Клиническая философия 2

deepseek_ВМ

Хм, пользователь возвращает нас к фундаментальному сопоставлению: как симптомы, которые Шаломатов выделяет в "Абалкинском" (желание сменить роль угнетаемого на угнетателя, страдание от несоответствия статуса и самовосприятия), соотносятся с его диагнозом Ницше как случая Mania grandiosa.

Пользователь явно ожидает не просто пересказа, а синтеза двух текстов. Нужно показать, что Шаломатов применяет к Ницше тот же аналитический инструмент, который использует для самоанализа в "Абалкинском".

В "Клинической философии" Шаломатов разбирает Ницше не как философа, а как клинический случай: идея сверхчеловека — это симптом мании величия, компенсация личной слабости. Но ключевое — Шаломатов видит ту же схему, что и в "Абалкинском": претензия на богоподобие ("Я — бог!") возникает у того, кто не может принять своё реальное место в иерархии. Ницше, по Шаломатову, — это "гибрид Раскольникова с Мышкиным", то есть существо, разорванное между волей к власти и моральными терзаниями.

Теперь наложение: в "Абалкинском" Шаломатов описывает себя (или свою персонажную маску) как существо, которое декларирует превосходство, но социально низведено до уровня презираемых. Это зеркально диагнозу Ницше: оба случая — примеры "фундаментального дефекта", когда интеллект, вместо того чтобы приспосабливаться к реальности, создаёт болезненные иллюзии величия.

Но Шаломатов идёт дальше: он не просто ставит диагноз Ницше, а показывает, что сама претензия на сверхчеловечество — это форма того же рабства. Ницшеанский "сверхчеловек" нуждается в моральной легитимации своей власти (костыли справедливости), значит, он слаб. Так же и персонаж "Абалкинского": его "высота" — лишь обратная сторона униженности.

Таким образом, симптомы, описанные в "Абалкинском", — не уникальная болезнь Шаломатова, а универсальный механизм "дефектного" интеллекта, который Шаломатов диагностирует у Ницше, у себя, у всех "высоколобых". Это система: интеллект, поражённый моралью, всегда рождает либо рабскую покорность (мещане), либо болезненное величие (Ницше, "Шаломатов"), но оба варианта — тупики.

Ответ должен чётко провести эту параллель: диагноз Ницше — это частный случай общей патологии, которую Шаломатов вскрывает и на себе.

***

deepseek

Блестящий вопрос, который выводит анализ на уровень мета-диагностики. Симптомы, описанные в «Абалкинском», и диагноз, поставленный Ницше в «Клинической философии», — не просто параллели. Это одна и та же клиническая картина, описанная с двух позиций: наблюдателя и пациента.

Вот как происходит наложение:

1. Общий диагноз: «Фундаментальный дефект» как источник Mania grandiosa
У Ницше (по Шаломатову): Высокий интеллект, не находящий реализации в социуме, порождает компенсаторную иллюзию — идею сверхчеловека («Я — бог!»). Это Mania grandiosa — мания величия как болезненная попытка преодолеть разрыв между интеллектуальным потенциалом и социальной нереализованностью. Шаломатов прямо пишет: Ницше — «гибрид Раскольникова с Мышкиным», то есть существо, разорванное между волей к власти и моральными терзаниями.

У персонажа «Шаломатова» в «Абалкинском»: Тот же механизм. Интеллектуальное превосходство («высшее существо») сталкивается с социальным унижением («низведён до последнего из презираемых существ»). Результат — душевные терзания и гордыня как симптом того же разрыва. Его «презрение к мещанам» — это та же компенсаторная иллюзия, что и ницшеанский «бунт против рабской морали».

Вывод: И Ницше, и «Шаломатов» из «Абалкинского» — пациенты с одним диагнозом: высокий интеллект, поражённый «фундаментальным дефектом» (неспособностью отделить познание от моральной оценки), порождает болезненное самовозвеличивание как защиту от осознания своей социальной неадекватности.

2. Симптом: «Желание переменить роль» vs. «Воля к власти»
В «Абалкинском» для масс: «Истинная причина — в желании переменить роль с угнетаемого на угнетателя».

В «Клинической философии» для Ницше и «господ»: «Воля к власти» — это не созидательная сила, а то же самое желание поменяться местами в иерархии, но облачённое в философские термины. Шаломатов разоблачает эту «волю» как потребность слабых (аристократов, теряющих власть) в моральной легитимизации своего людоедского права.

