Мисс Хэвишем

Мисс Хэвишем

   Мисс Хэвишем — так её прозвала Буська, переживавшая в то время «Диккенсовский» период. В ту осень почти всех жителей нашего дома настигла «именная» кара. Не помню, кто был мистером Пиквиком, а кто Дэвидом Копперфилдом. Кто прятал личину Урии Гипа под внешностью обычного гражданина? Да и был ли такой? Впрочем, это не имеет никакого значения, ведь моя история лишь о мисс Хэвишем и, конечно же, Буське — моей когда-то лучшей подруге.
   С чего бы начать? Как говорил один литературный персонаж, начало рассказа всегда загадочно. В смысле сам рассказчик не знает, о чем вести речь, о чем поведать в первую очередь? Вот и я в затруднении. Следует ли мне описать себя и своих родителей и объяснить, как и почему мы переехали в тот «железнодорожный» дом? Или же рассказать именно о доме, потому как он хранил не только всех живших в нем людей, но и впитывал их секреты, радости, печали и конечно же, мечты. А уже потом, после описания декораций, плавно перейти к одушевленным героям? Хорошо бы так сделать: логично и последовательно, но боюсь, мое повествование будет слегка спутано, и я буду перескакивать от дома к мужу мисс Хэвишем, от грязелечебницы к Буськиной маме, от книг к моим собственным родителям. Что ж, в любом случае попытаюсь вспомнить всё, что было, ведь почему-то история мисс Хэвишем и Буськи щекочет мою память и требует, чтобы я рассказала её. Поэтому начинаю.
   Представьте себе центр небольшого города, железнодорожный вокзал, локомотивное депо и два парка — Северный и Южный. В общем — довольно большой транспортный узел, выросший когда-то на месте обычной провинциальной станции. Этот громыхающий, шумный монстр требовал ежеминутного пригляда, ухода и, конечно же, человеческого внимания и контроля, без которого он был ничем, просто дорогостоящей грудой металла, бесполезной железякой. Сколько народа трудилось тогда на «железке»? Не знаю. Можно было бы пойти в архив и посмотреть штатное расписание, но зачем? Зачем тратить время, если можно просто сказать: много. Меньше, чем на «закрытом» заводе, на котором работали мои родители, но больше, чем на швейной фабрике. Много. И всем эти людям нужно было где-то жить, поэтому своих, «железнодорожных» домов в городе было несколько. В одном из них и жила моя подруга Буська, ее родители, моя семья и та самая мисс Хэвишем. Дом этот был бы идеальным местом, если бы не всепроникающий прогресс. Небольшой особняк построили в начале прошлого века с любовью и архитектурной фантазией. Наверняка там жил начальник станции и какие-нибудь другие городские шишки. Дом был двухэтажный, квартиры в нем поражали высоченными потолками (все жильцы маялись, когда приходила пора обновлять побелку, ни одни козлы не «дотягивались» до потолка), были просторными и уютными. Казалось бы, за драгоценные двенадцать квартир должна идти кровавая, наполненная интригами, борьба, переходящая в драку или даже войну, но этого не происходило.  Лишь те, у кого не было ни малейшего шанса получить другое жильё, желательно в новенькой пятиэтажке, соглашались жить в некогда величественном и престижном доме. А всё дело было, как я уже и сказала, в прогрессе — неумолимом процессе, правящем миром. Почему в середине прошлого века новые железнодорожные пути проложили всего лишь в десятке метров от жилого дома? Кто подписывал проект не дрогнувшей рукой, обрекая жителей на почти постоянные шум, стук и вибрацию? Сейчас это уже не имеет никакого значения, да и тогда не имело, ведь все герои моего повествования поселились в этом доме уже после того, как он из «завидного жениха» превратился чуть ли не в нищего с протянутой в скорбном жесте рукой.
   Герои повествования... С кого начать? В моём рассказе нет второстепенных ролей, и поэтому я снова в затруднении, хоть монетку бросай. Наверное начну с Буськи, а уж потом, когда наши судьбы переплетутся, буду перескакивать с её семьи к собственной и обратно. Решено. Буська. На самом деле её звали Катя, Екатерина. Откуда появилось это смешное прозвище, прилипшее к подруге так, что даже учителя её называли непонятной кличкой? Чего уж говорить об остальных! Все и забыли, как на самом деле зовут девочку. И лишь задушевная Буськина подруга — пожилая библиотекарша — упорно звала её Катенькой. Сама Буська говорила мне, что так она сама себя назвала в честь кошки, когда-то жившей в их квартире. Впрочем, Буськина мама — женщина помешанная на чистоте и уборке, эту версию категорически отрицала, говоря, что она ни в жисть не потерпела бы негигиеничное существо рядом с собой (на это ехидная Буська шёпотом замечала: «Но папу же ты из дома не гонишь!»), а посему никакой кошки и быть не могло! И почему Буська решила назвать себя именно так — никому не известно. Также было абсолютно непонятно, почему все окружающие, словно заколдованные неведомой силой, послушно подхватили прозвище, и имя Катя никогда даже не пыталось сорваться с их уст. Я могла бы придумать что-нибудь, волшебное или реалистичное, но зачем? В любом рассказе должна оставаться неразгаданная загадка, вот пусть прозвище подруги ею и будет!
