы между полями разных хозяев).
Конечно, и на этот случай припасён у мужичка был заговор (куда же крестьянину без него?): «Как мы катаемся по полю, так пусть хлеб растёт в трубку». Но не только об урожае заботились, исполняя этот обряд, крестьянки. По их верованию, кто по юрьевой росе покатается, тот и сам станет здоров «что юрьева роса».
Но этот же обряд в некоторых губерниях проходил иначе: на засеянные поля в Егорьев день крестьяне выходили служить молебен с водосвящением, окропляли озими святой водой. И только после этого, чтобы стать здоровыми и сильными, как «юрьева роса», все без разбору, деревней, катались по полю, веруя, что «юрьева роса – от сглазу, от семи недугов». А заканчивался обряд всеобщей трапезой, остатки еды после которой закапывали на поле.

*
Хочется рассказать ещё об одном старинном егорьевском обряде. Назывался он «Охождение полей». Участвовала в нём, как правило, деревенская молодёжь. В завершение праздника, уже под вечер, парни и девушки собирались вместе и гурьбой отправлялись в поля. Возглавлял это шествие украшенный зелёными ветвями, -- с факелом в одной руке, с веточками вербы и иконами в другой, -- самый видный в деревне парень. Как он умудрялся всё это нести, да ещё и пирог на голове - это для меня, сколько знаю об этом обряде, столько является загадкой. Оставим объяснения за тем, кто когда-то сочинил этот обряд.
Так вот. Придя в поле, как говорит поверье, участвовавшие в ритуале, расставляли по его краям образа, воскуряли перед ними свечи и пели «куралесу». Не слышали о таком? Так прислушайтесь: «Господи помилуй» -- «кюро елейсон». Исказили, перековеркали, вот и получилась «куралеса»:

«Воскликните, братцы,
Святую куралесу!
Дай же, Боже, нам,
Ячмень усатый,
Пшеницу колосисту».

Парни и девчата трижды обходили с этой куролесой поле, а затем на перекрестье межников распаляли кострище и делили на всех пирог.  Как правило, он был с начинкой. Даже на том, сколько начинки выпало в их кусочке, девушки умудрялись гадать. Если её было много, значит, жди, девица, сватов, а коли кусочек пирога доставался без начинки, ну, милая, уж не обессудь, дожидайся иного какого гадания. Может, тогда повезёт побольше.

*
В некоторых краях известен ещё обычай приводить на Егория лошадей к часовне или церкви, где их кропили святой водой. А действо это называлось «Конский праздник». Если уж всё по порядку да доточно, тогда было это так. Прихватив мешки с овсом, крестьяне приезжали к церкви на запряжённых в телеги лошадях. Священник служил молебен, после которого обязательно кропил и хозяев, и их животных, и мешки с зерном. Затем каждый в очерёдку подводил свою лошадь к купели, поил её святой водой и кормил уже освящённым овсом. А, возвратившись домой, на радостях, устраивали праздничную трапезу, которая, понятное дело, выливалась в широкое гулянье.
Развеселится наш мужик – сумей его унять! Вечером главными на гулянье становились крепкие молодые парни, которые делали «коня». Двое залезали в специально для этого праздника сшитый из холстины полог, при этом один держал на палке «голову» -- набитый соломой мешок. На плечи ряженых водружали две доски, на них усаживался пастух. Наигрывая на жалейке, он объезжал, сидя на этом "коне", деревню (за ним толпой шли почти все её жители), затем процессия выбиралась за околицу, где на выгоне сходилась с таким же "конём" из другой деревни. А дальше самое интересное: меж коней начиналась битва. При этом пастухи продолжали наигрывать на жалейках.
Ржали, под хохот и науськивание толпы сталкивались друг с другом кони, пока один из них, что посильнее, не побеждал другого: конь, давший слабину, падал на землю, кубарем катился с него пастух.

*
Считается, что каждый год перед своим праздником святой Егорий не забывает объезжать на коне все свои  поля и леса, отдаёт приказ собраться в условленном месте всем диким зверям. И всё для того, чтобы распределить меж ними добычу и её количество. «А с какой стати этим занимается святой Егорий?» – спросите вы. Наверно, вы не знали: оказывается, Егорий Храбрый считается не только покровителем, но ещё и распорядителем и дикого зверья, особенно хищников, таких, к примеру, как волки. Их  и вовсе называют его «псами».
С поверьем этим связано много народных поговорок, вот лишь некоторые из них: «Что у волка в зубах, то Егорий дал», «На что волк сер, а и тот по закону живёт: что Егорий скажет, на том всё и порешится», «Без Юрьева наказу и серый (волк) сыт не будет». А коли выдавался год, в который размножалось большое количество волков, то мужик сетовал: мол, «святой Георгий распустил своих псов». Хотя, опять же по народному мнению, мужик сам и бывает виноват: забудет в Егорьев день поставить в церкви свечку к образу святого в защиту своей скотинки, тот и отдаст её «волку в зубы».

*
Между прочим, замечу, что нынешний день охотники считают своим праздником, а Егория -- своим покровителем. Они и охоты-то не начинали, не заручившись поддержкой святого Егория. Всё давно так срослось, перепуталось и сплелось в жизни крестьянина, что он уже и сам не знает: с молитвой ли обращается к своему покровителю, с заговором ли:

 «Егорий Храбрый, Свят мой помощник! Гони белого зверя зайца по моим ловушкам через поля чистые, своему рабу Божию (имярек) гони белого зверя зайца со всех четырёх сторон».

*
Праздник без гостей – вовсе и не праздник. А Егорьев день – праздник большой, значит, и гостей в этот день полон дом. Ходить в гости называлось у пращуров «гостить о празднике». Обряд величали Кануны. С пустыми руками в гости не ходят – так на Руси заведено исстари. Потому ещё заранее, собираясь в гости к родичам, крестьяне наваривали пива. Празднование же Кануна происходило так. Спозаранку большак, так называли хозяина семейства, отправлялся в церковь с суслом. Оно-то и называлось «кануном». Пока шла служба, этот самый «канун» стоял перед образом святого Георгия. После его жертвовали причту.
Кстати, там, где Егорий был престольным праздником, гуляли его по нескольку дней кряду. (надо думать: пока пиво не закончится, а наваривали его бочонками, не пропадать же добру!). Ну, так вот. В первый день, хочет не хочет, а угощать приходилось священнику, потом пускались мужики вдоль деревни: к родичам (а их, как правило, тьма тьмущая), потом переходили к соседям, потом к кумовьям, знакомым… Иногда, случалось, праздник затягивался на неделю.

