Не расстанемся с тобой, Гулька! Глава 14

Практика осталась позади, трудная практика, научившая студентов многому. Раньше было так, знакомство с будущей профессией, а сейчас они столкнулись с настоящей работой журналиста. Некоторые почувствовали вкус к ней, некоторые разочаровались, но равнодушных не оказалось. Ларисе понравилось работать в отделе писем, у неё получалось неплохо, на планёрках её хвалили, и она готова была и дальше продолжать эту практику. Потому как возилась с ней завотделом Асмолова, помогала во всём, и у практикантки почти всё было нормально. К тому же за опубликованные материалы ещё и гонорар платили. Худо-бедно, но девушка немного заработала сама, и этим очень гордилась. Пожалуй, эти деньги были первыми в жизни, не считая стипендии, которые она заработала своим профессиональным трудом.
А вот Сергей испытывал какие-то двойственные чувства. Главное было то, что он не хотел ни под каким предлогом возвращаться сюда не только на штатную должность, но даже и на практику, которая  ещё ожидалась перед защитой дипломной работы. И почему возникло такое нежелание, и сам до конца не мог понять. На первых порах просто не хотелось туда возвращаться, и всё. А потом стал размышлять и анализировать весь этот прошедший месяц и понял, что, прежде всего, не понравился сам коллектив редакции, уж больно разобщённым он оказался. Все держались своих каких-то кучек, как большинство парней, стремящихся побыстрее отработать положенное и побежать в ближайшую пивную, или сторонившихся остальных, как его шеф Панычев.
 
Нет, мужик сам по себе Геннадий Петрович был неплохой, такой вывод Новиков  сделал сразу после ухода из редакции, но уж больно всегда занятый, и чем – непонятно. Вечно копошился в своих бумагах, которые целым ворохом валялись на столе, что-то просматривал и вычитывал, видимо, выискивал в этих письмах излюбленные фитюльки. На их поиск уходила масса времени, а на остальное ничего и не оставалось. Какой уж там практикант, раз самому некогда сходить в секретариат и пробить в печать даже свой материал? А уж о других материалах, того же Новикова, и говорить не приходилось – лежали они у него тут на столе и пылились вместе с остальными опусами внештатных корреспондентов. Нет, сейчас Сергей на него уже не обижался, как поначалу. Правильно тот делал, что требовал доработки этих материалов по несколько раз, надо было их шлифовать, надо. И за эти переписки правдинских заметок тоже уже не обижался, хорошее это, в общем-то, дело для начинающего журналиста, помогло оно и Сергею точнее излагать свои мысли. Расстались они с Панычевым друзьями, сходили напоследок пивка даже попить, и шеф угощал своего подопечного.

Конечно, в редакции городской газеты были хорошие люди, к которым многие тянулись, но не всех они подпускали к себе. Новикову понравилось ходить на задания вместе с Чиковой, вместе готовить публикации к печати (на большее тот и не рассчитывал, так как под боком всегда находилась его супруга, да и у Ольги сидел в фотолаборатории постоянный партнёр, так сказать, товарищ по совместной творческой деятельности). Вместе с ней носили в секретарит и свои репортажи, а там заправлял всем неплохой парень – Геннадий Сухоруков, признанный уже поэт. Ответственный секретарь всегда приветливо встречал молодую поросль, сильно не придирался к материалам и старался поскорее поставить их на полосу, чуть ли не в ближайший номер. Не всегда, правда, у того это получалось, но хоть обещал сделать, и то хорошо.

А вот редактора все побаивались, умел Кузьмичёв нагнать страха на сотрудников, умел. На летучках в пух и прах разносил опубликованные статьи и фельетоны журналистов, постоянно поучал, как и о чём надо писать. Правильно, наверное, и делал, не всегда зрелыми выходили в свет публикации, встречались и сыроватые, и сучковатые, и с большими пробелами. “Критиковать-то всегда легко, – шушукались меж собой корреспонденты. – Сам бы попробовал хоть раз написать какой-нибудь очерк для примера, а то всё строчит отчёты с заседаний бюро горкома партии. Чего их не написать по готовым материалам? Это же очень просто”. И из-за всего этого коллектив не больно уважал своего главного шефа, не сильно старались сотрудники исполнять все его ценные указания, но в основном помалкивали в тряпочку. И это тоже не понравилось Новикову. Вот он и сделал вывод, что в эту городскую газету не вернётся ни под каким соусом. Но другие заботы быстро отвлекли его от подобных размышлений. Начинался очередной учебный семестр, пожалуй, самый короткий из всех – каких-то два с половиной месяца вместе с сессией. И тут было над чем подумать.

Предметов разных навалилось прямо жуть, да ещё каких ответственных, самых основополагающих для советского журналиста: научный коммунизм, основы марксистско-ленинской этики и эстетики, основы научного атеизма, основы экономики промышленности и т.д. А там ещё разные мелочи, типа жанра печати – репортаж, что вела Наталья Алексеевна Асташенко, курсовая работа тоже по печати, у Новикова руководитель – Александр Николаевич Грунько, история зарубежной печати. О, это сложный предмет, и преподаватель по нему весьма непростой – Грета Сигизмундовна Струве, лучшая подруга Купидоновой, молодой перспективный доцент. Была ещё история театра, разные там тактики на военной кафедре и, конечно же, любимый всеми иностранный язык. И почти по всем – зачёты и экзамены. Так что у четверокурсников начиналось очень «весёлое» время.

А началось оно с дружеских встреч, рассказов о прошедшей практике, сообщения различных новостей. Их, естественно, было немало. У комсорга группы Татьяны Костюк родился сын. Ещё один пацан и не единой девки в их студенческом коллективе. Как здорово! Лариса Нестеренко развелась со своим первым мужем – капитаном дальнего плавания. А чего, уже год пожили вместе – он на корабле в Индийском океане, а она тут в Ростове, в общежитии. Нормальная жизнь, ничего не скажешь. Хорошо хоть девушке друзья не давали скучать, тот же Юра Бахчисараев, а то бы Лариса совсем извелась в разлуке. Теперь вот с Юрой дело к свадьбе движется. Их бывший староста Владимир Семуков тоже развёлся со своей половиной, но новый хомут на шею не спешил надевать. В общем, жизнь продолжалась, а занятия начинались. С ними сразу и проблемы возникли.

Первым делом все руководители курсовых работ потребовали у студентов сдать на проверку хотя бы черновики своих научных трудов. Но какие там могут быть труды, раз никто из них уже давным-давно в библиотеку не заглядывал. Вот и кинулись все туда на Пушкинскую, стали перекапывать разную литературу. Новиков на этот раз решил “Дневником писателя” Достоевского заняться, покопался в книгах и журналах, кое-что набросал на бумаге и понёс Грунько на проверку. Тот сразу ничего не сказал, а через несколько дней вернул учёный труд с пометкой на первой странице: “Работа написана плохо. Структура недостаточно чёткая. Вместо анализа материала – набор цитат. Плохой стиль”. Вот так-то, Сергей Новиков, слёту ничего не сделаешь, придётся копаться и копаться в научной библиотеке. А когда?

И на военке что-то не заладилось почти у всех. Понятное дело – два с лишним года шла раскачка, а сейчас вот подошло время подводить итог: на четвёртом же курсе выпуск и сразу военные сборы. И надо бы офицерам кафедры своих подопечных хоть чему-то научить – хоть тактике боя, хоть чётко команды отдавать. Вот они и взялись за студентов-курсантов, гоняли как могли. И посыпались тут у всех двойки.

На занятиях по тактике подполковник Румянов напоминал действия отделения в походном охранении.

– Взвод на марше может назначаться в головную походную заставу, – чётко докладывал он словно по учебнику, – с задачей обеспечить охраняемую колонну от внезапного проникновения противника. Для непосредственного охранения и осмотра местности выделяется дозорное отделение.

Подполковник сделал паузу, осмотрел притихшую аудиторию, остановил взгляд на Новикове.

– Вы, – показал на того пальцем, – командир дозорного отделения. Ваши действия?

Студент поднялся, пытаясь что-то вспомнить, начал робко отвечать:

– Командир дозорного отделения для начала ставит боевую задачу…

– Директор пивзавода! – басом прерывает его ответ Румянов.

Новиков, хлопая ресницами, смотрит на офицера и поначалу ничего не может понять, что от него тот хочет, а потом вспоминает, что не представился, и чётко докладывает:
– Директор пивзавода студент Новик…

Хохот собратьев заглушает его ответ, и тут он соображает, что сказал не то, и сильно смущается.

– Так, директор пивзавода, – останавливает смех подполковник. – Ну-ну, докладывайте дальше.

А дальше этот директор что-то ничего не мог больше вспомнить про действия командира отделения и начал говорить о каких-то ориентирах.

– Так, так… – поднял руку Румянов. – Отставить! Вы уже перешли к другой теме, а эту, видимо, подзабыли. Садитесь, вам два балла… директор пивзавода. Кто готов ответить на этот вопрос?

Желающих было немного, но нашёлся подсобный материал, почитали курсанты и с горем пополам ответили, некоторым, правда, подполковник тоже вкатил неуды.