   Буська была единственным ребёнком в семье. Её папа работал на железной дороге (именно поэтому им и дали квартиру в этом доме) каким-то слесарем, я точно не помню, что он делал и как называлась его должность. Был он вечно грязный и вечно слегка поддатый. Вдребезги пьяным (так любила говорить моя бабушка) он бывал редко, но каждый день слегка употреблял, находя для этого весьма серьёзный повод (день прожит, вот тебе и повод! а уж если аванс дали или получку, или шабашку удалось срубить, тут уж сам Бог велел принять на грудь). Хорошо помню, как Буськин папа — счастливый и довольный, окутанный лёгкой водочной вонью, вечером появлялся во дворе, угощал всех детей конфетами или ласковыми словами и медленно шёл на Голгофу к своему Понтию Пилату, так он сам любил говорить, имея в виду, конечно же, Буськину маму, которая имела обыкновение орать на него так, что перекрикивала даже стук проходящих мимо поездов. «Чёрт! Скотина! Урод!» — каждый вечер неслось из чистой, вымытой до звенящего хруста квартиры. «Снова грязный! Я ведь тебе, козлине, утром свежую робу выдавала!» «Была, да сплыла чистая робушка!» — отбрехивался Буськин отец и, внезапно осерчав, сам начинал скандалить: «Снова полы вылизывала! А ужин где?» «На, жри, свинья!» — доносился ответ, и в Буськиной квартире ненадолго воцарялась тишина. Я поначалу вздрагивала от этих непривычных мне воплей, ведь в моей семье скандалов не было. Самое худшее, чем могли наказать меня, да и самих себя родители — было тяжёлое, неприязненное молчание, висевшее в воздухе плотным, отвратно воняющим облаком. Я не выносила это состояние и плакала, просила прощения, даже если и не считала себя виноватой, и пыталась помирить родителей. К счастью, ссоры в нашей семье были редки, и каждая запоминалась надолго, оставляя в душе едкий, болезненный след. Потому-то меня и пугали регулярные скандалы в Буськином не благородном семействе. Мне казалось, что после такого жить абсолютно невозможно. Но, к моему удивлению, Буська лишь неприязненно морщилась, слыша грубые, иногда даже грязные слова. «Как же ты домой пойдёшь?» — поначалу удивлялась я, а Буська, недоумённо на меня глядя, спрашивала, о чём это я. «Ногами пойду. Обыкновенно». «Но родители же поругались!» «Они каждый вечер ругаются», — вздыхала Буська и добавляла, что она к этому уже привыкла. «Мама сейчас отца в ванну загонит, а сама потом будет его робу стирать до полуночи. Утром они всё забудут, а вечером всё повторится», — усмехалась Буська и меняла тему неприятного разговора. «Пойдём покажу, какое мне мама платье купила! Нет, постой, ты «451 градус по Фаренгейту» дочитала? Когда мне дашь?» В этих двух вопросах и была вся Буська: она обожала красивые вещи и книги. Нет, исправлюсь: подруга обожала книги и красивые вещи. Если бы некий волшебник предложил ей выбор: или любые платья, или любые книги по первой же просьбе, Буська несомненно выбрала бы второе. «Когда вырасту и начну зарабатывать, первым делом куплю себе полное собрание сочинений Диккенса! Как у вас!» — однажды неосторожно выпалила Буська в присутствии своей мамы и получила гневный, но, что самое мерзкое, презрительный ответ: «Ишь, учёная выискалась! Фу-ты ну-ты, какая у меня дочка умная! Ты сначала зарабатывать научись, сопля! Посмотрю я как ты в этом самом Диккенсоне в этих книжках на улицу выйдешь!» А вот в этом уже была вся Буськина мама. Кроме маниакального желания вымыть, вычистить и выстирать всё, что под руки попадётся, Буськина мама обожала деньги. И, что важнее, они тоже липли к ней, как грязь, с которой она и работала. «Я ложу грязи!» — гордо заявляла Буськина мать новым знакомым. «Кладу», — шёпотом поправляла мать Буська, но та лишь отмахивалась. «Какая разница! Ложу, кладу! Главное, дело! Так вот, грязи ложить можно по-разному. Тяп-ляп, туда, куда надо пожиже, куда не надо погуще, да ещё и рявкнуть на больного можно. Не так лёг, ногой дёрнул, простынь испачкал, стирай тут за тобой! А кому ж такое понравится? А? Правильно! Все мы неженки, все доброе слово любим! А раз так, а купи это моё доброе слово! Зарплата у меня копеечная, вон, соплячке моей сапоги не справишь за эту зарплату! Где деньги брать? Крутись, мать, как можешь! Нет, это всё я, конечно, не говорю, но больной ужо умный, понимающий стал. Рупчик мне в карман сунет и стоит довольный, лыбится. И мне хорошо, и ему отлично. Я ж и грязи тогда ложу туда, куда надо и как