7  МАЯ

7 мая наши предки не только отмечали праздник ЕВСЕЙ, но и занимались посевом. А поговорка на сегодняшний день одна: «Евсей – овсы сей!»
В эту страдную пору из-за этих самых посевов иногда не достаёт времени у меня рассказать вам о народных традициях того или иного дня. И о посевных обрядах, конечно, можно много чего поведать. Но сегодня, накануне праздника Победы, хочу
поведать об одной крестьянской семье, о родителх моей мамы. К слову сказать, ничем особым их судьба от судеб кировских крестьян не отличалась: та же беспросветная (но без неё-то и жизнь – не жизнь) работа на земле, те же, как  у миллионов наших крестьян, заботы о хлебе насущном, о том, чтобы поставить детей своих хоть как-то на ноги.
Нюра – будущая моя бабушка, мамина мама, работала до замужества в райбольнице. По выходным округа собиралась на лугу в лесу Волчьем. Девки дробили под гармошку, а парни устраивали кулачки. На лугу этом наша молодежь зачастую и знакомилась.
У Михаила – три брата. Станут стеной – все бегут врассыпную. Как такими богатырями не залюбоваться? А глянулся Нюре младшенький.
И молодой тракторист Миша Булыгин не дал маху – меж кулачками сумел-таки приглядеть себе любушку. И девчонка-то, вроде, как девчонка, но косы! Длинные, тугие, ни у одной в округе таких не было. За косы и полюбил её Михаил. Одна такая, разъединая! Увидел, протосковал лето, а к Успенью сватов заслал.

 Михаил приехал свататься и будущей тёще очень понравился – крепкий, ладный, непьющий. В тридцать восьмом, после уборочной сыграли свадьбу. Только не пришлось Нюрочке покрасоваться косой своей. Тиф свирепствовал тогда в деревнях. Навезли тифозных в больницу, Нюра и заразилась, слегла.
Долго провалялась в жару. В таких случаях стригут налысо. Брат Нюрочкин Василий скандалил на всю больницу, не давал резать её расчудесную косу. Выгнали его за дверь, а Нюру всё равно остригли и косу сожгли. Случилось это незадолго до свадьбы. На вечере сидела она слабая, бледная, в белом платочке, волосики ёжиком, только начали отрастать… В октябре тридцать девятого народилось дитё.
Это теперь разные отсрочки перед службой в армии существуют, а раньше такого в помине не было. Да ещё перед службой парни проходили предварительную подготовку недалеко от Орла, на полигоне в Лужках.
Пришло время, забрали Михаила на действительную, сначала на Кавказ, затем перекинули в Иран. Помню его, маминого отца, дедушку Михаила. Не смотри, что век на земле, – аккуратист и чистюля. Видать, в Иране насмотрелся, как выпекали лаваши, поэтому никогда их не ел, «гребовал». Скажет, бывало, мол, хозяйка их на коленке раскатала, к печке пришлёпнула. Покачает головой: «Разве можно так-то с хлебушком?»…
Уж и на вторую половину перевалила служба Михаила, а тут – хвать! – Гитлер, не к ночи будь помянут, зачесал кулаки, оттяпал пол-Европы…

Мы о волке, а он – за гумном! В Кирово и Игино сразу же, за июнь-июль сорок первого, мобилизовали всех мужиков, остались старики да малые дети. А по большей части – сплошное бабье царство. Осталась и Нюрочка с полуторагодовалой дочкой Клавой на руках да со свекровью. Слава Богу, та её любила. Бывало, до войны-то посадит на гулянках рядом, нальёт стопочку (а Нюрочка и вкуса спиртного не знала) и смеётся-приговаривает: «Попейся, молодица!» Ведь знает, что Нюрочка и не пригубит, а всё подшучивала над ней.
Прожила свекровь с Нюрой до самой своей смерти под одной крышей. Всегда ладили, душа в душу. Любила свекровь её, как собственную дочь. А по какому случаю не любить-то? Бабочка она была покладистая, на работу цепкая, даже ярая, чистоплотная, да и в Мише, сынке её, души не чаяла. Коса у Нюры отросла, но уже не была выдающейся. Зато из простой девчонки превратилась Нюра в красивую женщину, расцвела, стать появилась.

И вот в сорок первом обрушилась беда…
Спустя всего лишь три с половиной месяца после начала войны немцы овладели Орлом, рвались к Москве. До того момента, когда на поле запылали конопляные снопы, в деревне только слышали погромыхивание дальних боёв, да время от времени приходили слухи о зверствах гестапо в Орле. Но в Кирово уже никто не сомневался, что со дня на день немец придёт и в их дома. Конечно, боялись… Как не бояться-то?
…И вот заскрежетали гусеницы по большаку, ещё не прибранными полями, напрямки, наматывая на гусеницы побуревший подсвекольник, в деревню вкатилась война. Сначала ворвались танки, за ними мотоциклетки с колясками и машины с солдатами. Улица наводнилась немцами.
Первое, что они сделали, – перебили у Кромы колхозное стадо, устроили настоящую охоту на коров. Потом, переловив под плетнями хозяйских кур, выгнали всех баб из хат в амбары да сараи (хоть волчицами вой!) и расквартировались. Заходить в свои избы разрешали только для того, чтобы навести порядок, приготовить им еду.
 Вытолкали немцы и Нюру с малышкой, и бабку, а в их просторной хате разместили свою почту. Только и успела старая, что похватать вгорячах со стен да спрятать в опущенный в шейную яму, заваленный картошником, кованый прабабкин сундук, посуровевшие образа да фотографии четверых своих ненаглядных кровиночек -сыновей, что бились на фронте яростно с лютым ворогом за неё, престарелую мать, за любушек-жён, за малых детишек своих, за родное Кирово Городище.
Согнав жителей села к школе, на которой уже развевался флаг со свастикой и была приколочена вывеска «Komendatur», немцы представили важную шишку – коменданта Давыдо;ва, поставленного над Кировской волостью (имя его не сохранилось в памяти земляков моих, а может, не захотели они его, «вражину», и запоминать-то, Давыдо;в, да и Давыдо;в).
…Когда бабка услышала хриплое, последнее мычанье выпестованного ею, словно дитя малое, белолобого подтёлка, привязанного на луговинке за садом, решительно собрала кое-какие пожитки, подхватила невестку Нюру с маленькой дочкой и ушла с ними в летник. Сладили печку, стол, так и перебивались.
А немцы продолжали занимать кировские хаты, грабить немудрёное их добро. Хозяйничали, как будто у себя дома. Ведь по неписаным правилам войны первые три дня оккупированные деревни отдавались на разграбление. Свиней оккупанты порезали сразу. Разбегались по дворам, хватали палки, били кур, откручивали им головы. С Кромы доносились взрывы – забавляясь, немцы загоняли гусей в воду и бросали туда гранаты. А выудив птицу на берег, снимали с неё кожу, словно чулок.
Рассказов о войне много не будет никогда…
На постое в соседской хате жил дебелый рыжий офицер. Всё, бывало, погуживал себе под нос что-то бравурное. Только сам и знал, о чём поёт. Часто вынимал фриц из нагрудного кармана фото и хвастал своею фрау с малолетним сыном на руках. Из дома ему присылали посылки с шоколадом, печеньем. Он и повадился угощать Нюрочкину дочку, а сам всё на Нюру заглядывался, всё прижаться норовил.
Почуяв мысли фрица злые, потаённые, свекровь, чтоб невестка, не приведи Господи, духом перед «немецким жеребцом» не смутилась, вырядила её в рваньё. В сарае соорудила большой топчан. Сама ложилась спать с краю, внучку укладывала посередине, а Нюрочку у стенки. Утром самолично на; люди вымазывала её лицо и руки сажей. За версту от молодки несло древесной золой, влажным и кисловатым духом замызганной фуфайки, отваром чеснока.
Фриц всё, конечно, понимал, и только свистел из всей дури, ржал над уловками старушки. К зиме он совсем уже не давал прохода бедной Нюре («скрозь земь провалиться!»), заставлял её умываться, чтобы не прятала красу.