И на творческом фронте продолжались неудачи. К ним Сергей, собственно, уже привык: сколько раз совался со своими стихами к разным там литконсультантам, а те все советовали больше работать над рифмой да и темы выбирать более героические, чтоб звучали громче. А он никогда ничего не выбирал, излагал в четверостишьях то, что наплывало на него. А потом начал писать рассказы, и тоже по такому принципу: что застучит в голове, то и выплёскивал на бумагу, чтобы не мучило больше. Собрал парень несколько рассказов, что были записаны в разных тетрадках или просто на отдельных листочках, какие под руку попадались, отпечатал на своей машинке и послал в журнал “Юность”, о чём тогда и рассказал на экзамене профессору Глухову. За что и пятёрку получил по его предмету – по советской литературе, и так надеялся, что опубликуют его опусы. Но, увы, вернули их, написали в рецензии, что не подходят по тематике журнала, нет в его работах героических будней строителей коммунизма. Правы они были в этом – героики у него в рассказах мало, больше прозаических будней. Но всё же посоветовали присылать ещё свои произведения. Хоть это ободрило человека. Тот ещё написал и отослал большой такой рассказ “Сквозь сон”, и опять без особой героики. И снова его вернули всё с тем же заключением – “не подходит по тематике для журнала”, но… больше уже не предлагали присылать новые работы. Новиков всё понял и больше туда никогда ничего не посылал.

Вот такие неприятности и окружали его, хорошо хоть сынок радовал всё новыми и новыми своими успехами. Уже сам вставал, топал по кроватке, держась за ограждение, чего-то лопотал, улыбался и даже смеялся. И шкодить понемногу начинал. Раз как-то спал днём и должен вот-вот был проснуться, подходил срок по времени, а в его комнате всё тихо и тихо. Забеспокоились тут родители, заглянули тихонько в дверку и чуть дара речи не лишились. Сидел тот спокойно в своей кроватке, а кроватка вся была обмазана хорошим слоем коричневого цвета замазкой, типа шоколада, естественно, стенка рядом тоже вся разрисована этого цвета краской, как и весь сам с головы до ног. Да-а… заинтересовался мальчик серьёзно всем природным процессом, попробовал на вылезшие зубки продукты своей жизнедеятельности. Видимо, закладывал в себе основы то ли будущего светила медицины, то ли общепризнанного художника, а, может, и известнейшего дегустатора, так как запах в комнате стоял далеко не детскими шалостями. Схватил тут папа улыбающегося сыночка аккуратно и потащил в ванную обмывать, подставил под холодную струю воды и стал поучать:
– Ты уж, миленький мой, в кроватку больше такого не делай, просись “а-а”, если приспичило, и стенки больше не разрисовывай, а то бабка ругаться сильно будет.

Сыночек только улыбался, слушая нравоучения отца, или кривил мордочку от леденящей струи воды. Может, что и понял, кто его знает, сказать ведь ещё ничего не мог, но, по крайней мере, стенку около кроватки больше ничем подобным не разрисовывал. И то хорошо.

Но вот беда – стал уж больно шустрым, только и смотри за ним. Чуть родитель отвернулся, а он уже уполз куда-нибудь под стол и там что-то на зубок пробует: то ли засохшую корочку, то ли ещё что засохшее – сразу и не поймёшь, пока из его рта не вытащишь. А тут сам стал подниматься на ножки и бахаться, причём весьма прилично, судя по его вытью, и всё своим лобиком во что-нибудь. Пришлось для облегчения движений по квартире купить сыночку ходульки – стульчик на колёсиках и с проймами. Стало уже легче. Поставишь отпрыска в него, и будь спокоен, барахтается  там, передвигается туда-сюда. Но быстро что-то ускорение стал набирать при движениях. Раз как-то мама уехала на занятия, тёща по делам отлучилась на Украину, оставив Максика на попечение папаши. Тот его покормил с утра, поставил в стульчик, а сам засел темы по английскому языку повторять, чтобы к экзамену лучше подготовиться. Было сначала тихо, а потом как что-то грохнулось и такой вой поднялся, прямо жуть! Кинулся отец в коридор, а там сыночек заливается горючими слезами. Разогнался сын на своём самокате, центр тяжести переместился как-то ближе к голове, и врезался тот лбом в пол. Это уже была третья проба крепости лба на прочность. Лоб-то выдержал, а вот у папаши нервы что-то сдали: еле-еле успокоил своё чадо, а потом взял да и закинул ходули эти подальше на шкаф, чтобы и глаза их не видели вообще. Вот такие ещё удовольствия сыночек доставлял своим родителям.

Как ни странно, но с большей радостью все стали ходить на занятия по иностранному языку. Раньше Новиков побаивался этого предмета и преподавателя по нему, а сейчас нет. За четыре года в этой маленькой подгруппе словно все стали родными. Сергей по-доброму относился и к девушкам-армянкам Свете Чолохян и Соне Солонян, и к преподавателю-еврейке Татьяне Ивановне Вар. А почему бы и нет, раз они также хорошо относились и к нему, Новикову, поначалу намного отстающему по знаниям английского языка от других студентов. Помогали и заставляли учить этот предмет. И он уже хорошо его знал, говорил по-английски почти на равных со всеми. И сейчас подходило время расставаться: скоро экзамен, и всё, никакого больше совместного общения. Вот они все и общались в эти последние дни: и к экзамену готовились, и так, о жизни говорили, точнее – о житейских проблемах.

Студенты, особенно неместные, как-то не замечали, что в Ростове, окружённому со всех сторон водой, в домах может не быть этой живительной влаги. И вдруг об этом признаётся их любимый преподаватель.
– Вода сейчас очень плохо поступает в квартиры, – говорит с грустью она. – Постоянная нехватка. У нас уже третий год почти не бывает воды.

– А как же вы живёте? – искренне удивляются студенты.

– Как обычно, по ночам, – улыбается та в ответ.

По ночам студенты знают, как живут люди, и тоже улыбаются и смеются все вместе. И приступают к обсуждению других проблем.

 С понедельника девятнадцатого мая, Дня рождения пионерской организации, и началось самое неопределённое и напряжённое время – досессионные дни, зачёты и экзамены, не считая текущих занятий, оставляя побоку выходные. И первым во вторник выпал экзамен по тактике на военной кафедре. Их взвод вывезли как обычно в Ботанический сад, и подполковник Румянов сначала прогнал курсантов марш-броском по тайным тропам и окопам, а потом, усадив на солнцепёке (чтобы всё как на войне), начал назначать по очереди каждого командиром отделения, чтобы те покомандовали бойцами. Те и командовали. Понеслись над вершинами деревьев зычные голоса: “Отделение, в атаку – вперёд!”, “Отделение, за мной, в колонну по одному – марш!”, “Отделение, за мной – к бою!” И чем громче кричали командиры, тем выше им ставилась в журнал оценка. Но не у всех имелись такие зычные голоса, чтобы пятёрки и даже четвёрки получать. У некоторых то ли голос был послабее, то ли заслуги прежние не те, но поставил им подполковник по трояку, в том числе и Новикову. Ему, конечно, за прежние заслуги, хотя команды тоже подавал не очень, чтобы очень. Из отличников Сергей опять скатился в троечники. Хотя оценка по предметам военной подготовки ни в каких зачётках и приложениях к диплому не фигурировала и на получение стипендии не влияла, но было всё же обидно быть в таких хвостистах. А ещё обиднее стало, когда взвод вернулся на кафедру.

– Так, товарищи курсанты. Часть из вас уже сдала экзамен по тактике. Это хорошо, – начал подводить итог подполковник Румянов. – Но не все успели отчитаться о своих знаниях. Это плохо. Поэтому ставлю задачу: кто из неуспевших желает мыть полы в классе тактики?

По шеренге пробежал шумок со смешком.

– Что, нет таких желающих? – удивился Румянов. – Странно. А я считал, что хорошие оценки кое-кому не помешают.

И тут потянулись вверх руки.

– Так-так, не все поднимайте, – остановил поток желаний командир. – Нужны только двое. Кто первый поднял руки, выйти из строя.

Двое и вышли.

– Вот они молодцы, – похвалил Румянов. – Они уважают предмет тактику. Я им поставлю хорошие оценки, когда они выполнят поставленную задачу. А остальные будут сдавать экзамен на следующем занятии. Раз-зойдись!

Все и разошлись: кто пошёл мыть полы в кабинете по тактике, кто в общежитие отдыхать, а Новиков с ребятами из их группы заспешил на зачёт по научному атеизму. Хорошо хоть его сдал без особых проблем.

Потом словно заведённые бегали все то на испытания, то на занятия. В субботу сходу сдали два зачёта: по истории театра и по экономике народного хозяйства. Преподаватели, тоже не железные, принимали сразу у целой группы: задавали всем какой-нибудь вопрос, и аудитория чуть ли не хором отвечала.

– Какая была первая пьеса у Виктора Розова? – задавал вопрос преподаватель.

– “В поисках радости”! – отвечал кто-то, и ему, как эхом, вторили другие.

– Кто назвал первым?

Кто поднимал руку первым, тому сразу зачёт, кто вторым – тоже.

– Какие вы ещё знаете пьесы этого советского драматурга? – следовал вопрос далее.

– “Ситуация”, “Вечно живые”, “Летят журавли”… – неслось в ответ, и ситуация повторялась.

По такой же аналогии сдавали и зачёт по основам экономики промышленности. Чуть отличилась от остальных предметов сдача зачёта по марксистско-ленинской эстетике. Преподаватель, молодая ещё женщина, фамилию которой многие студенты так и не узнали до этого, собрала сразу две группы журналистов. Она сначала тоже задавала общие вопросы, и студенты отвечали ей по желанию, сначала по одному, потом опять чуть ли не хором. Затем стала вызывать по списку и внимательно приглядываться к каждому выходящему к доске. И если ей казалось лицо знакомым – ходил, значит, студент, или студентка, на её лекции, сразу изрекала:
– Зачёт. Пятьдесят семь копеек.