надо, и улыбаюсь и спрашиваю, не кружится ли голова. Этот, как его, сервис, вот! С одного рупчик, с другого, а некоторые и с трёшником не брезгуют расстаться! Вот Буське и сапоги, и платье! Девка-то у меня справная, красивая, как такую не одевать? А?» Все эти сомнительного качества откровения Буськина мама вываливала на любого, кто желал или не желал её слушать. Обвини её кто во взяточничестве или подлости, она удивилась бы. Это тут при чём? Каждый крутится как может! Если государство ей сотню в месяц платит, на что ей жить? Купить сапоги и месяц святым духом питаться? Нет, нет, она в своём праве. А что до больных, так каждый знает, что лечение — штука затратная. А нет денег или рупчик на себя жалко, так лежи дома, стони себе потихоньку или сам на целебное озеро езжай, сам грязи на себя намазывай. Никто же не неволит! Так искренне считала Буськина мама и никогда не делала секрета из своего материального положения: муж прилично зарабатывает, но попивает, а это огромная брешь в бюджете. Вот и остаются «грязевые» рупчики, да проданные трусы и майки. Эту часть дохода Буськина мать любила ещё больше. Как я сейчас понимаю, в её душе жил кровопивец-барыга, и доживи Буськина мать до времени царствования развитого капитализма, не миновать бы ей почётной строчки в списке самых богатых людей страны. Но я забегаю вперёд. Сильно вперёд. Спешу вернуться к тому времени, когда рупчик был вполне ощутимой в кармане купюрой, а в городскую грязелечебницу приезжали на лечение жители ГДР. Помните, была такая страна? То ли у наших и у немцев была договоренность в плане лечения, то ли просто интуристам нравилось у нас бывать, этого я не знаю, как и не известна мне причина по которой зарубежные друзья везли сюда приличного размера сумки лишь с нижним бельём из качественного хлопка, да ещё и украшенные «пошлыми розочками» нежных оттенков розового и зелёного. Одним словом — мечта! Понятно, что везли дефицит, но почему именно трусы и майки, я не знаю, может быть все немецкие больные работали на трикотажной фабрике? День, когда в грязелечебницу входила «шпрехающая» толпа, обременённая болезнями и яркими пакетами, был праздником для всего учреждения, ибо, как вы уже наверняка поняли, иностранные больные вместо рупчиков одаривали работниц трусами и майками, что, в пересчёте на деньги, являлось щедростью, до которой ни одна трёшка допрыгнуть не могла. Вечером, подводя итоги «грязной» работы, Буськина мама и её коллеги деловито обменивались трикотажем (размер-то не выберешь, не скажешь, дай мне больше или меньше! знай, улыбайся, да грязью больного мазюкай от души, чтобы и расщедрился он тоже от души!), а уже позже, дома, бойко, лишь слегка труся и опасаясь, торговали дефицитом. Буськина мать знала всех спекулянтов и торгашей города, поэтому подруга всегда была одета во всё лучшее, что можно было купить за деньги в нашей провинции. Завидовала ли я ей? Конечно! Мои родители, как я уже сказала, работали на «закрытом» заводе, в магазине которого можно было изредка купить платье, туфли или куртку. Изредка и не дорого, и когда появлялась возможность, родители меня радовали красивыми вещами. А вот «кормить» спекулянтов они не собирались, и, как я не ныла, мама ни разу не пошла к Буськиной маме за дефицитными полотенцами, купальником или косметикой. А я, в отличии от подруги, не раздумывая променяла бы всю нашу библиотеку на платья, пальто, сапоги, туфли, губную помаду и бюстгальтеры, то есть на все те недоступные материальные блага, которые я видела в толстенном, импортном каталоге у одной из моих одноклассниц. Была ли я помешана на вещах? Не больше, чем обычная девчонка. И вообще, мне кажется, моя тяга к красивой одежде и косметике была компенсацией маминого к ним равнодушия. Хотя мама тогда была очень стройна и красива, на свою внешность она почти не обращала внимания, одета была небрежно, говоря, что если уж кто-то собрался встречать её по одёжке, то ей с такими личностями не по пути. «Папа меня любит именно такой! Мне этого вполне достаточно!» — говорила моя мама. И это было чистой правдой. Родители очень любили и любят друг друга и, как это ни странно, это их чувство помешало мне создать свою семью (если коротко, я не соглашалась на компромиссы, мне нужна была такая же всепоглощающая любовь, которая окутывала жизнь мамы и папы, а она, как известно, крайне редко случается; впрочем, не об этом мой рассказ).