Фашисты резали скот, отбирали продукты, а деревенские кормились, как могли. Даже на собственной бакше были не вольны теперь распоряжаться. На общем сходе староста зачитал распоряжение командования триста восемьдесят третьей немецкой пехотной дивизии: «Кто вытаскивает картофель до созревания, чтобы взять самые большие картофелины, и вставляет потом клубень обратно в землю, будет расстрелян, как вредитель, то же самое для того, кто украдёт сноп зерна или сена…».
Не жили, а выживали! Ведь никто и не мыслил, что за такой короткий срок немцы дойдут до Орловщины и будут на ней властвовать двадцать два месяца!
 По теплу ещё куда ни шло – деревенских спасали грибы, ягоды, щавель. А зимой приходилось тяжко. Оставив на пригляд свекрови дочку, Нюра ходила за семьдесят пять вёрст пешком по немецким тылам на базар в Орёл. Успевала за двое суток. Меняла яйца, настряпанные блины, пирожки на соль. На базаре в то время царствовал товарообмен. Наряду с советскими рублями имела хождение и немецкая марка, приравненная к стоимости десяти рублей.
Немцы, конечно, не раз перехватывали её на пути, вытрясали корзину, отбирали продукты. А коли посчастливится добраться до Орла, надо было ещё суметь продать картофельные пирожки, выдав их за мучные. За сутки картошка темнела, покупатель разламывал, и, если чуял обман, затевался скандал. А могли и побить, времена-то голодные!

На старости лет свекровь однажды учудила. Ни с того ни с сего надумала пойти в лес и невестку с собой прихватила. Пробродили до тёмных. Молодка подберёзовики да свинухи собирала, а свекровь – мухоморы. «Совсем бабка плохая стала, – заглянув в корзину старухи, в кои веки подумала так о свекрови Нюрочка, – ничегошеньки путного… во как! – тут толь одни поганки!» А старой – хоть бы хны: «Тебе всё бы хаханьки! Об чём увидала – не мели! Языки-то людские побереги! Бытто ни об чём не ведаешь. А то худо всем будет», – промямлила бабка, прикрыла добыток «папретником», принесла домой и затеяла баню.
Пока Нюра с дочкой купались, хитрая бабка сделала отвар из мухоморов. Не впервой ей снадобья стряпать, до войны отварами всю деревню лечила. (Кстати, от неё-то моя бабушка Григорьевна это доброе дело и переняла). Взяла и окатила Нюру ядовитым зельем.
На другой день кожа на теле у невестки покраснела и распухла. Увидав это, немец остолбенел, сплюнул в сердцах, но никогда больше не подходил к Нюре и даже не заговаривал с нею. «Нечего фрицам на наших лебёдок заглядываться!» – бубнила в сердцах довольная старушка.
Она, бесстрашная,  не читала памятку, которую вручали солдатам и офицерам вермахта, воевавшим на Восточном фронте: «убивай всякого русского, советского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик. Убивай, этим ты спасёшь от гибели себя, обеспечишь будущее своей семьи и прославишься на века».
Не знали мои земляки и о том, что, готовя «План Барбаросса» (план нападения на Советский Союз), фашисты разработали «Распоряжение об особой подсудности в районе Барбаросса». Чудовищный документ этот, по сути, – государственная политика, оправдывающая жестокость и зверство. И к кому? К старикам, бабам да детишкам!
Война длилась… Каждый раз, как только бабка замечала, что фрицы засматривались на Нюрочку, тут же пользовалась испытанным рецептом. Настойка на мухоморах действовала безотказно. Многих парней и девчат на деревне спасла тогда хитрая бабка. Скольких фашисты не угнали в Германию, боясь колдовской заразы! А ещё старая придумала такую уловку: как что недоброе учует – нырь с невесткой и внучкой в шейную яму под копну ржаной соломы. Кто только в этом бабкином схроне не отсиживался!

В августе сорок третьего выдворили немцев с Орловщины. А Михаил потопал в обмотках по свету – не приведи никому. Вернулся на родину лишь в сорок седьмом.
Прыткая бабка, задетая за сердце невесткиными уговорами отдохнуть, и представить себе не могла, что выпадет такое времечко, когда и делать-то ей будет нечего. Бывало, скажет: «Э-эх, молодица-а! Всё второпях да второпях, и роздыху за жисть не чаяла! Горби;ла – все рученьки в коросте. К ночи – лишь бы до подушки допяться. Щец летних, пустых, похлебать – и то недосуг… И пожалиться некому… Теперя, када годики под гору, надеюся, что скоро, на том свете, небось, и отдохну, а тута – некада!»
Вот уже лет шестьдесят, как отдыхает… Видно, надломила её такая вот, в нехватках и постоянных заботах о пропитании, жизнь. Правда, перед смертью успела она налюбоваться на возмужавшего за долгие и суровые годы сына, пожила под его крылом, натетёшкалась и с двумя народившимися, послевоенными, внучатами – Михаил с Нюрочкой нажили ещё дочь Галину и сына Николая.

Рождение детей, обихоживание развороченной минами и снарядами землицы – всё это будет потом, после войны. А пока, в самом её начале, артиллерийская часть, в которой служил Михаил, срочно перекинули сначала в район Киева, на Днепр, а потом под Полтаву. Враг навалился такой махиной, что устоять уже не было никакой возможности. И вот тут судьба преподнесла ему случай, о котором мой дед Михаил, мамин отец, потом помнил всю жизнь.
Ещё с Ирана пришлось ему служить в одной артиллерийской роте со своим земляком Кудиновым Иваном. Когда под Полтавой часть их чуть не попала в окружение, отчаявшийся Иван, визжа от возбуждения и страха, предложил Михаилу под шумок бежать, мол, того гляди, фрицы всех нас одним чохом в землю вроют. Глазёнки его хитро-беглые, что глядели россыпью, не могли скрыть его нутра: всякого обведёт вокруг пальца.
Михаил аж зарделся в гневе: «Как бросить погибающих один за другим товарищей?! Нет уж! Что всем – то и мне!» – решил он и пригрозил застрелить земляка, если тот ещё раз заикнётся ему о побеге с передовой. А с Михаилом шутки плохи!
Правда,  улучив минуту, Иван всё равно дал стрекача. И ни разу за все годы войны пути их больше не пересекались.
А когда дед Михаил вернулся с фронта, как-то на Медовый Спас объявился на его пороге тот самый Кудинов Иван. Слухами земь полнится: поговаривали, мол, со времён освобождения Брянщины от фашистов возглавлял там (гусь ещё тот!) какую-то деревоперерабатывающую фабрику или что-то в этом роде. Гость – на порог, а дед посмотрел на него пытливым взглядом, даже руки не подал, молча, вышел вон. С чего бы вдруг?
 Иван ушёл, и бабушка Нюра ни с того ни с сего накинулась на мужа, не давая себе труда с ним церемониться, осерчала, защуняла: мол, что ж ты так-то фронтового товарища задичился, с чего так на него взъелся? Что за муха тебя укусила?
Тут уж дед не стерпел (пустоболтом никогда не был): не торопясь, раздумчиво покачивая головой, свернул козью ножку, покурил, потушил окурок о каблук сапога, а потом всё, что тяготило его душу, выложил жене. Ни с того ни с сего накинулся на бабушку: мол, развесила уши, слушай больше этого балабола! Был бы дельный мужик! Нечего с ним церемониться! Волк ему брянский – товарищ, а для меня он на веки вечные предатель и дезертир! В такую-то минуту дал портки! Чего хорошего от него, подлеца, дожидать-то?..