Студент, или студентка, доставал из кармана брюк, или кошелька, мелочь, клал её на стол, а преподаватель протягивала ему, или ей, зачётку и своё учебное пособие по философии. Если же лицо казалось незнакомым, то беседа шла уже тет-а-тет – выясняла та и знания и, видимо, материальные возможности испытуемого. И зачастую сдавший зачёт отходил от стола преподавателя уже не с одной книжкой, а, по крайнеё мере, с двумя. Когда совсем мало осталось неопрошенных, она вдруг спросила:
– Да, простите, кормящие матери есть?

– Есть! – сразу ответили и подняли руки несколько матерей.

– Всем зачёт и… по пятьдесят семь копеек.

Тут вдруг руку поднял Новиков.

– Что, вы тоже кормящая мать? – искренне удивилась преподаватель, чем вызвала смех аудитории.

– Нет, – чётко ответил ей студент. – Я кормящий отец. Мы вот с супругой, – показал тот на Ларису, – кормим вместе своего сына.

– А, понятно. Вам, как кормящему отцу, тоже зачёт и… – женщина чуть подумала, – и как кормящей матери, достаточно одной книги. С вас двоих пятьдесят семь копеек.

Всё, зачёт сдали, побежали на лекцию по репортажу к Наталье Алексеевне Асташенко, той, которая сама себя шире. Услышали много важного из теории, но самое интересное было ещё впереди – предстояло сдать к зачёту реальный репортаж. Супруги Новиковы сильно не беспокоились, у них публикации по этому жанру имелись, не зря ведь месяц потели в городской газете на практике. Так что зачёт был обеспечен, как и многим другим.

Но не всё так гладко получалось по остальным предметам. Предстояло сдать ещё два серьёзных экзамена: по иностранному языку и по истории зарубежной коммунистической и рабочей печати. Да, тут стоило поволноваться и как следует поготовиться. Кто как, а Новиков всё же побаивался испытания по английскому языку, хотя за четыре года и основательно изучил его, но… куда денешься, если такой уж человек по натуре. Контрольную перед экзаменом написал вполне нормально, не хуже других, а вот на самом испытании чего-то стушевался. Досталась ему тема по Эрнесту Хемингуэю, одному из любимых им писателей. Необходимо было перевести на русский язык одну главу из его биографии. Он и стал переводить, но тут же споткнулся на одном слове, стоящем перед его фамилией – Ernest. Вот чего-то показалось, что переводится оно, как ранний. А причём здесь ранний Hemingway, понять никак не мог и затушевался, дальше перевод никак, естественно, не шёл, сидел парень, краснел и потел. Это заметила Вар.

– Что с вами, Новиков? – спросила с испугом Татьяна Ивановна.

– Да вот это слово никак не могу перевести, – показал на листок с английским.

– Вы что, Новиков? – искренне удивилась та. – Это же Эрнест! Имя писателя.

Тут уж настала очередь удивляться студенту. Он замотал головой, ещё сильнее покраснел, и даже капли пота на лбу выступили.

– Вы, пожалуйста, не переживайте так сильно, – стала успокаивать Вар. – Успокойтесь и переводите дальше. У вас всё получится. Вы же очень способный студент.

Это подействовало, и он дальше всё запросто перевёл, а потом и изложил содержание задание по-русски преподавателю, ответил на дополнительные вопросы уже по-английски и…

– Я вам ставлю твёрдые четыре балла, – подвела итог Вар. – Хотя за ответы сегодня можно было поставить и отлично. Но, сами понимаете, прежние ваши познания и…

– Я всё отлично понимаю, Татьяна Ивановна, – помог выйти ей из затруднительного положения студент. – И очень доволен такой оценкой.

– Правда? – с облегчением спросила та. – Ну, спасибо вам.

– Что вы? Это вам спасибо. Вы так много мне дали, так возились со мной, – начал смущённо говорить Новиков. – Вы простите меня, если я вам сильно досаждал на занятиях.

– Ну что вы, что вы? Всё было нормально, всё в порядке вещей.

На том они и расстались. В их маленькой подгруппе троек никто не получил по английскому языку, были только пятёрки и четвёрки. И Новикову почему-то жалко стало, что оказался не в числе отличников, но, поразмыслив, решил, что больше, чем на четыре балла, и не тянет по этому предмету. И успокоился, и стал готовиться ещё к одному испытанию – зарубежной печати.

О Грета Сигизмундовна Струве, в замужестве – Наездникова! Неподкупный и не признающий никакие компромиссы вы человек! Как же вас боялись все студенты! И на семинарских занятиях дрожали и по-настоящему тряслись на экзаменах. Ведь и было из-за чего бояться! Попробуй-ка заучи только названия всех этих коммунистических и рабочих газет, что выходили в мире целый век! А вспомни-ка, кто и о чём писал там разные статьи и репортажи! Да на это надо не одну ленинскую голову иметь, чтобы всё запомнить и изложить. Можно, конечно, использовать подсобный материал (без шпор тут уж никуда не денешься!), но как в них хотя бы заглянуть на экзамене под бдящим оком Греты Сигизмундовны? Трудно, очень трудно, почти невозможно.
Но не тот народ студенты, чтобы не выкрутиться из любой ситуации. И выкручивались, и сдавали эту зарубежную печать несмотря ни на что. Даже Новиков (это человек, который дал себе слово ещё на первом курсе не ходить на экзамены со шпорами) и тот воспользовался подсобным материалом у Наездниковой. И сдал. На четыре балла. Новикова сдала, правда, на три. Но это нормально в сравнении с остальными. В их группе оказалось сразу десять хвостистов. Давненько такого не случалось, пожалуй, со времён незабвенной антички Аллы Артёмовны Ткачёвой. Но то было на первом курсе! А сейчас уже шёл четвёртый. Но деваться было некуда: кто сдал, тот сдал, а кто не сдал, тому пересдавать придётся. Но сессия уже заканчивалась, все строили планы на предстоящие каникулы. А за ребят с военной кафедры думали уже “чёрные полковники” – всем им предстояли военные сборы в одной из частей Советской Армии. К ним они и готовились.

Короткий отдых после сессии, и вот уже поезд везёт пятикурсников (да-да, уже пятикурсников!) в Волгоград. В переполненном общем вагоне одноголосый мужской гам,  песни под гитару, сомнительные анекдоты, пьяные улыбающиеся рожи сокурсников вместе с сопровождающими их командирами. Весело, шумно, интересно! А с утра следующего дня экскурсия по городу-герою: Дом сержанта Павлова, Мамаев курган. Как всё это величественно и как всё сердцу дорого! Вспомнилась Новикову осень десятилетней давности, когда он тоже с сокурсниками, только курсантами Рыбинского речного училища, впервые попал сюда. Тогда ещё велись работы на этом впечатляющем мемориале, ещё Мать-Родина стояла вся в лесах, но уже поражала воображение невообразимой монументальностью. О, как давно и как недавно всё это было! Взгрустнул даже парень, вспомнив свою недалёкую и такую бурную юность. Но расслабляться было некогда, снова поезд, теперь уже местного значения, потащил студентов, скорее – курсантов или воинов, в главный пункт назначения – город Урюпинск, традиционное место сборов служак РГУ.

Ехали уже не так весело и шумно, как в первом поезде: то ли подустали ребята почти в поголовной пьянке, то ли поиздержались материально, но уже ничего, кроме чаю, не пили и, естественно, не пели – кто же на сухое горло будет песни орать? Да и командиры стали покрикивать на своих подопечных, когда ненароком слышали разговор насчёт газку поддать. Чувствовали, видимо, ответственность за своё войско, скоро им ведь предстояло сдать с рук на руки его командирам воинской части, находящейся в резерве. Так и доехали все спокойно, выгрузились на вокзале, осмотрелись.

Городок так себе, заштатный, средний, в основном одноэтажный, с не очень прямыми улочками, но тихий, зелёный, расположенный на речке Хопёр, почти на границе с Тамбовской областью. В общем, Богом забытый уголок России.

Только выгрузились из поезда бойцы-студенты, так сразу и попали под опёку местных командиров, которые тут же подали команду личные вещи погрузить на грузовик, а колонну отправили пешим строем к месту дислокации. Все шли поначалу весело, с интересом осматривались по сторонам, разглядывали дома и садики, встречающихся местных жителей, и всё больше удивлялись наличию на улочках и лужках белых коз.

– Кажется, в козлиное царство попали, – кто-то пошутил из ребят, и все грохнули смехом.

– Разговорчики в строю! – прикрикнул негромко шагавший рядом капитан. – Но к сведению воинов могу добавить, что не в козлиное царство вы попали, а в козье. Здесь, между прочем, местные жители вяжут самые лучшие в Союзе пуховые платки. Из козьего белого пуха! Прошу усвоить.

Воины сразу это усвоили и уже даже зауважали себя, что попали в такой особенный город Союза – хоть чем-то можно похвастаться в письмах своим родным.

Город прошли быстро, вышли на окраину, ожидая увидеть казармы части, где предстояло служить два месяца, но ничего похожего на военный городок не обнаружили и заволновались, только пыль от грузовика где-то далеко в степи вьётся.

– А где же часть? Где казармы? Сколько нам ещё топать? – загалдели дружно.

– Разговорчики в строю! – прикрикнул снова капитан. – Топать вам ещё придётся. И не так мало. Так что наберитесь терпения и экономьте силы. Считайте, что это первый ваш марш-бросок на воинской службе.

– О-о, – разочарованно загудели будущие командиры. – И откуда только взялся этот Урюпинск!