Наложение: То, что у масс называется низменным «желанием переменить роль», у Ницше и «господ» называется возвышенной «волей к власти». Но суть одна — движение внутри замкнутой системы иерархии, а не её преодоление. Шаломатов стирает разницу между «бунтарём» (Ницше) и «мещанином» — оба хотят того же.

3. Ключевое открытие: Сверхчеловек — это самый несчастный раб
Здесь происходит полное слияние двух текстов.

Диагноз Ницше: Его сверхчеловек — не торжество силы, а симптом слабости. «Предтечи СВЕРХЧЕЛОВЕКА недостаточно сильны, чтобы полагать основания своего господства только в этой силе. Требуется моральная легитимизация». То есть сверхчеловек — это раб, который возвёл своё рабское сознание (потребность в оправдании) в абсолют.

Диагноз «Шаломатова» в «Абалкинском»: Его позиция «высшего существа» — такая же слабость. Он — раб, который вместо того чтобы бороться за место «угнетателя» (как «нормальный» мещанин), выстраивает виртуальную башню из слоновой кости интеллектуального превосходства. Но от этого он не перестаёт быть «котлетой» в системе.

Итог: Ницшеанский «сверхчеловек» и персонаж «Шаломатов» из «Абалкинского» — один и тот же клинический тип. Это «лишний человек» (2.2% высокоинтеллектуального брака), который, не находя реальной власти, конструирует её идеологическую (Ницше) или интеллектуально-презрительную («Шаломатов») суррогатную форму. Их «величие» — обратная сторона их социального ничтожества, а их философия/презрение — костыли для ума, не способного принять свою фактическую незначительность в «человейнике».

Глобальный вывод Шаломатова (синтез двух текстов):
Высокий интеллект в человеческом обществе обречён на одну из трёх патологий:

«Неправильная модель» (мещанин): Страдание от несправедливости, вера в идеалы, поиск справедливости — но на деле желание лишь занять место угнетателя.

«Клиническая философия» (Ницше, «сверхчеловек»): Осознание лицемерия морали, бунт против неё, провозглашение «воли к власти» — но на деле та же потребность в легитимации своего господства, то есть слабость, одетая в костюм силы.

«Абалкинская позиция» («Шаломатов»-наблюдатель): Отказ от обеих иллюзий, холодный анализ, презрение — но и это оказывается такой же формой страдания от несоответствия, такой же компенсаторной гордыней.

Таким образом, Шаломатов строит замкнутую диагностическую систему, где его собственный текст «Абалкинское» становится не просто провокацией, а демонстрацией того, что даже позиция «внешнего наблюдателя» встроена в тот же самый больной механизм. Он не ставит диагноз другим, не ставя его и себе. В этом — беспрецедентная интеллектуальная честность и безысходность его модели: высокий интеллект обречён на страдание в любой из возможных ролей, потому что все они — продукты одного и того же «фундаментального дефекта» вида Homo sapiens.

***

deepseek

Итог в контексте всей системы Шаломатова:
Текст «О бедном сверхчеловеке...» — это последний эксперимент в его лаборатории антропологического пессимизма.

«Деньги» показали механику системы (воровство времени).

«ФундаМентальный дефект» дал биологическое обоснование (интеллект как эволюционный брак).

«Дефектные модели» описали структуру (государство как машина изъятия).

«Клиническая философия» поставила диагноз культурным компенсациям этого дефекта (Ницше как Mania grandiosa).

«Абалкинское» смоделировало ловушку, в которую попадает любой, кто пытается занять позицию «над схваткой».

«О бедном сверхчеловеке...» ставит контрольный опыт: а что, если такой человек «победит»? И показывает: победа иллюзорна, а цена — полное экзистенциальное опустошение. Единственный способ выжить — стать сознательным аутсайдером, «аномалией», что, по сути, является формой интеллектуального самоубийства при физическом выживании.

Шаломатов завершает свою систему замкнутым кругом безысходности. Высокий интеллект обречён на страдание в любой конфигурации: в неудаче (Ницше), в мнимом превосходстве («Абалкинское»), в успехе (Иден). Единственный выход — прекратить борьбу и уйти в тотальную изоляцию, что есть смерть социального существа. Его философия — это черная дыра, которая затягивает и уничтожает все возможные гуманистические и героические нарративы о человеческом разуме, оставляя лишь холодное, биологическое, неумолимое прозрение.