Деда Михаила, участника несчётных боёв (иконостас за них – дай Бог каждому!), угораздило побывать в таких крутых заварушках, из которых и самому ему не верилось, что выкарабкался. Но, видать, сам Господь его хранил. Довелось маминому отцу сражаться и в июле сорок второго на Волге, под Сталинградом, и летом сорок третьего на Орловско-Курской дуге, и освобождать родные места.
Тогда часть его вела бои в направлении Калинова куста и Дмитровска. Помню, бабушка всегда щуняла дедушку: мол, чуть хату родную из своей пушки в щепки не разнёс. До родного Кирово-то оставалось всего ничего – восемь километров! Узнав, что Михаил почти на пороге своего дома, командир пообещал, как прорвутся на городишко, дать трое суток отпуска. Но предстоял жутчайший бой…
Очнулся солдат в госпитале в Алма-Ате. Перед глазами – круги разноцветные. Вся правая сторона исполосована, изуродована, мясо вырвано до костей, концы рёбер срублены... Сплошные бинты. А домой о том – ни весточки, ни полнамёка…
Тот бой одиннадцатого августа сорок третьего года, в котором дедушку тяжелейше изранило, остался в семейной памяти и ещё по одной причине.
 Уже несколько ночей кряду наша артиллерия выкуривала немцев из Кирово. Бабушка Нюра с маленькой дочерью и свекровью уходили с вечера со своего двора в самом центре села и прятались в крепком подвале у Баженовых, которые жили на самом краю села, ближе к Игино. Старой бабке не доставало мочушки каждый вечер таскаться в убежище, вот и говорит она невестке: «Молоди;ц, я нынче никуда не пойду, ховайтесь без меня. Лягу я у энтой вот стеночки, глядишь, ничего со мной за ночь и не случится». Нюра заперечила (курицей квёлой никогда не была), сгребла бабку в охапку и, не слушая её ворчания, отвела в подвал. Ночью наша артиллерия почти разнесла Кирово. В Нюриной хате выбило одним махом именно ту стену, за которой надеялась спрятаться бабка. Спору нет, невестка спасла тогда свою свекровь от верной погибели.
А Михаил полгода провалялся по лазаретам, и снова – фронт. Прошагал половину Европы, до Сандомирского плацдарма. Освобождал узников концлагеря Равенсбрюк. Здесь, в Польше, и застала его Победа… А потом была ещё и Чехословакия!..
Чего только не случалось на войне?! Как уж так вышло? Воистину: «Пути Господни неисповедимы!» В Равенсбрюке томился попавший в плен ещё в сорок первом под Минском брат бабушки Нюры Василий. При воспоминании о встрече у ворот барака №7 концлагеря и дед Михаил, и дед Василий никогда не могли сдержать слёз.
Как сейчас вижу: приедет, бывало, бабушкин брат из своего Мартьяново к нам в гости на Престол, а уж на День Победы – обязательно (заранее дня за два, чтоб помочь сготовиться к празднику, и уедет дня через два после), и всё-то деды рядышком, всё-то не наговорятся.
На праздник, откинув все хлопоты (их ведь в деревне вовек не переделать), усядутся они за заставленный закусками стол, а бабуля уж и с ног сбилась, снуёт по кухне, словно челнок из её ткацкого стана: то холодчику из погреба гусиного принесёт, то кубанок кваску подаст.
Чокнутся деды за встречу – по первой, потолкуют. В который раз расскажет дед Василий, как выживал в фашистском застенке, о том, как за ночь под страхом расстрела, по приказу немецкого офицера сшил немецкий китель (распоров старый и используя его вместо выкройки).
Не чокаясь, стоя, выпьют они по второй – за павших своих друзей-товарищей. Сколько их полегло за четыре года войны! Страшно и подумать… Под Минском в сорок первом остался полк деда Васи… Он, контуженый в том бою, да ещё горсть ребят из их роты, попали в плен… Помянет и дед Миша свой расчёт, который накрыло вместе с пушкой под Курском, когда он по счастливой случайности был вызван к командиру роты.
До сих пор отчётливо памятно: нальют деды по третьей, подзовут бабушку: «Да присядь ты, Григорьевна, не колмотись! Сама-то, чай, не меньше нашего хлебнула!» Утрёт бабуля кончиком фартука подкатившую слезу: «Да уж! Верёвку на маленькой вязанке никогда не затягивала, всё старалась на горб поболе взвалить… За Победу, ро;дные!


8  МАЯ
В русском народном месяцеслове дата 8 мая получила названия МАРК, МАРКОВ ДЕНЬ, МАРК КЛЮЧНИК.
По-видимому, из-за землетрясения, из-за тех природных катаклизмов, которые произошли в момент гибели святого евангелиста Марка, на Руси в представлении простого народа возникло поверье о связи апостола с небесами. В народе говаривали: мол, этот святой отпирает чудо-ключами засовы небесной кладовой, где дожидаются своего часу, хранятся дожди, ливни и грозы, и потом даёт напиться землице из небесных родников. Может быть, потому что крестьянин ждал очень нужных в эту пору дождей, ведь землице, в которую уже брошены семена, требуется добрый полив, и считалось, что «С Марка Ключника дожди тёплые», «Марк отмыкает небесную высь, созывает влагу, просит её сойти на землю».
А хороший дождь  в мае, и правда, нужен, ведь «Малый дождь только землю грязнит, а большой очищает». Но, как говорили наши предки, а им, век за веком наблюдавшим русскую природу и погоду, полагаю, довериться можно, так вот, промеж крестьян существовало мнение, что в эту пору одного, даже проливенного ливня будет недостаточно. И дома перед божницей, и в храме перед образом святого Марка возносили они молитвы о скором дожде. Поглядывая на верхи, загадывали: «Коли выпадет в мае три добрых дождя, то и хлеба будет на полных три года», «Даст небо дождь, а земля – рожь».
С установлением настоящего тепла, приходит и настоящая весна. Хоть ещё нет-нет да оглянешься на только что отошедшие холода, но солнышко уже пригревает так лихо, что иногда «разнагишишься», -- верхнюю одёжу долой! – словно уж и впрямь наступило лето. Даже поговорка на то своя имеется»: «На Марка небо ярко, бабам в избе жарко». А вообще-то торопиться не стоит, всё в природе имеет свой урочный час: меж весной и летом есть ещё и пролетице.