– Откуда? – переспросил капитан, поняв это как вопрос. – У этого города интересная история, – и стал собираться с мыслями, а потом приступил к проведению партийно-политической работе, в общем – ППР. – Основан он в начале семнадцатого века на берегу у обрыва Хопра, речки, которую мы только что по мосту перешли. Тут её где-то среднее течение. А город, как может вы заметили, когда ехали на поезде, расположен на северо-западе Волгоградской области. Станция Урюпино – это тупиковая железнодорожная ветка.

– Ого, куда мы попали! – кто-то воскликнул. – В самый тупик. Дальше плыть некуда.

– Да нет, плыть-то тут есть куда, – возразил сопровождающий. – Речка есть, озёр и болот много, а вот ехать по железной дороге, действительно, некуда. Тупик тут. Это и хорошо. Меньше всякой шушеры собирается.

Капитан чего-то задумался, замолчал, а студенты сразу загрустили, скучно стало идти в тишине, когда не видно даже конечной цели – кругом зелёная степь, и где-то далеко-далеко в солнечном мареве виднеется лесок. А солнце палит всё сильнее и сильнее, и ни у кого даже грамма воды нет, чтобы промочить пересохшее горло. Как тут не заскучать. Вот все и заскучали, потихоньку начали роптать.

– Привал бы сделать не мешало, – стали высказываться. – Да водички холодненькой испить.

– Разговорчики в строю! – прикрикнул на них капитан. – Привал в боевой приказ не занесён, а насчёт водички вы должны были сами побеспокоиться. Вы же всё-таки будущие командиры взводов, – усмехнулся он.

– Ну, тогда хоть ещё чего расскажите про этот Богом забытый Урюпинск, – попросил кто-то. – Кстати, а почему его так назвали?

– Здесь, – показал вокруг капитан, – так называемое Дикое поле. Раньше тут селились и хазары, и сарматы, а потом стали сюда бежать и крепостные крестьяне. Вот и образовалось поселение, а потом уж и город возник. А название… Есть тут несколько легенд насчёт него. Докладываю вам первую. Когда Иван Грозный взял Казань, сюда, в Дикое поле, бежал татарский князь Урюп. За ним погнался славный наш казачий атаман Ермак Тимофеевич. Увяз тут татарин этот в болоте, а Ермак его и схватил. Вот и пошло отсюда – Урюп, Урюпа, Урюпинск. Есть ещё одна версия. Но эта уже из научной сферы. Вы на каком факультете, кстати, учитесь? Кем будете потом?

– На биологическом! На филологическом! Журналистами будем! Историками! – послышалось сразу в ответ.

– Во! Это версия как раз для филологов подходит, – оживился капитан. – Название этого городка пошло от прозвища Урюпин, что по словарю Даля…

– О, вы и с таким знакомы! – кто-то воскликнул одобрительно.

– Да приходится со многими знакомиться, – ухмыльнулся тот. – Так вот, по Далю это объясняется как “неряха”, “разгильдяй”, “замарашка”. Но это не к человеку относится, а скорей – к местности, чрезвычайно заболоченной и грязной.

– Это мы уже заметили, – согласились воины, шедшие в густой пыли. – Грязи тут хватает.

Колонна давно уже прошла и рощицу, и выгоревший под солнцем лужок, и теперь топала по раскалённому песку, которому конца и края не видно, правда, где-то вдалеке виднелся сосновый лесок.

– Да, пустыня Сахара, – вздохнул кто-то безнадёжно. – И где ж мы тут будем воевать? И с кем, главное?

– Воевать мы будем на учениях, – ответил капитан. – Разделимся на красных и синих. А лагерь наш находится вон там, – показал тот на сосновый оазис.

– Это сколько же ещё до него топать?

– Уже немного осталось. Километров так пять, не больше, – вздохнул и сопровождающий, вытирая пот под фуражкой. – Но половину пути мы уже прошли.

– Так это ж десять вёрст выходит! – удивился кто-то.

– Вёрст выходит меньше, а километров приблизительно столько, – подтвердил капитан.

Будущие командиры от этого ответа просто сникли.

Наконец-то дотопали до палаточного городка, что стоял в сосновой рощице. Здесь чуть прохладнее было, не как в открытой степи под палящим солнцем, сосны хоть какую-то тень давали. Так хотелось после столь утомительного перехода свалиться куда-нибудь в травку и отлежаться минут шестьсот, но куда там – и травки тут близко не видно, один кругом песок, и командиры не дали долго отсидеться на корточках, подняли, заставили построиться, и началось формирование подразделений. Из всех прибывших на сборы сформировали две роты по три взвода в каждой.  В первый взвод первой роты вошли филологи вместе с журналистами, биологи и юристы. В каждом взводе, естественно, оказалось по три отделения. Почти все филологи вошли в третье отделение. Назначили и командиров.
Ротного назначили заранее из кадровых офицеров воинской части, представился он своим подопечным как подполковник Рябинов Владимир Васильевич. Старшиной роты стал Белобок – студент биолого-почвенного факультета, видимо, как представитель самого массового состава подразделения. Командирами двух взводов – тоже биологов, а вот в первом назначили журналиста Владимира Комарова, старосту второй группы, отчего его коллеги от души порадовались – хоть один свой человек выбился в начальство! Ну а командиры отделений… это уж кто куда попал. Третьим отделением первого взвода, куда вошли почти все журналисты первой учебной группы, поручили командовать Жоре Базараеву, как и на военной кафедре. Это уже привычно.

А потом всех распределили по палаткам, в каждой по семь человек. Палатки были, конечно, армейские: рассыпающийся периметр из бетона высотой см шестьдесят, проход, естественно, спереди, железная труба посередине торчит, на которую сверху и зацеплена крыша убежища, а края подвёрнуты к ней, и растяжки в четыре стороны. Внутри семь коек и пару тумбочек. Вместе пола – утоптанный грунт. Вот и все прелести, не считая валявшегося по углам всякого дерьма, в том числе и козьего. В четырнадцатой палатке смешались филологи с журналистами, но всё равно почти все свои ребята вместе с Базараевым,  попал туда и Новиков.
Сергей в нормальных был отношениях и с Дмитрием Войновым, и с Владимиром Верёвкиным, и Вячеславом Буйновым, простые все парни, и даже с представителем “золотой молодёжи” Владимиром Корневым находил общий язык, но вот одного соседа – Юру Мотобойца – никак не мог понять и в душе не переносил вообще. Пришёл Юрий в первую группу после академического отпуска, сразу поставил себя так, что уже “старик”, а значит, умнее и опытнее всех, и начал учить коллег “правильно жить”. По-разному отнеслись к нему ребята: кто-то слушал внимательно, кто-то усмехался и уходил в сторону, а Новиков болтунов не переносил и пытался поставить того на своё место. Из-за этого у них происходили постоянные стычки. Сергей думал, что хоть на лето избавился от этого свистуна, и вот на тебе! Снова оказались вместе. И куда деваться? Придётся жить под одной брезентовой крышей два долгих месяца.

Все дружно начали наводить порядок в палатках, в основном выгребать песок, которого тут оказалось целое море, окурки и т.д. Выметали из всех углов, вытрясали песок из матрасов и одеял, а он всё оставался и оставался. Все с усердием скребли и драили палатку, даже Корнев со своими благородными замашками и тот что-то делал, как и командир отделения Базараев, только Мотобоец походил около своей койки и вышел на улицу, присел в тенёчке сосны и стал покуривать. Ребята ещё немного поубирали и начали не очень дружелюбно поглядывать на того.

– Слушай ты, Мотобоец! – не выдержал первым Новиков. – Ты что, самый умный?

Юра даже и ухом не повёл, продолжая спокойно покуривать.

– Я к тебе, кажется, обращаюсь, – уже злее произнёс Сергей и вышел из палатки.

– Слушайте вы! – поднялся Мотобоец. – Не надо залупаться. Вам нравится, вот вы и вкалывайте! А меня оставьте в покое. Понятно?

– Чего? – пошёл на него Новиков.

– А того! Вы посмотрите на мои руки! – выкинул тот их вперёд. – Они белые и тонкие! Это руки интеллектуала. Смотрите на них! Они никогда не возьмут веника и лопаты! Они всегда будут чистыми! Их не коснётся грязь земли! Смотрите на них, ребята! Смотрите на эти руки!

Все так и обалдели и действительно начали смотреть на протянутые руки Мотобойца, длинные и тонкие, как у девчонки.

– Да пошёл ты! – через какую-то минуту пришёл в себя Новиков. – Не хочешь убирать, и не надо. Живи в дерьме, раз так тебе хочется, – и вернулся в палатку, сел на койку, часто задышал, всё-таки сильно разволновался.

Но успокоиться как следует не дали, послышалась команда:
– Первый взвод, стройся!

Все вышли и построились, и повели их в баню. Обрадовались парни, надеялись хорошо попариться, а баня оказалась такой же брезентовой палаткой, только с душем, из которого бежала чуть тёпленькая вода. И то хорошо, освежились, повеселели студенты, а когда выдали обмундирование, такое же, как и на военной кафедре, времён прошедшей войны, стали все настоящими солдатами. После чего всех и в столовую повели, тут же в палаточном городке под навесом она и располагалась. Покормили так ничего: борщ, в котором плавали мелкие кусочки сала, каша перловая, то ли с маслом, то ли без – непонятно, и компот с какими-то ошмётками сухофруктов и совсем несладкий. Отцы-командиры сказали, чуть ли не офицерский рацион. Но не солдатский – точно. И опять беготня, обустройство лагеря, получение постельного белья и ужин. Вермишель с рыбными консервами  и чай чуть тёпленький и жидкий с двумя кусочками сахара. И снова всё за старое, а после вечерней поверки – отбой. Упали воины в койки, и никакой пушкой их не разбудишь.