   Что ж, вот так я плавно и перехожу к описанию своей семьи. Родители обожали книги. Но это была страсть не коллекционеров, а запойных читателей, дня не проживавших без печатной страницы (скорее, главы или даже целой книги). Сколько себя помню, вечерами в нашем доме всегда было очень тихо. Мы читали книги. Лишь иногда мама, папа или я, не в силах сдерживать восторг, восклицали: «Послушайте, как здорово сказано!» И вслух прочитывали абзац или даже страницу. Мама обожала классику, папа был «всеяден», а я в то время признавала только фантастику и была помешана на полётах в космос, перемещениях во времени и прочих фантазиях, некоторые из которых сейчас воплотились в жизнь и стали нам привычны и обыденны. Книг у нас было очень много. Добывались они по-разному: покупались в магазинах, у знакомых, у букинистов, у тех, кто распродавал библиотеки за ненужностью и у... спекулянтов. Наплевав на свои строгие принципы не общения со спекулянтами, мама и папа могли отвалить за желанный экземпляр червонец, а то и рублей пятнадцать, оправдываясь тем, что это вклад в бессмертную душу, для которой ничего не жалко! Вот так я и познакомилась в политикой двойных стандартов, которая так распространена в нашем мире. Да что там распространена! Наш мир и построен на этой политике! Впрочем, не о ней речь, а о моей семье. Наверное, нет обязательно нужно рассказать, как так вышло, что мы поселились в «железнодорожном» доме, хотя мои родители не имели к «железке» ни малейшего отношения. Всё дело было в том, что маму и папу — очень знающих, опытных инженеров, переманил недавно построенный в небольшом городе завод, пообещав им трёхкомнатную квартиру (а жили мы в двухкомнатной) в новом доме. Родители не долго думали, ведь мы жили в крохотной квартирке, места в которой было очень мало, и мы, по меткому слову мамы, ютились, а уж книги совсем некуда было ставить. Поэтому, получив столь выгодное предложение, как просторная квартира и хорошая зарплата, мама и папа, не слушая мои жалобные вопли (все дети боятся перемен, я не была исключением), вернее, уговаривая и утешая меня банальными словами о том, что мне понравится жизнь в новом городе, и я обязательно найду других подруг, собрались и переехали, как оказалось, в никуда. Многоквартирный дом ещё не был сдан, отдел кадров и главный инженер (он и был главным демоном-искусителем, уговорившим родителей) разводили руками и папе пришлось очень быстро искать для всех нас квартиру (как вы уже прекрасно поняли, она нашлась в описываемом доме; сдала нам просторное жильё «железнодорожная» вдова, переехавшая жить к дочке). Как так всё нескладно получилось, я до сих пор не могу понять, ведь родители мои всегда были очень умны, опытны, практичны и абсолютно не наивны! Видимо кому-то на Земле или в Небе было угодно, чтобы наша семья целый год прожила в старом доме, чтобы я познакомилась и подружилась с Буськой, чтобы новая моя подруга влюбилась в творчество Диккенса и раздала почти всему двору точные литературные прозвища.


   Нужно сказать, что глаз у Буськи был острее некуда и людскую сущность она видела также ясно, как я сейчас вижу свою красиво-наряженную ёлку (тут бы мне и перейти к мисс Хэвишем, очень уж удобная ниточка к ней ведёт, но неохотно (очень уж хочется плавно связать мою новогоднюю ёлку и ту, искусственную, стоявшую в окне второго этажа «железнодорожного» дома) признаюсь, мне нужно ещё кое-то рассказать о Буське и её маме; я же предупреждала, что буду «скакать» по повествованию, помните?). «Быть тебе, Буся, следователем по особо важным делам!» — часто смеялась моя мама, когда подруга замечала мелкую деталь и делала из неё «слоновьи», но, что самое интересное, верные выводы. «Шерлок Холмс! Так тебя следует называть!» — поддерживал маму мой папа и ехидно спрашивал, не подрабатывает ли Буська частным детективом. А если и так, сколько берёт за раскрытое дело. «Полное собрание сочинений Диккенса!» — тут же выпаливала Буська и жадно поджимала губы. Почему именно этот писатель так впечатлил её? Почему его романы она читала и перечитывала снова и снова, а потом могла разговаривать со мной исключительно цитатами из них, говоря, что Диккенс знал верное слово для каждого жизненного момента? Сама Буська говорит, что когда она увидела, как мы выгружаем из грузовика стопки книг, произошло чудо: она сразу же обратила внимание на тёмно-зелёные тома. Они притянули её глаз, читательское чутьё и интуицию, а когда Буськина мама презрительно сказала: «Фу! Книжек-то навезли! Раззявы!», ненависть чернее чёрного всколыхнулась в Буськиной душе. Позже она винила себя за тот всплеск эмоций, говоря, что вполне возможно, он и явился тем самым мелким камешком, который, падая, увлекает за собой смертельный камнепад. Я сомневаюсь в этом, хотя всё может быть. Впрочем, я снова перепрыгнула к событиям, до которых ещё многое нужно успеть рассказать.
   Как вы уже поняли, Буськина мама к читательскому рвению дочери относилась крайне отрицательно. «Чего они дают, книжки-то? Только глаза портишь! Можно ведь делом заняться! Вон, как соседка со второго этажа, блаженная эта баба, чуть ли не сумасшедшая! Сидит у окошка, вышивает, а денежки-то кап-кап-кап! Надомницам, говорят, хорошо платят! Вот ты и училась бы ремеслу! Чтобы в старости и самой икорку (да не кабачковую, не строй из себя дурочку!) с маслицем на хлебушек намазывать, и мамку с батькой радовать!» — так часто говорила Буськина мама, у которой, по утверждению уже моей мамы, с головой было не всё в порядке. Нет, не думаю. Просто наши с Буськой семьи слишком различались, потому и не понимали друг друга. Надо сказать, что один случай немного примирил Буську с её мамой. После этого Буськина мать и к моей стала мягче относиться, даже подарила нам на 8 Марта польский карандаш для глаз и польскую же губную помаду. Царское поздравление по тем временам! Помню свой необузданный восторг, когда я впервые оттенила свои глаза ярко-голубым перламутром, а губы накрасила бледно-розовым. Но я снова отвлеклась. В общем, как-то раз, когда Буська свалилась с гриппом, она упросила мать сходить в библиотеку, чтобы обменять книги. Мамка долго отбрехивалась, говоря, пусть Буська лучше телевизор посмотрит или поучится вышивать (заработанные надомническим трудом деньги не давали покоя), но подруга мать переупрямила и та, вздыхая, поплелась в нашу библиотеку, в которой, конечно же, прекрасно знали и Буську, и меня, и моих родителей. «Вы Катенькина мама?» — обрадовалась Нина Алексеевна, знавшая и любившая всех преданных поклонников напечатанных историй. «Очень, очень рада с вами познакомиться! А почему сама Катя не пришла? Что-то случилось?» Узнав, что Буська болеет, Нина Алексеевна засуетилась, убежала в пахнущие мудростью библиотечные закоулки, а потом вернулась и торжественно положила на стойку новые, абсолютно новые, благоухающие краской, книги. «Вот, специально для Катеньки! Вчера только получили! Пусть прочитает и скажет, понравились ли. Мне очень важно знать её мнение!» Буськину маму чуть родимчик не посетил, так она потом рассказала моей маме. «Ишь ты! Специально для Буськи! Из-под прилавка, можно сказать!» — восхищалась мать, для которой всё, извлечённое из некоего тайного хранилища «не для всех», являлось показателем статуса (тогда это слово было не в ходу), то есть важности, особенности и, что самое главное, блата! Пусть этот блат и был всего лишь в маленькой библиотеке, но он был, и Буська в материных глазах сразу стала немножко другим человеком, которым можно и похвастаться. «Вот такенную кипу книжек прочла за неделю!» — важно рассказывала товаркам Буськина мама и разводила руки широко-широко, привирая словно опытный рыбак-лгун. «Да умные какие! Картинок в них почти нет, представляете!»