*
Нынче, да, собственно, как и в иной какой день, на крестьянском подворье рассиживаться некогда. То ли дела ведут следом за собой обряды, то ли обряды подталкивают крестьянина к очередным делам – теперь и не разберёшь. Вот и сегодня хозяйка и на минуточку не присядет: то постели, то добро из сундуков на улицу после зимних холодов на просушку вывеси, то с веником подросшей молодой крапивы все углы-закоулки обойди, то настоем из её поросли полы-лавки промой.
Вы спросите: это зачем же крапивой-то? А вспомните сами: ведь наверняка слышали, что растение это издревле применялось, как средство против нечисти, против всяческого зла и, конечно, против несчастий. Пращуры наши без малейшего сомнения верили, что маленькие колюченьки, расположенные и на листьях, и на стебле крапивы могут изничтожить любую зловредную энергетику.
Помнится, в деревне нашей в моём детстве, не смотри, что век XX, хозяйки не на общее обозрение, а где-нибудь повыше над входом, - сразу и не приметишь, - от нежданных гостей притуляли веник, в который наряду с чертополохом и полынью, пренепременно помещали и крапиву.
Не знаю, как вам, а мне удивительно, что проходят век за веком, а в народе, так или иначе, хоть уже и остаточки, хоть закраечки древних обрядов, но, при желании, сыскать можно. Надо только захотеть. А ещё, наверно, любить свой народ, свою -- какая бы она ни была горькой, с множеством войн и несчастий, но ведь родная! – историю. Наверно, можно прожить и без родовой памяти… Только кем станем? Как нас кликать-то будут, коли и сами позабудем, что мы – РУССКИЕ?
Ну, так я о крапиве. Хотите - верьте, хотите - нет, но в народе исстари бытует поверье, что всяк, с дурными мыслями переступающий порог, то есть, прошедший под крапивным веником, забывает о своих злых намерениях, и в душе его начинают «летать раи» -- он становится добрейшим и милейшим человеком. А чтобы обряд тот крапивный и связанные с ним надежды сработали наверняка, за-ради подстраховки, чтобы изжить из дому вдруг забежавшее в него зло, по углам дома, по лавкам да шкафам раскладывали ветки крапивы. Через сутки их собирали – да в костёр.

*
По традиции, хочется мне вам свой домашний рецептик подсказать. В деревне у нас считают, впрочем, так говорят о многих блюдах, так вот, бывало и бабуля, и соседки наши любому заезжему-захожему скажут: «Вы не знаете, что за кушанье "крапивные оладьи"? Нуууу! Тогда вы вообще ничегошеньки не знаете о нашенской деревенской стряпне!».
Рецептик этот у нас в мае самый ходовой. Наверно, такой же, как у белорусов, рецепт их восхитительных драников.
А приготовление их – самое что ни на есть простецкое, и, главное, -- всё под рукой. Обычно беру всё на глазок, но, полагаю, надо граммов по 100 крапивы, молоденькой капустки (нет? так и старая сгодится), щавельку с грядочки (а коли лесного-лугового – ещё лучше). А ещё понадобится тройка яичек, 2 стакана молока, стакан мучицы, ну, и, конечно, соль. Без неё эти оладьи и вовсе  трава травой.
Учить мне вас не очень-то и надо, разве что из личного опыта подсказывать. Сами знаете: крапивные листья надобно ошпарить кипяточком, шавель и капусту изрубить. Из муки, молока и яиц замесить тесто, добавить в него зелень, поперчить-посолить, не полениться хорошенько вымешать да ополовником его на сковородку. А потом на тарелочку да со сметанкой!

*
В деревнях на Марка Ключника ожидали прилёта певчих птиц. Не только ожидали пернатых певцов, но и загадывали по их пению или крику на ближайшее будущее. Запомните да попробуйте проверить. Говорят, к примеру, что утреннее пение соловья, если оно звучит нестройно и глухо, означает скорую печаль. Ну, а коли раззвенится соловей – не унять, рассыплет свои трели колокольчиками, молодёжь принимается готовиться к свадьбе, а тому, кто постарше, такие соловьиные рулады обещают нечаянную, но весьма весёлую пирушку.
А то вот ещё на скворца гадали, к его песням прислушивались. Радостное, громкое его ликование пророчило удачу, тихое, едва слышимое – грусть-печалушку, а коли забалует скворушка, да ударится во все тяжкие - примется на все лады, на все голоса распевать, всех подряд в округе «переснимать» - тут и к гадалке ходить не надо – жди перемен.
А как не прислушаться к филину? Это ж вообще птица сказочная, птица вещая, тусячу лет у ворожеи, знахарки приживалом на крыше живёт, все тайны человеческие переподслушивал. Коли вскрикнет он резко да отрывисто – радуйся, потому как может птиц этот и заохать, это уж проверено – к болезни, застонет филин – как пить дать – к неудачам, да и громкий, захлёбывающийся хохот его ничего доброго не сулит. Рассказывать о гаданье на кукушку – только время тратить. Вы и сами понарассказываете – заслушаешься. Эти гаданья известны на Руси любому-каждому с пелёнок.

*
Лучше я вам о приметах на сегодняшний день доложу. Кого порадую, а, может, уж извините, кого и опечалую. Это, смотря кто и смотря что, от сегодняшнего дня дожидает.
Начнём с той самой кукушки. По народным приметам, коли нынче она раскукукается – значит, впереди тёплые деньки.
Говорят, если сегодня птицы на конопляник летят – ожидай хорошего урожая конопли.
А то вот ещё о птицах – если запели они во время дождя – подожди чуток, верный знак, - дело близится к просветлению.
И опять о птицах, - что поделать, день нынче такой! - если птицы появились в огороде или саду – урожаем обеспечены и на деревах, и на грядках.
А вот если на Марка Ключника до сих пор не зацвели яблоневые сады – уж поверьте: яблок в нынешнем году наверняка не будет.
Следующая примета о радуге: коли она взмыла в самую высь да ярка, да пригожа – и погода выпадет отрадная, если же упадёт радуга чуть ли не наземь, да бледная, да цветом некудышная – о чём и говорить? – к ненастью.
А вообще-то дождь нынешним днём - дело хорошее: и урожай ржи сулит, и много молока у коров.


9 МАЯ

На веки вечные сегодняшний день, 9 мая, останется в памяти нашего народа, как День Победы над немецко-фашистской Германией. Праздник настолько велик, что сегодня о чём ином и говорить невозможно. Сколько бы не прошло лет со дня Победы, нокаждый год память и раздумья снова и снова будут возвращать к пережтому нашим народом лихолетью. К великому дню 9 мая сорок пятого.