А утром (в шесть часов!) уже команда “Подъём!” Да кто ж из студентов по доброй воле встаёт в такое раннее время? Никто и не собирался вставать, но побежали тут разные командиры по палаткам, растормошили своих бойцов, как смогли, и стали они вылезать из нагретых постелей на свежий воздух, раздетые по пояс. Но даже и тогда проснулись не все. Мотобойца так и не смог разбудить комвзвола Комаров, махнул рукой и вышел из палатки, на ходу подавая команду “Взвод, стройся!” Нехотя построились воины и по следующей команде потопали к окраине леска, где меж сосен стояла дощатая уборная на шесть очков.

– Взвод, разойдись, – командует уже Комаров. – Пять минут, всем оправиться и в строй.

Да, здесь уж не задержишься долго, не “подумаешь” как следует, когда очередь стоит, вдыхая твои утровнутренние запахи. Быстро-быстро сделал своё дело и бегом в строй. И опять по команде на зарядку в другой стороне леска и умывальник затем. И вот самая долгожданная команда звучит:
– Рота-а, на завтрак!

Завтрак – это хорошо. К нему даже такие сачки, как Мотобоец, просыпаются и садятся, не умывшись, за сколоченный из досок стол. А там в разносолах – пустая каша ячневая и холодный чай. Ну что ж, спасибо и за это родной Советской Армии. И снова строй, общее построение и приветствие командира роты подполковника Рябинова, который сразу же зачитал приказ. Воинам, прибывшим на учебные сборы, разрешается купание в близлежащем озере и реке Хопёр с десятого июля. Как здорово! Здесь и купаться даже разрешают. А первой роте поручено оборудовать водную станцию. Вообще прелесть! Вот уж накупаются ребята, пока будут её оборудовать. Хорошие новости, хорошие. Но были и плохие.

– Двое из состава второй роты вчера совершили самовольную отлучку из расположения лагеря, – сурово произнёс под конец Рябинов. – И в Урюпинске их задержал патруль. – Сделал тот паузу. – Отсюда вывод: самовольные отлучки категорически прекратить! Вы сейчас находитесь в расположении воинской части и обязаны исполнять все воинские уставы. Вам ясно, товарищи воины?

– Ясно, ясно, – вяло послышалось в ответ.

– Это хорошо, что ясно, – подытожил комроты. – А этих двоих разгильдяев мы отправим в Ростов как непрошедших воинские сборы. Командирам взводов развезти воинов на учебные занятия!

Команду исполнили, общий строй распался, взвода разошлись в разные стороны леска, воины расселись там под соснами, и начались занятия. В первом взводе первой роты ППР (пришли, попи… в смысле поговорили, разошлись – в общем) проводил знакомый уже капитан, что сопровождал сюда студентов из Урюпинска, теперь он хоть представился – Кондрат Прядко. Капитан рассказывал об армейской жизни, о том о сём, о службе Родине. Интересно было слушать его, но время политчаса быстро истекло, ребята отдали ему отправить письма, что написали родным, спросив при этом, не вскрывают ли их. Тот убедил, что нет. На том все успокоились и разошлись. Началась строевая подготовка, проводил которую Рябинов. Подполковник учил воинов ходить строем  посоветовал каждому взводу выбрать свою походную песню.

В перерыве между занятиями задумались воины первого взвода над такой непростой задачей. Всем хотелось, чтобы и звучала она как следует, и оригинальной была, и выбрали казачью песню, раз они приехали с Дона-батюшки. И стали маршировать под неё, глотая пыль.
Пошли девки да покупаться!
Пошли девки да покупаться!
Пчёлушка, пчёлушка!
То ж была верно Лушка.
Гоп! Гоп! Гоп!

И снова теория – военная медицина, проводил которую подполковник, воины и фамилию даже не расслышали, но слушали того с интересом. А как же, раз дело касается их здоровья.
– Будьте бдительны, товарищи воины, – увещевал подполковник. – Не хочу от вас ничего скрывать, но в Урюпинске встречаются единичные случаи таких неприятных заболеваний, как сифилис и триппер. Сами понимаете, эти болезни возникают от сомнительного удовольствия, когда как другие в основном от нервов. А тут в этом уездном городке существует и определённый очаг данных заболеваний – трикотажная фабрика, выпускающая нижнее бельё. Так что, будучи в увольнении, помните об этом, – предупредил тот и чего-то задумался. – И ещё возникла одна небольшая, как бы вам это сказать, угроза, не угроза, но… В общем, среди ваших воинов обнаружен один больной с подозрением на дизентерию…

– Ничего себе! Сифилис с триппером да ещё и дизентерия! – зашумели воины. – Вот нам букетик тут приготовили!

– Товарищи воины! Прошу успокоиться! – поднял руку подполковник. – Всё это только единичные случаи. И все эти заболевания излечиваются современными методами, даже почти без последствий, при раннем их выявлении. Поэтому, прошу внимания, главное – личная гигиена. Микробы дизентерии выделяются, образно выражаясь, с говном. Отсюда вывод – после каждого посещения уборной обязательно мыть руки с мылом. Всем ясно?

Как же тут не ясно, конечно, ясно: сходил в уборную, оправился, помой руки, если время есть, а если его командиры не дают, что тогда? Тогда снова в строй и снова маршем с песней.
Поскидали да рубашонки!
Поскидали да рубашонки!
Пчёлушка, пчёлушка…

И так до самого обеда, меню которого уже известно: борщ, каша и компот. Хоть и не особо вкусно, но слегка наесться можно. И потерпеть, как третьему отделению первого взвода, которому с вечера приказали заступать в наряд на кухню. Может, и подкормиться чем-то доведётся. А пока отдых в палатке. Но какой тут отдых! Жара стоит невыносимая, и мухи заедают. Эх, искупаться бы сейчас в озере! Но нельзя. Купальный сезон начнётся только через неделю. А пока… а пока придётся потерпеть и мух этих надоедливых, и жару эту полудневную, лишь бы настоящей войны не было, а сифилис с триппером вместе с дизентерией можно и пережить. Успокоились, в общем, парни. И в наряд заступили в положенное время, узнали кое-что из бытовой армейской жизни. Например, что готовят им пищу настоящие повара. Это хорошо. Почти все блюда из консервов, срок годности которых истекает. Это не очень хорошо. А сахара на компот положено всего пять граммов на человека. Это полкусочка. Ну, это так себе. Но главное – подкормились немного воины да ещё и благодарность заработали от командира роты. Вот это очень хорошо. Потом поужинали, уже не в наряде, и пошли отдыхать в палатки.

Отдохнуть, правда, и десяти минут не дал старшина Белобок. Построил всю роту и повёл опять в столовую – кто-то не убрал за собой со стола посуду.

– Вы что, не знаете, что надо за собой всё убирать? – начал распекать подчинённых Белобок. – Нянек ведь у вас здесь нет. Запомните это!

Чего-то строй так неодобрительно зашумел. Они-то все причём тут? Кто-то один не убрал, а всю роту подняли? Тоже придумал коллективную ответственность!

– Вы что, хотите заниматься сейчас строевой? – возмутился и старшина.

– Хотим! – неожиданно даже для себя вырвалось у Новикова.

– Кто это сказал? – спросил, чуть обалдев, Белобок.

Можно, конечно, было и смолчать – в строю стояло человек под сотню, но воина разобрал интерес, а что же может с ним сделать этот старшина?

– Я! – громко ответил тот. – Рядовой Новиков!

– Выйти из строя, рядовой Новиков!

Вышел тот из строя и спокойно, с какой-то даже ухмылочкой, посмотрел на подошедшего к нему вплотную старшину. Тот очень внимательно поглядел на рядового, отошёл назад и громко объявил:
– Рота-а, смирно! За пререкание с командиром рядовому Новикову объявляю два наряда вне очереди!

– Есть! – спокойно ответил тот.

– Встать в строй!

Встал в строй, всё также улыбаясь, но что-то разволновался – и чего это он высунулся? Покрасоваться что ли захотелось? Но перед кем? Ну, получилось так, значит, получилось. Чего уж теперь? Вот таскай лучше песок да сыпь его ровнее на дорожки, пока другие отдыхают на своих койках. Быстрее посыплешь – быстрее и ты окажешься среди своих коллег. Всё посыпал, ввалился уставший в палатку, плюхнулся на койку, и снова команда этого старшины:
– Рота-а, на вечернюю прогулку… становись!

Деваться некуда, приходится становиться. Вышли, встали в строй.

– Рота-а, … шаго-ом марш!

Потопали по песку, поднимая тучи пыли, из леска в темнеющую степь.

– Рота-а, … запе-евай!

Куда уж тут петь! Пыль и так во все дырки набивается, рот ещё только не хватало раскрывать.

– Рота-а, … на месте! Запевай!

Молчит рота, не хочет пыль глотать. А старшина своего хочет добиться, чтобы не уронить командирское величие.

– Марш! Прямо! Запевай!

Опять тишина.

– Стой! Запевай!

Ни звука.

– Прямо… марш! Запевай.

Кто-то в строю не выдерживает, начинает тихо петь:
– Расцветали яблони и груши…
Поплыли туманы над рекой… – сквозь зубы поддерживает строй.

Облако пыли окутало роту, все идут словно в тумане и тянут эту песню, а песок скрипит на зубах. В районе уборной следующая команда старшины:
– Рота-а, стой! Всем оправиться!

Через пять минут опять этот голос:
– Рота-а, стройся! Шагом марш! Запевай!