   Вот так Буська и получила свою читательскую индульгенцию. С тех пор её мать уже не так презрительно отзывалась о книжках и дуралеях, которые спускают на них все деньги. И Буська даже понадеялась, что и её родители смогут оценить красоту печатного слова, но, весьма предсказуемо, этого не произошло.
   Что ж, почти все главные герои заняли свои места на сцене моего рассказа и осталось лишь поведать о мисс Хэвишем и её Упыре.
   Как я и сказала в начале, Буська переживала «Диккенсовский» период и жадно «проглатывала» том за томом полного собрания сочинений этого удивительного, хотя, на мой взгляд, немного однообразного писателя. Я не могла понять, как слишком выпирающая сентиментальность почти всех романов, почти слащавость, не режет глаз таким опытным читателям, как моя мама и Буська и отказывалась безоговорочно восхищаться игрой слов и тонкостью выражений. Кроме того (я тоже об этом говорила) моё сердце было отдано фантастике и жалостливые истории были мне скучны. «Ты просто не доросла до Диккенса», — смеялась моя мама, а мне становилось обидно. Буська, значит, доросла в свои четырнадцать лет, а я, её одногодка, нет! Что я, убогая или недоразвитая? Мама успокаивала меня, говоря, что каждая книга приходит к человеку в нужное ему время. «Значит, тебе сейчас просто необходим твой обожаемый Шекли и не менее обожаемый Саймак», — говорила мама, и я слегка смирялась с положением вещей.
   Так вот, Буська, очарованная викторианской Англией и персонажами, придуманными великим писателем, своим зорким взором быстро нашла среди наших соседей выдуманных Диккенсом персонажей. Жалко, что я не помню их. Лишь мисс Хэвишем — героиня «Больших надежд» осталась в памяти. В романе она была старой девой, брошенной женихом прямо в день свадьбы. Видимо она сильно спятила (точно не помню, мне этот роман никогда не нравился, я прочитала его лишь один раз), поэтому отказалась снимать свадебное платье и убирать большой праздничный торт со стола. Так она и жила, в атмосфере предательства, тоски и тлена, да ещё и какую-то девчушку взяла на воспитание (вот кошмар!). Вы сейчас наверняка удивитесь и спросите, неужели в ХХ веке могла повториться подобная ситуация с явным сумасшествием, тортом и прочем антураже? Не знаю, может быть, но в случае нашего двора, в случае нашей мисс Хэвишем, вся её странность состояла в том, что празднично наряженная ёлка круглый год стояла в окне квартиры (мисс Хэвишем жила на втором этаже и самая большая комната квартиры могла  «похвастаться» эркером с «французскими» окнами, то есть от пола до потолка), потому-то искусственная ёлка невероятной красоты неизменно притягивала взгляд любого человека, зашедшего в наш двор. Когда я в первый раз увидела это великолепие, глазам не поверила (переезжали мы летом), подумала, что спутала какой-нибудь гигантский фикус (но кто когда украшал фикус ёлочными игрушками и гирляндами?) с наряженной ёлкой, но уже на следующий день, когда мы с Буськой разговаривали как давние и очень хорошие друзья, она ввела меня в курс дела. «Загадочная семейка! Она целыми днями сидит в кресле около этой ёлки и вышивает детские шапки, так мама говорит, а она обычно точно знает, кто чем занят. Ёлка эта наряженная красивейшая, необычная! Я разок к ним колядовать ходила, меня в квартиру запустили, и как-то я так исхитрилась, что быстро к ёлке подбежала. Ох, никогда такую не видела! Слов не хватит, чтобы эту прелесть описать! Наверняка импортная!» «И почему же они её зимой не убрали?» «Они её вообще никогда не убирают! Уже года три как!» — почему-то зловещим шёпотом сказала мне Буська. «И никто не помнит, как эту тётку зовут, зато у мужа её есть жуткое прозвище — Упырь!» У меня мурашки по коже забегали. Вот это семейка живёт в первом подъезде! Как бы беды не было с такими соседями! Буська, насладившись моим страхом (видимо я сильно побледнела), разъяснила: «Он обычный человек, машинист, но знаешь, что непонятно и странно? Именно под его электричку бросаются самоубийцы». «Здесь их так много?» — похолодела я, подумав, что нужно всё рассказать родителям и срочно возвращаться в родной город. «Нет, редко. Чаще под колёса попадают те, кто решил срезать дорогу и перебежать рельсы там, где не полагается. Вот иногда их и сбивают поезда и электрички. И догадываешься, кто в это время находится в кабине? Упырь! Иначе его и не назовёшь! Так весь двор говорит. Проклятый он какой-то!» «Наверняка этому есть научное объяснение», — неуверенно предположила я, но Буська согласилась, сказав, что она над этим очень усердно думает, но пока здравые мысли не освещают эту странную закономерность. «Они просто чудные, ни с кем не дружат и не разговаривают. И ёлка эта ещё непонятная!» — закончила знакомство с соседями Буська и мы не вспоминали о них ровно до тех пор, пока подруга с упоением не прочла «Большие надежды». «Это же мисс Хэвишем!» — обрадованная своей проницательной наблюдательностью воскликнула Буська поздней осенью. «Ну точь-в-точь! Сидит рядом с наряженной ёлкой годами и почти не шевелится!» Наверное вам может показаться грубой эта фраза, но на самом деле Буська не желала никого обидеть или оскорбить. Она просто нашла тонкую, почти незаметную связь, сходство между вымышленным персонажем и нашей соседкой. С тех пор наша семья и Буська только так ту женщину и называли — мисс Хэвишем.