                *
Привязалась же! Теперь, видать, на веки вечные. Эта бессонница, как пить дать, доконает меня раньше времени. И так никуда от неё не деться, а нынче и вовсе. Разве уснёшь? День Победы.
Вечерний салют отбабахал под тёплым проливным дождём. Говорят, во время Парада Победы в сорок пятом небо тоже плакало… от счастья и от боли потерь одновременно. И всё же дождь 9 Мая сорок пятого -- очищающий. Омывал раны, смывал с земли оставленные фашистами следы.
Уже далеко за полночь. Пора бы народу угомониться. Но вовсю лупастят окна студенческих общежитий, что оккупировали нашу Весёлую слободу. Слышен неумолчный гам, то и дело над крышами многоэтажек и потеснённых ими наших частных домиков взлетают в небо петарды.
Какой уж тут сон! Встаю, кутаюсь в шаль. Отсюда, с высоты мансарды, вся слобода, как на ладони. Но дождевые потоки настолько размывают свет уличных фонарей и все остальные огни, что, старайся не старайся, ничегошеньки не рассмотреть.
Беру недочитанный томик Носова, глаза и голова, уставшие от дневного сидения за компьютером наотрез отказываются во что-либо вникать. Гашу верхний свет, оставляю включённым лишь полумощный ночник.
В его ореоле направляюсь к окну. И в нём, словно в слегка потускневшем зеркале, вижу себя: заплетённые в косу светло-русые, не видать -- но я-то знаю! – с уже нередкими серебринками волосы; довольно широкое, доставшееся от бабушки Григорьевны лицо. Умаявшихся работой и бессонными ночами, когда-то бирюзовых, с годами, может, и потерявших яркость, но всё ещё голубоватых глаз в ночном окне не рассмотреть.
Не разглядеть и двух фотокарточек на противоположной стене за моей спиной. Они и так-то поблёкли напрочь, даже при дневном свете уже с трудом различишь на одной бабушку Анну Григорьевну, мамину маму. Годов сорок-сорок пять ей на снимке. Такой я её не помню, меня в ту пору ещё и на свете-то не было, когда случайный залётный фотограф щёлкнул их под рябинкой вместе с подругой Настей Куршевой.
На бабушке платочек домиком... Тёмненький передник… Видать, прямо со двора, с управки уговорил их -- может, корреспондент местной газеты? -- сделать для каких-то своих нужд снимок, а спустя время случайным случаем передал и эту карточку.
Писать о моей Григорьевне в газете и снимать её на карточку было за что. Перебедовав с младенцем на руках оккупацию, вскапывать лопатами столько соток колхозного поля, как осиливали они с соседкой Настей, в ту, послевоенную пору ни одной иной бабе в колхозе не удавалось.
Рядом ещё фотокарточка – на ней другая бабушка, отцова мать Наталья Сергеевна. Шестерых в одиночку подняла… Наверно, её вообще без детворы невозможно было увидеть. Только свои отошли, появились первые внучата. И на этом снимке она с двумя моими двоюродными сёстрами. Первая -- от старшей дочери Нины – прижитая в Германии с таким же, угнанным в неволю, мордовским парнем Иваном белобрысенькая шестилетняя Зина и вторая девчушка, совсем малышка, Тамара -- от средней дочки Нади, тоже побывавшей в Германии. Совсем малолеткой подсунул Надежду в списки вместо себя свой же, деревенский, а сам подался в полицаи.
Прохладная черёмуховая пора. Ливший в верёвку дождь постепенно истончается и шум его почти затихает. Примолкают и неугомонные мои молодые соседи в общагах. Вот и отшумел ещё один праздник Победы.
Но для меня он всё ещё длится: в эту нескончаемую вешнюю ночь почему-то вдруг то ли придремался, то ли просто выпорхнул из памяти звонкий морозный день из моего детства.
…Ещё и первопуток не лёг, так, чуть осеребрилось -- самое время брать по лесам калину. Мне лет пять, но я уже, хвостик хвостиком, обошла с бабушкой Наташей все приигинские перелески. Бабушкой для таких походов даже была заказана деду Пущаю специально для меня маленькая лёгонькая плетушка.
Не устану благодарить за мир, который, не подозревая того и сама, бабушка Наташа для меня открыла: от малой былинки и букашки до могучих боровых дерев, от многочисленной певчей до всякой-разной иной дикой братии.
Может, потому что «уже в разум начала входить» и, может быть, смогла бы уже понять её горе, привела меня тогда бабушка Наташа на это, дорогое ей место. Калины в тот раз набрали под завяз, плетушки полным полны и ягодка -- за моё почтение -- одна к одной. Видать, год на неё выдался урожайный.
Не доходя версты две до деревни, у Мишенькиных оврагов, оставили мы добыток в приобоченных бурьянах, а сами свернули в сторону. И, пройдя чуток серебрившимся в полуденном морозном солнце угорьем, остановились у едва заметной ямины.
-- Вот… туточки, -- бабушка принялась обрывать с прихваченной калиновой веточки ягоды и осыпать ими яму, -- запомни место, касатка: тут погиб твой дядя, сынок мой Петя. Всего-то ничего, двенадцать было, мальчишка мальчишкой,.. чуть постарше тебя. Снаряд с ребятами вздумали разобрать… Остальные все, хочь и израненные, выжили, а Петя мой… Всё бы на свете сейчас отдала, только бы не было войны той проклятущей, только бы остался сыночек живым!
Двадцать лет после окончания Отечественной… Со всех сторон на место беды уже наступал высокий березняк, карабкаясь по кустам крушинника, проныра-хмель оплетал днище, но оно не затягивалось, отчётливо просматривались его очертания. И повсюду, словно капли крови, алели принесённые бабушкой на помин души её сына ягоды калины.
Видно, не могла, не имела права зарасти та, вывороченная взрывом ямина, как не смогли зарасти в бабушкином сердце раны, как не стихли в нём боли от потери кровиночки, сгинувшем в апреле сорок четвёртого малолетнем старшем брате моего отца.
Много раз в своей жизни приходила я на тот угор. Если случалось бывать на хуторе в майские – с первыми тюльпанами, летом -- с букетом луговых цветов, с пучком земляники, осенью -- это уж, как правило, словно от бабушки Наташи, -- с веточкой калины.
Вот и светает. Выключаю ночник. С востока розовеет. И кисточки черёмух, выполосканные ночным дождём, тоже окрашиваются в чуть приметный розовый. Значит, день будет солнечный. Ну и дай-то Бог!..
Надо вставать, собираться в дорогу. Отошедший в мир иной два месяца назад отец, последний житель нашего хутора, доверил под пригляд свой старенький домишко. Негоже его оставлять на разруху. Да и пора: душа снова просит свидания с дорогими сердцу местами…
 