Нехотя все поют, направляясь к заветным палаткам. По команде “Разойдись!” разбредаются по ним, плюхаются в койки, кто прямо во всей амуниции, кто только сняв кирзовые сапоги и расстегнув ремень (по ночам прохладно спать), Новиков всё снимает, ложится в одних трусах, и все проваливаются в глубокий сон.

От теории быстро перешли к настоящей практике – к стрельбам. Сразу после завтрака воинам стали выдавать боевое оружие – автоматы Калашникова. Начали, естественно, с первой роты. Все с нетерпением ждали того момента, когда в руках у них окажется этот знаменитый “калаш”. Пока выдавали АКМы первым двум отделениям, третье сидело неподалёку от оружейной комнаты, предаваясь собственным мыслям. И вдруг Владимир Верёвкин тихо запел песню из репертуара “Песняров”:

– Пусть наша жизнь не течение плавное,
Только бы в ней было самое главное –
Сердцем хранимые, сердцем хранимые
Наши любимые!
Наши любимые…

И чего-то всех такая тоска взяла, прямо мурашки побежали по коже. Сергей закрыл глаза ладонями, чтобы никто не видел появившихся слёз. “Милая Гулька! – понеслось в голове. – Ты извини, что я тебя так всё называю. Как я по тебе уже соскучился! Как я хочу к тебе, если бы ты только знала…” И она, его единственная и неповторимая женщина, вдруг встала перед его взором, ещё та далёкая, когда они только-только начали встречаться. И все те первые чистые чувства вдруг нахлынули на него волной и понесли куда-то далеко-далеко…

– Третье отделение! Получать оружие! – вывел из оцепенения голос командира взвода.

Новиков посмотрел непонимающе по сторонам – все ребята двинулись к оружейной комнате, поднялся и направился вслед за ними.

Автоматы выдавали новенькие, только что со склада, ещё в заводской смазке, сержант записывал их номера напротив каждой фамилии бойца, те расписывались в журнале. Новикову достался автомат под номером ГУ-7515. “Хороший номер”, – порадовался. И противогазы тут же выдали. У Сергея – Г 0820, тоже ничего. Сразу примерил – подошёл. Все начали чистить автоматы, приводить их в боевую готовность.

И тут же первую роту вывезли на БТРах на стрельбище, что располагалось километрах в шести от лагеря “Сосны”, поставили оцепление, и пошёл огонь из АКМ по грудным мишеням. Первый выстрел – прицелочный, остальные – по цели. Стреляли кто как – не первый раз, конечно, держали автомат Калашникова в руках, но результаты получились разные. Кто в “молоко” пули посадил, кто в “белый свет”, но многие попали в заветный тёмный круг. Рядовой Новиков выбил аж двадцать четыре очка из тридцати возможных, утёр нос даже взводному своему. А вот по бегущим целям очередями на двести метров рядовой этот оказался в самом хвосте – ни разу не попал. По бегущим целям они ведь на военной кафедре не стреляли. “Да и автомат был ещё не пристрелян. Вот так всё и получилось”, – успокоил себя рядовой.

Не зря видно посыпал песком дорожки курсант Новиков – расположение учебных сборов посетил командир дивизии со своими заместителями. Сначала обошли они почти все палатки, посмотрели что к чему, а потом подразделения прошлись торжественным маршем перед высоким начальством. Лихо пели бойцы первого взвода первой роты.

Откель взялся да вор Игнашка!
Откель взялся да вор Игнашка!
Пчёлушка, пчёлушка…

Комдив очень внимательно посмотрел на комроты, тот перевёл взгляд на шагающий строевым маршем взвод и замахал правой рукой, что следовало, видимо, как команда “прекратить!” Но бойцы поняли это по-своему, как “давайте, давайте, ребята!”, и ещё воодушевлённее загорланили.

То ж была верно Лушка!
Гоп1Гоп! Гоп!

И прошли дальше. А следом уже другой взвод с песней “Бородино”. Уже приемлемее, тут вроде и подобрел комдив, и с ним комроты. Потом перед строем комдив рассказывал всё о той же водке, чтоб никто не пил, и в самоволку не бегал, о том же триппере, чтоб к девкам воины не ходили, и о купании, сезон которого вот-вот должен был открыться. Рассказал командир и о положении дел в Урюпинском районе, особенно в сельском хозяйстве, где дела шли не ахти из-за трудных погодных условий. Всё это время солнце нещадно палило, температура в тени доходила до тридцати с лишним градусов, на полях всё стало выгорать, и вот теперь синоптики обещают затяжные дожди, когда уже пора зерновые убирать.

– Так что есть над чем подумать руководству района, – заключил комдив. – Возможно, придётся и вас в какой-то степени привлекать для уборки урожая. – И добавил потом: – Возможно, я говорю. – И пожелал дальнейшей успешной службы.

После его отъезда начался местный разбор полётов. Первому взводу, вернее – его командиру Владимиру Комарову, влепили по самое первое число за такую строевую песню и тут же перевели в заместители комвзвода, а на его место назначили только что прибывшего в лагерь, вместе с остальными, курсанта военного училища Геннадия Могильского. И зазвучала в строю уже совсем другая песня.

Путь далёк у нас с тобою.
Веселей, солдат, гляди.
Вьётся, вьётся знамя полковое,
Командиры впереди.
Солдаты, в путь, в путь…

Против такой песни уже никто не стал возражать, хотя нового командиру она не очень и понравилась – уж слишком избита, и он пообещал подобрать что-то пооригинальнее. Пусть подбирает. Нам, солдатам, что скажут командиры, то и есть истина. Главное, чтоб служба шла быстрее.

На воскресенье шестого июля назначили принятие воинской присяги – святое дело для каждого бойца, и к этой процедуре все усиленно готовились, так как ожидалось высокое начальство, в том числе и из университета – родственников на него не особо приглашали. Как по заказу, накануне дождик прошёл, в сосновом бору стало так чудесно! Воздух такой изумительный! Новикову показалось, что даже грибами запахло. Может и так, но настроение от бодрящей свежести у всех значительно поднялось. Вечером кинофильм первый показали – “Подвиг разведчика”.  Просто здорово! А от праздничного завтрака настроение и ещё стало выше: как же, воинам впервые выдали свежесваренную (не из консервов!) рисовую кашу, по два яйца вкрутую (видимо, тоже не из многолетних запасов) и кофе, или что-то похожее на этот напиток. С усердием после такого замечательного завтрака служивые наводили марафет в палатках, подняли их полы, чтобы гостям виднее было всё их внутреннее убранство, начищали до блеска сапоги и бляхи, подшивали свежие подворотнички. Но не все так действовали в четырнадцатой палатке: Войнов отсыпался (он всю ночь оформлял ротный фотостенд), Базараев дежурил на кухне, а Мотобоец откровенно бездельничал, показывая своё полное безразличие к предстоящему торжеству, ребята же, в свою очередь, показывали тому своё безразличие – совсем не слушали болтовню Юрика и молчали, как и договорились между собой. В общем, устроили ему полный бойкот, так он уж достал всех.

Взвода построили в две шеренги, с рядовых первого и началась вся церемония принятия присяги. Все с боевым оружием, поочерёдно зачитывали текст, расписывались, их поздравляли прибывшие в часть курсанты военного училища.

– Служу Советскому Союзу! – чётко отвечали бойцы и становились в общий строй.

Когда все приняли присягу, их со столь знаменательным событием поздравили секретарь парткома университета, представитель комитета комсомола, какая-то девушка, чьё спокойствие теперь они должны оберегать с оружием в руках, потом торжественный марш с развёрнутым знаменем части и дальнейшие намеченные по плану мероприятия. Главное, на что рассчитывали воины, увы, почти не состоялось. После столь роскошного завтрака все надеялись на ещё более изобильный обед, но дали щи кислые, кашу, правда, не перловую, а гречневую, но из консервов, и самый обычный компот. “Что же такое получается? Праздник закончился, едва только успев начаться?” – завозмущались обе роты и решили сами себе его организовать.

Доблестный командир третьего отделения Жора Базараев заранее договорился с поварами и принёс в палатку фляжку с водкой и кое-какую закуску. О, этот славный парень из далёкого киргизского города Ош, уже отслуживший и поэтому не принимавший сейчас присягу, знал и помнил все армейские традиции. Как же такое событие не отметить! Отметили чисто символически, опять игнорируя Мотобойца, потом вышли из палатки, присели около неё и потекли разговоры, конечно же, о женщинах, которых так сейчас всем не хватало. “Бедная моя Гулька! Жена моя любимая! Ты без меня сейчас, – неслось в голове у Новикова. – Тебе плохо без меня, я знаю. Тебя обижает тёща и мучает Максимчик. Мне легче. Я бездельничаю. Я слоняюсь по лагерю, не зная куда себя деть. Скука, скука, скука…”

Принятие присяги отмечали по всему лагерю “Сосны”. Вот кто-то в красный уголок, где сидели командиры, занёс толстый портфель с чем-то. Старшина Белобок понёс подальше в лесочек завёрнутую в газетку поллитровку. В соседних палатках зашумели голоса, послышались песни. Нет, праздник не закончился, праздник продолжается.

Началась вторая неделя пребывания в лагере. Целый день занятия: гимнастика, уставы, строевая, самоподготовка, только после обеда короткий отдых. Новиков что-то загрустил и вышел из палатки и тут же увидел Холодова, сидящего невдалеке под сосной.

– Чего не отдыхаешь? – спросил, подойдя.

– Не хочется что-то, – ответил тот, затягиваясь сигаретой.

– А о чём думаешь?

– О жизни думаю.