   Забавно получается: я потратила столько времени и слов, чтобы обрисовать мизансцену, и вот теперь, когда я готова перейти к описанию самого действа, вынуждена признаться, что оно будет очень коротким, вполне возможно, не стоящем столь длительной подготовки. Но как бы я рассказала о переменах в Буськиной судьбе без всего вышесказанного? Ведь было бы абсолютно непонятно, как и почему моя подруга оказалась в холодном подъезде в 11 вечера 31 декабря 198... года.
   Как я уже говорила, мы прожили в том доме всего лишь год. Сейчас мне кажется, что он тянулся долго, почти бесконечно. Наверное потому, что для меня всё было новым: город, жильё, подруга, школа. Я словно замерла и очнулась лишь тогда, когда родителям дали обещанную квартиру в новом районе, школу мне снова пришлось сменить (не тратить же на дорогу целый час) и, к моему великому сожалению, с Буськой мы стали видеться реже, чем нам обеим хотелось бы. Мы всё также обожали читать, обменивались книгами и новостями, ходили вместе в кино и кафе, и я до сих пор не могу понять, почему я не замечала перемен, мрачных и зловонных перемен, происходивших в Буськиной жизни. Наверняка это произошло потому, что и в моей жизни кое-что изменилось. Как метко говорят, мне попала вожжа под хвост. В новой школе из тихой, «книжной» девочки я быстро превратилась в бунтующего, неуправляемого подростка. Причина была обидно банальна: мне очень понравился один мой одноклассник — хулиган и двоечник. Чтобы обратить на себя его внимание, я начала курить, дерзить учителям и прогуливать уроки. Надо сказать, что я добилась цели и целых два года трепала нервы родителям и учителям, играя в огромную любовь, свободу и отвагу. Именно это всё и не позволило мне заметить, что моя лучшая подруга стала нервной и грустной, что одежда на ней больше не модная и не чистая. Нет, я не оправдываю себя, прекрасно понимая, насколько была эгоистичной. Но... Такова молодость. Она редко смотрит по сторонам. Наблюдательность и сочувствие — удел зрелости. Так происходило со мной, во всяком случае. Но почему мои родители ничего не заподозрили? А Буська редко стала приходить к нам в гости, да им и со мной проблем хватало. Вот так и получилось, что свою беду моя подруга встретила лицом к лицу. Абсолютно одна. Беда была банальна и слегка предсказуема и называлась «пьянство». Буськин папа как-то стремительно покатился вниз, приходя домой уже не слегка пьяным, а упившимся вдрызг. Скандалы и даже побои (у Буськиной мамы была сильная и тяжёлая рука), конечно же, не помогали. Подруга потом мне рассказывала, что всё это было тяжело, неприятно, но выносимо, а вот когда и мать начала искать утешение в сорокаградусном лекарстве, вот тогда жизнь и стала хуже некуда. «Понимаешь, о том, что алкоголик — всего лишь больной человек, которого нужно лечить любовью и лаской, говорят обычно те, кто с этими больными не сталкивался, не жил бок о бок, не видел этого безумия, этой неуёмной жажды в глазах», — грустно рассказывала мне Буська много позже. «Я пыталась говорить с мамой, до сих пор не понимаю, какой дьявол вселился в её душу, ведь раньше она никогда не напивалась. Да, любила пропустить пару рюмок за праздничным столом, но, как ты наверняка помнишь, её больше заботила чистота скатерти, пола и тарелок, а не пьяное состояние, когда кажется, что весь мир в кармане и можно даже взлететь выше неба. Не знаю, что случилось, но они с отцом начали выпивать почти каждый день. И почему-то я их стала страшно раздражать. Ты не представляешь, сколько всего я выслушала! И маме я жизнь испортила, и родиться не имела права, и жить не должна. Что это было? Что за черти мордовали их языки и души? Не сразу всё это произошло, конечно, но вниз они скатились очень быстро». Буська рассказывала об этом, с трудом сдерживая слёзы, а я ревела, не стесняясь и кляла себя на чём свет стоит. Пока я испытывала судьбу и терпение родителей, придумывая себе любовь до гроба, обиды и несчастья, моя подруга хлебнула самого настоящего горя полную чашу и даже больше. «Почему ты мне ничего не рассказала? Или моим родителям?» — всё-таки спросила я. «Зачем? Что бы вы могли сделать? В профком нажаловаться?» — усмехнулась Буська и рассказала, как изменилась её судьба: «Хорошо помню тот Новый год. Мама расщедрилась, дала мне денег, велела купить продукты и приготовить праздничный стол, чтобы всё было как у людей. Родители тогда ещё работали, их ругали, лишали премий, шабашек совсем не стало, но, к счастью, пока не выгоняли, поэтому мы кое-как сводили концы с концами, хотя пропивали они почти всё. Мама все мои красивые вещи вынесла из дома, все