                * * *
Конец мая. Две недели как я обретаюсь на хуторе.
Утро молодое, звонкое, воздухи вкуснющие – пригоршнями пей. По-всегдашнему, до сих пор у нас неизжитому деревенскому обычаю затворяю хату на палочку и спускаюсь с крыльца.
На исходе мая без хозяина не паханый с прошлой весны отцовский огород прямо на глазах зарастает всякой-разной муравой. Кажется, почуяв вольницу, со всей округи слетелись на него семена одуванчика, дикого калашника и прочей-разной сорной чуди. У обнесённой разлапыми клёнами горожи метра на два повылазила настырная кленовая поросль. Перевернёт, бывало, отец сохой землю, её и не видать, а теперь, глядишь, лет через пять -- ей дай только волю! -- эта диковина и половину засиротевшей усадьбы заполонит.
За огородом поле, которое тоже без уходу постепенно сиротеет. Из бора ещё при отце налетели на него семена сосны и берёзы, и бывшая пашня превратилась в молодой подлесок -- скоро можно будет на ней, считай, прямо под окнами маслята да подберёзовики собирать.
Когда-то мозолистая, укатанная до звону телегами, тракторами да машинами, суглинистая дорога озеленилась вездесущим одуванчиком и подорожником, а вдоль обочин уже пустилась в рост не поддающаяся ни зною, ни морозу спутница большинства нашенских просёлков – колючка-татарница.
Иду к людям. Продукты, что прихватила с собой из города, подъелись, да и по живой человеческой речи соскучилась. До соседнего села Кирово версты две-три, в нём ещё теплится живой дух: какие-никакие, а всё ж таки уцелели почта, медпункт и магазин. Вместе с когда-то большим, а теперь, можно сказать, малообитаемым селом этим раньше, при Советской власти, наш хуторок входил в единое хозяйство, теперь же -- все сами по себе.
Выскочив из подлеска, переблёскивающий на восходящем солнышке уросный просёлок с игинского угора скатывается в Ярочкину балку, пробегает плотиной мимо образовавшегося на месте торфяных ям обнесённого красноталами и ивняком прудка. Куда ни кинешь взгляд – всё вокруг зелено: и косогоры, и с озимой пшеницей арендаторские поля. Уже во всю мощь прозеленились и сосновый борок Хильмечки, и подступающий к самому пруду Ярочкин лес. Румяной лепёшкой на водном блюдце отражается солнышко, состряпанное добрыми, устоявшимися с середины мая погодами.
Начинает припекать, на ходу даже по-летнему жарко: приходится распахнуть отцовскую душегрею, открыться навстречу тянущему с воды свежему ветерку. Перемахнув через балку и поднявшись по жёлтому глинистому взгорью, равняюсь с колхозными коровниками.
Вокруг них тишина. Словно пролетел враг. Ни мыканья, ни голоса доярок. Лишь в прошлогодних сухих будыльях борщевика белеют костьми перекрытий порушенные здания, словно остовы какой-то большущей, павшей от бомбёжки или послевоенного голода скотины. Будто и не поднимали их, эти фермы, поставленные аккурат перед войной всем миром, кирпичик по кирпичику вернувшиеся с фронта мужики.
Просёлок спешит побыстрее миновать запропащее место. Хоть и знаю, что в этой распотерянной дыре никогошеньки уже пару десятков лет не сыскать, всё ж таки стараюсь на колхозные дворы не оглядываться, но невольно вздрагиваю, заслышав вдруг скрип какой-то болтающейся на последнем гвозде слеги, и следом жуткий вскарр всё надеящегося здесь чем-нибудь поживиться одинокого приблудного ворона.
Равняюсь с бывшим правлением колхоза. Окна конторы и приютившейся к её боку библиотеки где выбиты, где заколочены фанерой. И тут гробовая тишина. Лишь поблизости, под крышей тоже захлебнувшегося молчанием колхозного тока, всё ещё гуркуют голуби да, перелётывая шумной весёлой стайкой с места на место, копошатся в сытном соре воробьи.
Дорога идёт под уклон, сквозь престарелый колхозный сад, который назло забвению -- может, из последних сил? -- по весне цветёт как сумасшедший, а по осени усыпает расхозяйничавшийся в нём дурнопьян никому не нужными штрифелями и антоновками.
На краю этого сада, недалеко от большака, всё ещё виднеется памятник воинам, павшим за освобождение нашей округи, – отлитая в гипсе простая русская женщина в обычной своей одёже: повидавшая виды фуфайка, на голове белокрайка, на ногах сапоги, в руках – букет полевых цветов. Пришла, стала у могилы, поникла: скорбит о погибших.
Если присмотреться, то в ней можно отыскать черты любой нашей деревенской бабы. Обличием и с обеими моими бабушками схожа да и на Нюру Куршеву, и на Шуру Кузину, и на Зою Леонову смахивает.
В послевоенные годы из близлежащих деревень, со всех полей и угоров, где в спешке были захоронены наши бойцы, свозили их останки в Кирово, и здесь, в этой братской могиле предавали земле.
Помню, будучи школьницей занималась и я вместе с другими ребятами поисковой работой. В то время часто приезжали они, матери, жёны и дети погибших в наших краях красноармейцев, в День Победы на могилу к своим родным.
Колхоза давным-давно нет, школы тоже, да и народу – раз, два и обчёлся, а вот могила героев, памятник, оградка -- всё в приборе. Слава Богу, хоть это не в запустении. Хочется верить, что на земле, где двадцать два месяца лютовал фашист, на земле, по которой прокатилась одна из величайших битв Второй мировой, этого не сможет произойти, покуда жив будет хоть один мой земляк.

                * * *
… Заглянула за свежими газетами на почту, прикупила в магазине молока-хлеба -- и обратно на хутор. Отправилась не через пруд, а вдоль села. Можно в Игино попасть и таким путём, перебравшись на краю Кирово по кладям через поросший тальниками ручей.
Конечно, выбрала эту дорогу с умыслом: вдруг да удастся с кем-нибудь из земляков свидеться, потолковать об их нынешнем житие. Но мне не повезло: то ли жителей, и правду, в селе почти не осталось, то ли дела неотложные всё ещё держат их в эту страдную пору пролетья на огородах и задних дворах.
И только почти на самом выходе из села, смотрю, на пороге своей подслеповатой хатёнки сидит старик. Сколько себя помню, столько помню и этого дядьку Митрия. Бывало, девчонкой прохожу утром в школу, а он, тогда ещё молодой мужик, уже сидит у крыльца. И позже, когда бы ни приехала к родным, иду к себе на хутор, тоже вижу: сидит на своём посту под прилаженной пионерами когда-то ярко-красной, а теперь напрочь проржавленной звездой.
Кажется, ничем-ничегошеньки, разве что волосы стали белей белого да добавилось несчётно морщин, а так ничто не изменилось в его облике. Он и при жизни своей Матрёны выглядел точно так же: летом – старая телогрейка, зимой – замусляканная фуфайка, в любую пору – ватные стеганые штаны, и на груди обязательно – два ордена Отечественной войны. Были, конечно, у Митрия Саввича и другие награды, но он почему-то носил именно эти.
Выставит культю правой ноги с деревянной опорой вперёд, изловчится, выбьет культями рук из пачки беломорину, кинет пачку на свой верстак, на котором, не смотри, что инвалид, наловчился такие выкрутасины мастерить, что вся округа диву даётся. Затянется и смотрит, смотрит раздумчиво в себя…
-- День добрый, Митрий Саввич! -- кланяюсь, -- как без Матрёны Карповны справляетесь?
-- Татьяна, что ли чи? – встаёт, напрягает глаза старик, -- здравствуй, милая!.. Как, говоришь, перебедовываю?.. Э-эх, девонька!.. Дак как, как… Мы привыкши… Только б не было войны, а то вишь, как народу по нонешнему времени тяжко… Вдруг как не стерпит да подымется?.. Упаси Господь!..
Возвращаюсь в Игино уже под вечер. Ярочкин лес и Хильмечки потемнели и, кажется, вплотную приблизились к хутору. Поджаристая солнечная лепёшка, очерствев за день и осыпав своими золотистыми крошками припойменные лозняки, вот-вот сронится в низину. Всё гуще тени от околичных осокорей, всё кучней комариные столбы.
Из палисада густо тянет жасмином и пионами. Это от бабушки Наташи ещё повелось: отец, как и она когда-то, любил всю эту неземную красоту и в своём саду, и на погосте у родичей, и к месту, и где, может, кто скажет, эта радость и не к месту, -- повсюду насажал сиреней, флоксов и всяческой другой духовитой всячины.
Затворяю на ночь калитку. Присаживаюсь на лавочку в сирени. Где-то на ближней кировской окраине сиротливо поскуливает одинокая собачонка -- наверно, Жулька дядьки Митрия. Жду, когда появятся на селе первые огоньки -- отсюда, с самой верхней точки хутора их хороше-енько видать: один, два,.. все семь.
Сижу, и кажется мне, будто вот-вот распахнётся калитка и на двор, как бывало раньше в эту пору, войдёт отец с косой на плече и, встречая его, бабушка Наташа скажет: «Ну, с початком, с первым укосом, сынок! Заморился, небось? Ну, ничего-ничего! Всё сдюжится… Лишь бы не было войны!..