– Ты? О жизни? – искренне удивился Сергей. – С чего бы это?

– Взрослеем, наверное, – задумчиво ответил Евгений. – Настала пора всё менять.

– Что именно? – не понял друг.

– Да всё! Надоело болтаться! Надоело водку пить! Пора всё менять. Хочу бросить пить совсем, не буду в самоволки бегать и … женюсь скоро.

– Дурной пример заразителен, – усмехнулся Сергей. – Жениться, вообще-то, никогда не поздно. А ты на ком хочешь жениться? На Верке?

– На Верке. А что? – посмотрел прямо в глаза другу Евгений.

– Да так, ничего, – ответил как-то неопределённо Сергей и задумался.

Была у Холодова хорошая девушка Галя, училась в музыкальном институте, но уж больно несерьёзным оказался тогда её парень, расстались они быстро, и пошёл Женя по разным девушкам, а сейчас вот задружил с калмычкой Верой, что жила в соседней комнате по общежитию. Сергею казалось, что они не пара, а там кто его знает – сердцу ведь не прикажешь, может, у них и любовь.

– Ну давай, давай, – сказал и пошёл от Холодова, не особо тому поверив.

“В самоволки он не будет бегать. Смешно. А куда тут бегать? Да и к кому?” – усмехнулся Новиков и направился в сторону озера. И чего-то волна воспоминаний на него нахлынула, вспомнилось речное училище, пьянки и самоволки эти, из-за которых чуть не вылетел оттуда. И зачем всё это надо было ему? Видно, надо было, раз бегал в город без увольнительных. “А сейчас? Сейчас бы побежал в Урюпинск?” Усмехнулся парень таким мыслям. “А чего туда бегать-то? Коз что ли этих белобрысых ловить? Так зачем они мне нужны. Нет, в самоволки бегать не буду, – решил твёрдо. – Ни к чему мне это. А вот с водочкой как быть?” На этот вопрос сразу ответить не смог. Расслабиться всегда хочется, даже дома, а тут особенно тянет к этому, потому как запрещают. А запретный плод всегда слаще.

И снова стрельбище. Сразу после завтрака с полной выкладкой марш-броском туда, а там отработка разных позиций ведения боя. Полдень. Жара, в тени где-то градусов под сорок, на солнце – за пятьдесят. Марево плывёт над дальним полем. Лёгкий ветерок едва-едва колышет выцветший ковыль, и тишь кругом. Слышно как где-то слабо чирикает воробей и лениво стрекочут кузнечики, перелетая с места на место. Первый взвод залёг в неглубокой канавке и под палящим солнцем отрабатывает подготовку к бою. Лежат воины, вытирая пот с лица, осматриваются по сторонам, определяют ориентиры, высматривают “противника”. Его пока нигде не видно. Лежат и ждут. Вдалеке по небу блуждают лёгкие облачка, принося кому-то прохладу и обходя стороной стрельбище. А как сейчас они желанны здесь, но… идут, идут стороной.

Глядя на них, вспомнил Новиков почему-то своё детство. О, как они, пацаны, всегда радовались этому палящему солнцу! Хотя какое оно там, на севере, палящее. Но всё равно, так радовались, когда озябшие с синими и трясущимися губами выбегали из речки, прыгали на одной ножке, чтобы выбежала вода из ушей, и за углом сарайки, повернувшись лицом к стене, снимали и выжимали трусы, а потом ложились на тёплую траву, чтобы хоть чуть согреться под лучами солнца. И как было обидно и досадно, когда оно, это громадное здесь светило, быстро закрывалось там сизоватыми облаками. Как его тогда, этого палящего солнца, не хватало! А здесь оно палит и палит невыносимо. И зачем оно здесь нужно?

Тихое состояние закончились, послышались громкие команды.

– Третье отделение, на огневой рубеж дорога – отдельно стоящее дерево, к бою! – командует Базараев.

Отделение поднимается и бежит с автоматами наперевес. Кузнечики веером разлетаются в стороны, прыгают на бойцов, а те бегут и бегут, а затем падают на колючки, загоняют патрон в ствол, приготавливаются к стрельбе, целятся в ещё невидимого противника, уткнувшись носом в полынь и козий помёт. А солнце палит нещадно и палит…

Подъехали БТРы. Воины быстро погрузились, а там духота невыносимая, но уже звучит команда открыть огонь по “противнику”. Стреляют все из амбразур, не видя и куда. А как увидишь, если пот залил все глаза. Но и этот приём отработан, следующий – проверка точности прицеливания из автоматов со станков, тут уж лучше, всё ж на свежем (?!) воздухе. А время бежит. Пошёл третий час. Скоро обед. А до столовой – шесть километров пути. И никто не собирается туда никого везти, только звучат команды одна за другой.

– По движущимся мишеням… огонь! – командует Базараев.

Бойцы открывают огонь, но мишени не движутся, но подают и уже не поднимаются. “Противник” полностью изничтожен. Говорят, пропало куда-то электричество, видимо, кто-то саданул по кабелю. Передышка. Снова все лежат на иссохшейся от зноя земле, хорошо, что тут ещё не песок, а то бы можно и поджариться совсем. Но всё равно начинают воины роптать.

– Пора бы похавать съездить. Время подошло, – высказывают претензии старшим командирам.

– Бойцы должны переносить все тяготы и лишения достойно! – отвечают те как по уставу.

– Всё равно света нет, мишени не работают. Чего тут зря валяться? И обед там остывает, – упорствуют в своём солдаты.

Последний довод оказывается убедительным. Старшина уже командует:
– Рота, короткими перебежками… до лагеря “Сосны” – марш!

Побежали воины, возмущаясь вслух:
– А чего, БТРы не могут довезти? Чего там водители жрать не хотят?

– Разговорчики в строю! – обрывает говорунов Белобок. – Ускорить бег!

Возмущался со всеми вместе и Новиков, так старшина ему за это ещё и командирский ящик всучил тащить. К шестнадцати часам добежали до лагеря еле живые, а там никто обед и не собирался готовить, так как обе роты были на полигоне. Но вскоре прикатили полевые кухни из Урюпинска, кашевары покормили борщом и кашей, и снова перебежками на стрельбище. Тут бы полежать чуток после обеда не очень обильного, чтоб хоть жирок малость завязался, так нет – беги. Хорошо что с полпути БТРы подхватили, домчали быстро до места назначения. А там сразу комроты Рябинов стал пристреливать автоматы воинов, глядишь, отдых для всех. Но жара не спадает, духота стоит страшная, и никуда от неё не денешься.

Электричество наладили, мишени задвигались, воины начали по ним стрелять. Результаты показывали неплохие все в основном. Новиков из своего АКМа, пристрелянного Рябиновым, поразил и пулемёт на триста пятьдесят метров и грудную мишень на двести пятьдесят.

– Неплохо, неплохо, – похвалили его командир роты.

– Рад стараться! – ответил чётко тот.
– Надо отвечать “Служу Советскому Союзу!” – поправил Рябинов.

– Так это ж вроде не награда, – смутился боец.

– Благодарность командира – это высшая награда! Вам ясно, товарищ воин?

– Так точно, товарищ командир роты!

– Продолжить стрельбу!

Продолжили стрельбу. Солнце давно уже клонится к закату. Жара постепенно начинает спадать. Становится чуть прохладнее. Хорошо. Только всем очень хочется пить. А во фляжках – по паре глотков. Приходится беречь. Ещё неизвестно, когда бойцы попадут в лагерь. Попали только к девяти вечера. Поужинали и уже без вечерней прогулки (нагулялись за день!) разбрелись по палаткам, рухнули сразу на койки и отрубились. Ещё один день учебных сборов закончился.

И опять уборка территории в ожидании какого-то генерал-майора из штаба СКВО. Кто мёл дорожки, кто оформлял стенды, а первый взвод заставили выкапывать стойки брусьев и перекладин, вытаскивать их из земли и тащить все эти погнутые спортивные снаряды в яму подальше от палаточного городка. А второй взвод ломал в столовой лишние столы. Говорят, что не хватило клеёнки покрыть их. И лишние стенды убирали, и прочую наглядную агитацию, явно подпорченную временем. Дурная работа, но куда деваться: есть приказ, его надо исполнять. Попотеть, правда, пришлось изрядно. Но зато после обеда повезли всех курсантов на БТРах в баню в райцентр. Попариться никто, конечно, и не мечтал, но мочалочкой с мылом подрать пропотевшее изрядно тело и горячей водичкой обмыться хотелось всем. А потом, может, повезёт, и пивка холодненького испить доведётся.
Размечтались, в общем, воины, сидя в раскалённой утробе бронетранспортёров. Доставили их на берег Хопра в Урюпинске, где стояла временная баня – такая же палатка, как и в лагере, только размером побольше, а в ней четыре рожка душа, и ветки на землю накиданы вместо пола. Вот и попарься тут. Хорошо хоть мочалки выдали, но мыла в наличии не оказалось, и определили на помывку каждого по две минуты. И стали принимать все душ, меся грязь ногами, и выходили оттуда не очень-то чистые и довольные, но тут же домывались в Хопре, чтобы надеть кирзачи. Некоторые прямо в реке хотели и искупаться, но командиры не дозволили: мало ли что может случиться, да и течение здесь быстрое – унесёт ещё кого. В общем, кое-как помылись, и тут ливень хлынул с небес, все опять стали забиваться в баню. Вся рота почти туда убралась и сидела там, пока дождь не прекратится. А он прекратился только к семи вечера.