вазы и два сервиза, в общем, дома стало грязно и пусто. Зато бутылок у нас было! Я их мыла и сдавала, на то и кормились, ведь закуска градус крадёт, её много не надо. И вот представь: новогодний вечер, праздник, все радуются и волнуются, ожидая волшебства и гостей, а у нас в квартире пьяный шабаш. Набились в кухню какие-то грязные типы, все пьют, орут, курят, не продохнуть. Я заперлась в своей комнате. Страшно мне не было, а вот противно очень даже, мне же потом всё безобразие отмывать. И вот как-то так получилось, что ближе к ночи, вся эта шваль или заснула, или ушла, только мама с папой сидели за столом и вяло ругались. Я вышла на кухню, чтобы хоть что-нибудь поесть и вот тут началось. Почему-то мой вид вывел родителей из себя, мама просто орала, а отец вдруг схватился за нож. Не представляешь как мне стало страшно! Папа, родной, когда-то любящий и добрый, а глаза чужие — мёртвые, злые, жуткие! И видно по этим глазам, что не человек сейчас мой отец, а демон, решивший полакомиться моей жизнью. Мне бы подумать, сообразить, хотя бы одеться! Мне бы времени хоть немного! Но я дико испугалась и выскочила в подъезд в халате и тапочках, взбежала на второй этаж и затаилась. Отец вышел, выругался, но искать меня не стал, лишь крикнул, что домой я могу не возвращаться, ибо я сволочь неблагодарная». «Почему ты к нам не приехала?» — глупо спросила я и тут же поняла, что сморозила. Буська усмехнулась. «В халате и тапочках? Зимой? А за автобус чем платить? Носовым платком? Нет, я решила дождаться, когда они лягут спать, вернуться в квартиру и думать, что делать дальше. Батарея в подъезде грела слабо, мне было холодно, но никакого иного выхода не было. Я села на корточки, прислонилась к батарее и приготовилась к долгому ожиданию. Но вот тут и произошло чудо! Кто выносит мусор в 11 вечера 31 декабря? Есть такие чудики? Нет? Да! Мисс Хэвишем решила избавиться от всего старого и ненужного и вышла из квартиры с мусорным ведром. «Ты простудишься», — спокойно сказала она мне и прошла мимо. Расстроилась ли я? Нет, я была в таком состоянии, таком убитом состоянии, в котором всякая надежда уже угасла. Я не ожидала помощи, но всё равно мне стало горько от того, что я никому на свете не нужна. Страшнейшее осознание, более лютого ужаса не придумать. Я разревелась, но тихонько, бессильно. Хлопнула дверь подъезда и показалась мисс Хэвишем с пустым ведром. «Ты простудишься», — повторила она, наклонилась, взяла меня за руку и легонько потянула. «Пойдём, котлеты стынут». Это было сказано настолько просто и обыденно, что я не выдержала и заревела во всё горло. Мисс Хэвишем деловито спросила, есть ли у меня носовой платок и не собираюсь ли я слечь с ангиной уже завтра. «А если хочешь встретить Новый год прилично и провести его прилично, пойдём к нам», — строго велела мне соседка и почти втащила в свою квартиру».


   Тут я снова прерву свои воспоминания и скажу, что Буська, конечно же, говорила мне как зовут и соседку, и её мужа. Но, что очень странно, я напрочь забыла их имена, поэтому, к моему сожалению, буду продолжать называть их мисс Хэвишем и Упырь (хотя это не красиво и не справедливо). Но где она, справедливость? Хороший вопрос! Если найдёте ответ, дайте знать, а я пока продолжу Буськин рассказ.
   «Буся будет жить у нас», — так сказала мисс Хэвишем, когда запихнула меня в комнату, где стоял празднично накрытый стол, а та самая наряженная ёлка переливалась огоньками невероятной красоты. «Завтра сходишь с ней, пусть соберёт вещи и документы», — велела мисс Хэвишем мужу, а у того, да и у меня тоже брови сошлись с волосами от изумления. «Что сегодня вытворили родители? Из дома выгнали?» — также спокойно, почти безразлично спросила соседка. Тогда я не знала, что она всегда так разговаривает, но также я не имела ни малейшего понятия о том, что она невероятно рада, что ждала подобного случая (то есть подобного моему вынужденному бегству из дома), подобной лютой встряски очень долго, что их семейную с Упырём жизнь залепила тина, тянущая ко дну, высасывающая радость. И имя той тине было — покой. Знаешь, я лишь тогда поняла, почему ищут бури, почему радуются преградам и даже несчастьям. Потому что они заставляют шевелиться, действовать. Потому что человек жив лишь тогда, когда преодолевает что-то, преодолевает самого себя. Скажешь, так это все знают! Вся мировая литература об этом! Так и есть. Но то книги, а это жизнь. И вот в ней я никогда не видела, к чему приводит спокойная рутина. И мисс Хэвишем, и её муж тонули в этой тишине, а тут явилась я, и они воспользовались случаем, чтобы спасти и меня, и себя».