10  МАЯ

День памяти святого Симеона на Руси получил название СИМЕОН РАНОПАШЕЦ, СЕМЁН-ДЕНЬ, СЕМЁН. Вроде уже пару недель, как говорим не только о пахоте, но уже и о севе, и вдруг сегодня, 10 мая, -- Семён Ранопашец. «Уж не завираешься ли ты?» - спросит у меня несведущий. Да ничего здесь удивительного нет – страна наша необъятна, на зависть любому иноземцу: в одних краях только-только снег сошёл, в других уже отсеялись, в третьих в этот день как раз начинается ранняя вспашка.
А вообще-то дело это рискованное, не каждый хозяин на него соглашался – первым запахивать. Но тот, кто не прозевал, не упустил времечко, обычно оставался в выигрыше, потому как знал: «Рано паши – урожаи хороши». Да и «Кто пахать не ленится – у того и хлеб родится».
Крестьянская-то доля, какая? «Мужик, умирать собирайся, а земельку паши!». К пахоте в деревне всегда подходили с особой серьёзностью, можно даже сказать, с трепетом, ведь «неспелая», сырая земля кормилицей не станет. А промеж деревенских всегда говорили: «По пашне и брашно».
Крестьянин знал от прадедов, как испытать землицу на готовность к пахоте. Считалось, «пора пахать, если гремит гром, лес в листву одевается, запел жаворонок, а лягушки начинают квакать».
Но больше всего, конечно, мужик надеялся на самого себя. Выйдет в поле, возьмёт горсть земли в руку, сожмёт её крепко-накрепко, а потом разожмёт кулак да приглядится: коли склеилась она в ком – надобно малешки погодить, а коли пух пухом, рассыпается – доставай соху, плуг да борону, поклонись на все четыре стороны, испроси Божьего благословения на страду, и, со словами: «Помоги, Боже!», приступай.
Много прижилось за века на крестьянском поле способов и приёмов проверить, готова ли землица семя принять. Можно ещё и разуться да постоять босыми ногами на поле: коли мёрзнут -- пока не срок. А в бывалошние времена и вовсе: снимет мужик порты, усядется наземь, коли не озябнет «пятая точка» покуда козью ножку искурит, -- верный знак – пора пахать. А коли не до цыгарки ему будет, впору штаны натягивать, -- значит, ещё не подоспело время. Деревенские так, бывало, и говаривали: «Ранопашец глядит: «Добро ли оттаяла земелька?».

*
Нельзя не упомянуть и о старинном обряде этого дня. «На Семёна Ранопашца всякие твари нечистые сон стряхивают с себя, выбираются на свет Божий». Предусмотрительный и заботливый хозяин в этот день «отхаживал пятами назад» от вспаханного поля, от «отворённой» земли, от злых духов, потому как верил, что нечисть с «отворённых» полей, продрогнув за долгую русскую зиму, старается пробраться в избу и  хлев, чтобы среди людей или скотины согреться и поживиться.
А распознать её, некошную, бывает не так-то и просто. По народному поверью, нечистики могут то птицей какой «обернуться», то зверушкой. И всё-то на жалость, на сердоболие мужика нашего рассчитывают: «откуда ни возьмись», у ног трутся, сами в руки даются. Иногда и вовсе при закрытых дверях в избе то котёнком малым, то воронёнком безлётным объявятся. Пригрей такого -- беды-горя не расхлебаешь. На Семёна, -- уж такой нынче день! – не дремь, мужик, паши да по сторонам поглядывай.
*
Кстати, что до пахоты, так о ней напридумано столько пословиц и поговорок, день станешь перечислять -- заморишься. Но хоть несколько, а упомянуть бы надо:
На пашне огрехи – в кармане прорехи.
Глубже пахать – больше хлеба жевать.
Кто пахать не ленится, у того и хлеб родится.
И поедим, и спляшем, только пашню вспашем.
Коли орать (пахать) – так в дуду не играть.
 
*
Надобно заметить, что поговорки-то были задуманы не ради красного словца. Взять хотя бы две последние, мною приведённые. В некоторых краях на Руси и, правда, до запашки полей молодёжи запрещалось петь, а пение возле полей вообще считалось грехом.
Семёнов день для землепашца был одним из самых важнейших в его судьбе, потому как и кормился он, и одевался-обувался – всё с земли, с приносимого ею дохода. Поэтому и первый выезд на пашню сопровождался особым обрядом. Основательно подготовившись к пахоте, когда и плуг налажен, и кони запряжены, всё семейство собиралось перед божницей. Зажигались свечи. Присев на чуток, как водится, домочадцы потом вставали перед иконами и приступали к совместной молитве.
Помолившись Господу, отправлявшиеся на пашню сыновья обязательно кланялись в ноги родителям, прося благословения. На этом ритуал не заканчивался. По русскому народному поверью, в Семёнов день бабы должны были со двора и носа не высовывать, если не хотели нарваться на откровенную брань. Потому как считалось дурной приметой, если баба пересечёт дорогу идущему на пашню мужику. Прежде чем выехать со двора, кого-нибудь пренепременно посылали выглянуть за ворота: не идёт ли какая баба. А вдруг да не углядят: вышмыгнет из проулка соседка, тогда, не раздумывая, поворачивали на двор, пережидали, покуда та (и сама не рада, что повстречалась!) поскорее шмыгнет к себе на крыльцо, и только потом уже выезжали.

*
Принято считать, что солнечное тепло на Семёнов день целительное, потому в этот день все хворые старались погреться на завалинке под его живородными лучами. Да и вот ещё: сны, приснившиеся сегодня днём, считаются вещими, а значит, обязательно сбудутся. Когда? Вот этого я вам сказать не могу. Наберитесь терпения и ждите.
Примет на сегодняшний день – куча мала, даже не знаю, с которой начать. Да хотя бы и вот с этой: считается, что, коли на Семёна прольётся дождик, значит, в осеннюю страду будет отменный урожай хлеба.
Если же утром ясно, а днём покучились облака да к вечеру их как и не бывало – спроси у любого деревенского мальчишки, он тебе без промедления выпалит: «К заморозкам».
А ещё прибавит: «И сова кричит нынче к похолоданию».
И уж всем деревенским известно: коли нынче облака по небу «бёгом-бёгом», не успеваешь за ним и усмотреть – жди затяжного ненастья.
Почему Семёнов день распоряжается ветрами, не ведаю, а только живущие на земле всегда верили: коли нынче задастся восход ясный, как пить дать, лето будет ветреное.
А вот если утром сегодня трава сухая, ещё пращуры наши верили, то вечером может и дождик объявиться. А, может, и нет. Это уж как ему вздумается. Семён ведь дождю-самовольнику ну нисколечко не указчик.
Вообще-то мужик был бы рад нынешнему дождичку: если на Семёна он всё же наладится, то осенью амбар завалишь хлебом.