За первой ротой прислали открытые грузовики, погрузились туда служивые и поехали мокрые, голодные и холодные. А дорогу расквасило до невозможности, машины только и буксовали, сразу же и ломались от натуги, а бойцы толкали их – хоть погрелись по пути. Приехали, и тут же очередники заступили в наряд, даже не поужинав, и так опоздали на несколько часов – надо ведь было заступить ещё в восемнадцать ноль-ноль. Новикова назначили начальником караула по лагерю. Должность сержантская, а вот рядовому доверили её. Парень аж загордился немного, ходил с важностью между палаток, сменял часовых на постах через каждые два часа и всё думал, с чего бы это? Оно, конечно, сержантов в роте не хватало, рядовых-то больше было, а Сергей выделился тут недавно – получил два наряда вне очереди, видимо, старшина Белобок его и приметил. Ну и на стрельбах отличился, даже в “Боевой листок” попал. Ходил сейчас мимо стенда и почитывал эту “молнию”. Молодец! Надо в командиры выбиваться.

Визит генерал-майора оказался коротким. Приехал тот, побеседовал только с воинами первого взвода первой роты, так обо всём и ни о чём, как в анекдоте.

– Как вы тут служите? Как вас кормят?

Все пожимают плечами.

– Что, никаких претензий? – удивляется генерал. – Выходит, хорошо?

– Да выходит хорошо, товарищ генерал, – соглашается кто-то. – Только входит плохо, – добавляет другой.

Вот и весь разговор. И уехал представитель штаба СКВО, прихватив с собой Владимира Корнева, как будто только и приезжал за тем, чтобы забрать из лагеря сынка своего обкомовского друга. Может и так, кто его знает. А служивые накануне такой марафет навели, генерал не посмотрел даже ничего. Ну и пусть. Без высокого начальства и жить спокойнее, здесь и своего такого добра хватает.

Разошлись ребята кто куда после этой встречи, многие направились в курилку, присели, затянулись, а тут помкомвзвода Комаров вдруг подаёт команду:
– Взвод, становись по тревоге!

Все ошалело смотрят на Владимира, и никто не шевелится.

– Вы что, не слышите?! – повышает голос тот.

Парни продолжают курить и усмехаются, глядя на командира. Тот уже разошёлся не на шутку, подходит к каждому по очереди и чуть ли не кричит:
– Тебе наряд! Тебе наряд!

– Да пошёл ты! – бросает ему Николай Бусов. – Сейчас личное время, – и выходит лениво из курилки.

– Плевать я хотел на личное время! – всё кипятится Комаров. – Надо постоянно тренироваться, чтобы стать настоящими командирами.

– Вот и тренируйся сам, я лучше пойду полежу на койке, – огрызается Бусов.

Все, усмехаясь, потихонечку расходятся. Комаров остаётся один, прикуривает сигарету и задумывается. Ох, уж эти командиры! Как им всем хочется покомандовать!

Лето входило в самый пик, а пляж так ещё и не оборудовали, поэтому долгожданное открытие купального сезона всё откладывалось и откладывалось, а так хотелось после всех этих марш-бросков смыть с себя насевшую толстым слоем пыль, перемешанную с потом, но… не дозволяли командиры даже близко подходить к озеру. А тут поползли ещё слухи, что вообще никакого открытия водного сезона и не будет, так как дизентерия стала наступать на учебный лагерь. Из второй роты уже двое заболели, а трое лежат в госпитале под подозрением. И действительно, оправдались слухи – посадили весь лагерь на карантин, когда число заболевших перевалило за цифру семь, и число это продолжало расти.

Но жизнь в лагере мало в чём изменилась. Правда, перестали воинов отпускать в увольнение в райцентр, а идти больше и некуда было. А так всё шло своим чередом: подъем в шесть часов, строем в уборную, зарядка (бег на пару километров и физупражнения), личный туалет, заправка коек, утренний осмотр (подшит ли чистый подворотничок, начищены ли сапоги), потом строевой тренаж, завтрак, развод на занятия. И всё по команде – от старшего командира к младшему.

Приходит командир роты, подаёт команду:
– Даю тридцать минут на заправку коек!

Старшина роты командует:
– Чтобы через пятнадцать минут быть всем в строю!

Командир взвода дублирует:
– Через пять минут всем заправить койки и в строй!

И самый младший командир отдаёт последнюю команду:
– Отделение, выходи строиться!

– А койки заправлять когда? – удивляются рядовые.

– Койки нужно было заправлять, пока все команды звучали! – чётко отвечает командир отделения и первым выходит из палатки.

И уже все разведены по своим местам: кто воинские уставы изучает в лесочке, покуривая и играя в карты, кто продолжает оборудовать пляж (хотя кому он нужен во время карантина?), кто устанавливает привезённые новые спортивные снаряды (это вот на пользу воинам). В общем, служба идёт. Ходят служивые в наряды по очереди, а иные и вне очереди. На последней вечерней поверке Мотобойцу всучили три наряда вне очереди за то, что не поднялся вместе со всеми по подъёму, потом не выполнил ещё и одно уставное положение – не отдал честь старшему командиру. В общем, без мыла лезет рядовой в одно место. Ну, туда ему и дорога!

В воскресенье обычные занятия не проводились, всем разрешалось отдохнуть: кого-то отпускали в увольнение, кто-то сам по себе гулял по лагерю, можно даже было на озеро сходить, но не купаться – купальный сезон ещё не открыли. Но это всё было до карантина, а теперь картина изменилась. В увольнение никого не отпускали, на озеро ходить запретили, разрешалось только гулять между палаток или сидеть в них. Но там такая духота – никак не усидишь. Вот и резались ребята потихонечку в карты где-нибудь в тенёчке, чтоб отцы-командиры не видели. Но они-то видели, но не гоняли сильно, тот же подполковник Рябинов грозил только пальцем издалека. И сами старались разнообразить отдых своих подчинённых. На этот выходной подняли обе роты по тревоге и погнали в чистое поле футбол смотреть между солдатами части и местными парнями. Кто-то смотрел, кто-то спал, а Новиков сидел в одних трусах задом к футболистам и читал письмо из Таганрога, первое письмо из мирной жизни. Приятно было узнать новости из дома, а ещё приятнее отвечать ребятам на вопрос: “От кого письмо?”
– От жены, конечно, от кого ж ещё.

Вот и перечитывал сейчас его с умилительной улыбкой, пока кто-то за спиной мяч гонял. Но футбол закончился, всех вернули в расположение лагеря. А там неприятная новость – из их палатки увезли в госпиталь Дмитрия Войнова и Юрия Мотобойца с явными признаками дизентерии. Вот это да! А из роты уже человек пятнадцать отправили в лазарет. Здорово! Засуетились тут все в лагере, воины стали роптать, командиры их успокаивать, а медики проводить профилактику. Теперь к каждому завтраку, обеду и ужину дополнительно подавали ещё и по таблетке тетрациклина. Хорошая добавка. Её кто сразу глотал, кто на потом откладывал, а кто и просто выкидывал. Накануне в четырнадцатой палатке по этому поводу серьёзный спор разгорелся.

– Надо пить тетрациклин, – решительно заявил Владимир Верёвкин, – а то ещё прицепится эта зараза.

– Да плевать я на неё хотел! – отмахнулся Вячеслав Буйнов. – Прицепится, так прицепится. Полежу и в госпитале.

– И испортишь себе весь желудочный тракт, – сделала вывод Верёвкин.

– Испорчу, так испорчу, – стал обижаться Буйнов. – Тебе-то от этого какая разница.

– Тихо, ребята, – вмешался Войнов. – Дело тут такое: если пить антибиотик, то можно от дизентерии уберечься, но… тогда в кишечнике сгорит вся флора, как, собственно, и при дизентерии.

– Какая флора? – не понял Жора Базараев.

– Все полезные микроорганизмы. И тогда…

– А если не пить антибиотик? – спросил Сергей Новиков.

– Тогда можно заболеть дизентерией, – спокойно ответил Дмитрий.

– Ну и расклад, – почесал затылок Сергей. – Что же делать-то?

Новиков не зря беспокоился. У него ещё со студенческой целины проблемы были с этим желудочным трактом. И сейчас, чуть что, и опять расстройство выходит.

– Есть один простой способ предостеречься от этой болячки, – Дмитрий внимательно посмотрел на понурившихся ребят, – народный способ.

– Ты не тяни, говори, – оживились в палатке.

– Это водка.

– Водка? – удивились все. – Так это по нам, это по нутру! – и рассмеялись.

– Зря вы смеётесь, – даже обиделся Войнов. – Я вам серьёзно говорю. Можно принимать по сто граммов водки в день, и это лекарство не хуже будет тетрациклина.

– Выписывай нам это лекарство! – накинулись все на него.

– Оно не бесплатное. Гоните по рублю и…

– Пошлём гонца, – досказал Новиков.

Быстро и скинулись все. А кого посылать и куда? Карантин, никого из лагеря не выпускают, не побежишь же к комроты с просьбой сгонять в магазин в Урюпинск. Вот и стали чесать все затылки. Выручил всех славный командир отделения.

– Я схожу, – просто сказал Базараев. – Я знаю тут один небольшой хуторок поблизости, где магазин есть, – и сразу стал собираться, кеды надел вместо сапог. – Это будто я на прогулку пошёл, – объяснил подчинённым.

И ушёл, и через час появился, и приняли ребята свою первую дозу лекарства, а закусывать уж пришлось в столовой. Но лекарство помогло не всем. Главного доктора оно не спасло – отвезли Войнова в госпиталь, а потом и Мотобойца. Осталось в четырнадцатой палатке всего три бойца с командиром, и курс лечения они уже продолжали в таком составе.