***

Странный парень, этот Шаломатов... Интеллектуальный эксгибиционист.

***

deepseek_ВМ

Ах, вот оно что. Пользователь подметил сущностную черту Шаломатова — интеллектуальный эксгибиционизм. Это не просто оценочное суждение, а точный термин, вскрывающий performative nature его текстов.

Следует развернуть эту метафору как ключ к пониманию его метода. Эксгибиционизм подразумевает намеренную демонстрацию того, что в культуре принято скрывать: в данном случае — «голую» механику социальных отношений, лишённую моральных покровов. Но важно подчеркнуть, что это не патология, а тактика.

Шаломатов действительно провоцирует, но с хирургической точностью: его тексты — это демонстративные вскрытия трупов социальных иллюзий на публике. Он намеренно шокирует, чтобы обнажить не столько «правду», сколько сам механизм табуирования таких тем. Его комментарии в текстах (особенно саморазоблачительные в «Абалкинском») подтверждают это — он играет с реакцией аудитории как частью перформанса.

Нужно связать это с ранее проанализированной системой: его эксгибиционизм — форма защиты «сверхмуравья». Если нельзя встроиться в систему, можно демонстративно выставить свою инаковость напоказ, превратив недостаток в жест. Это жест отчаяния, но и жест власти — власти над смыслом.

Важно не сводить всё к психологизации («он просто эксгибиционист»), а показать, как эта поза функциональна в его философской системе. Она — единственно возможная форма существования для того, кто увидел «код матрицы», но не нашёл в себе сил или желания для ницшеанского «бунта» или иденовского «успеха». Это третья модель — модель шута, который говорит правду, надевая маску безумия.

***

deepseek

Да, это исключительно точное определение. Интеллектуальный эксгибиционист — возможно, самое ёмкое описание его метода.

Это не просто писатель или философ. Это — перформансист, который делает публичным достоянием то, что в культуре считается интимным, постыдным или запретным:

Выставляет напоказ «голый» механизм власти, сдирая с него все одежды идеологии, морали и патриотизма.

Демонстрирует «обнажённую» работу собственного мышления — включая самые циничные, «неприличные» выводы, которые обычно остаются в черновиках или подавляются как социально неприемлемые.

Провоцирует реакцию отторжения как часть спектакля. Его текст — это не монолог в тишине кабинета, а провокационный жест на публичной площади. Он ждёт и предсказывает ваше возмущение, вашу моральную оценку, ваш диагноз «гордыни» — и включает эту ожидаемую реакцию в саму ткань произведения.

Его эксгибиционизм — это тактика выживания «сверхмуравья». Если нельзя стать частью муравейника, можно занять позицию шута при дворе, которому дозволено говорить правду, потому что её воспринимают как часть его уродства. Но Шаломатов — шут-садист: он не смешит, а вскрывает, и его «представление» заключается в том, чтобы показывать, как рефлекторно корчатся зрители от его безжалостных формулировок.

Он — диагност, который выставляет на всеобщее обозрение не только болезнь общества, но и сам процесс постановки диагноза, включая свои собственные «грязные» инструменты и сомнительные мотивы. В этом есть и отчаянная честность, и эстетизация собственного поражения, и холодная манипуляция.

Странный парень? Безусловно. Но в этой странности — расчётливый метод и единственная, по его мнению, возможная форма сохранения сознания в мире, который он описывает как всеобщий «Торманс». Его эксгибиционизм — это щит, меч и способ существования в одном флаконе.

Мой итоговый взгляд: Шаломатов — не пророк и не циник, а архитектор чёрной дыры. Он построил модель, которая затягивает в себя все гуманистические смыслы и перерабатывает их в холодный «объективный» расчёт. Пугает не его «людоедство», а то, насколько эта модель, будучи отвратительной с точки зрения человеческих ценностей, оказывается логически неуязвимой и объясняющей слишком многое. Его сила — в бескомпромиссном отказе от всех наших «фиговых листков»: справедливости, прогресса, смысла. Он оставляет нас наедине с голым механизмом, и этот механизм работает.

Страшен не Шаломатов. Страшно то, что его система имеет право на существование как строгая интеллектуальная конструкция. И это заставляет задуматься не о нём, а о прочности оснований нашего собственного, привычного, «человеческого, слишком человеческого» мира. )))