   Я хотела было поспорить с Буськой, её теория была мне не по сердцу, кроме того я не могла понять, как согласуются неожиданные смерти под колёсами со скукой и рутиной, но меня другой вопрос больше интересовал: «А ёлка у неё почему круглый год стояла? Ты узнала?» «Ёлку она купила за такие страшенные, огромные деньги у знакомой, чей муж работал в «Совтрансавто» и постоянно привозил разные диковины, что мисс Хэвишем было просто жаль, что такая дорогая во всех смыслах красота будет целый год пылиться в коробке, потому-то она и отказывалась её прятать, говоря, что всем приятно смотреть на такую неземную прелесть! И ведь она была абсолютно права! Помнишь, как мы с удовольствием рассматривали наряженное чудо?»
   Конечно же я это помнила! И даже вздохнула тоскливо, мысленно увидев те времена, которые уже настолько далеки, что уже и подробности не припомнишь. «Но что было дальше? Ты действительно переселилась на второй этаж?» «Да, соседка не наврала. На следующий день мы сходили к нам, я быстро собрала вещи, их было мало, нашла своё свидетельство о рождении и домовую книгу, а вечером, когда родители слегка пришли в себя, я и мисс Хэвишем с мужем снова посетили нашу квартиру, и соседи спокойно поговорили с родителями, сказав, что Буся больше не будет мешать их посиделкам, и что все заботы обо мне они берут на себя. Возмущалась ли мама? Конечно! Она на несколько минут вспомнила, что я её родная дочь и что не следует мне при родной матери идти в услужение к двум упырям. Мисс Хэвишем выслушала маму, кивнула и сказала, что в любое время дня Буся, я то есть, прибежит по первому же зову, если этот зов будет оправдан и действительно необходим. Потом меня отправили в моё новое жильё, а Упырь — он был очень крупным, сильным человеком, если ты помнишь, — уже несколько иначе поговорил с родителями. Конечно же это было дико, и я до сих пор не понимаю, как я согласилась жить у чужих людей. Видимо всё произошло достаточно легко потому, что я лишь поднялась на один этаж, сменила грязную, прокуренную комнату на чистую и опрятную и вечерами могла учить уроки и помогать мисс Хэвишем вышивать утят на детских шапках, не боясь услышать грубое слово, окрик или, что хуже, приказа идти добывать пойло. Всё было очень странно, не по-настоящему, ведь к родителям я приходила каждый день, убиралась немного, что-то могла приготовить и, конечно же, выслушать их пьяные признания в любви. Мама часто вспоминала, как она покупала мне дорогие вещи, как холила и лелеяла меня, а я, мерзавка, в ответ на всё это, сбежала из дома к какой-то странной бабе и взрослому мужику. Тут у мамы разыгрывалась грязнейшая фантазия, и она мне говорила такие слова, которые я не хочу и не буду вспоминать. Я часто думаю, предала ли я их? И да, и нет. Правильно ли я поступила? И да, и нет... Ты наверняка осуждаешь меня», — вдруг сказала Буська и сурово на меня посмотрела. Я смутилась. Действительно, в моей душе уже поднялась волна негодования. Как можно променять родителей на чужих людей? Это же абсолютно невозможно, неправильно! «Не суди меня, просто постарайся понять», — вздохнула Буська и продолжила: «Мисс Хэвишем никогда не препятствовала моим визитам в мой первый дом. Волновалась ли она? Переживала ли, опасаясь, что отец снова может схватиться за нож? Да, я видела с каким облегчением она смотрела на меня, когда я входила в квартиру. Ты спросишь, а что же её муж? Ты знаешь, он тоже ухватился за меня, как утопающий за соломинку. Потом он мне признался, что моё появление, я потом и рождение моих детей, словно дали ему право на жизнь, очистив его от подозрений в убийстве тех самых бедолаг, решивших свести счёты с жизнью именно на рельсах, именно под колёсами электрички или поезда». «Ты нашла этим смертям логическое объяснение? Помнишь, мы говорили об этом?» «Что такое логика? Мне кажется, что моих названых родителей просто пытались свести с ума лишь потому, что они были очень хорошими людьми». «Были? Они умерли?» Мне почему-то стало горько, что мисс Хэвишем уже нет на этой земле. «Были и есть. Я же к ним приехала, и детей в гости к бабушке и дедушке привезла!» «К бабушке и дедушке?» — я окончательно запуталась, не понимая, о ком речь. «Моих родителей, настоящих родителей, уже давно нет в живых. Напились какой-то дряни и умерли. Я тогда уже в институте училась, приехала лишь на похороны. Всё устроили мои новые мама и папа, так я их стала называть. Скажешь, это жестоко и бесчеловечно? Я горевала, очень. Ведь я постаралась вспоминать лишь самое лучшее, что происходило в моей семье и хоронила я не спившихся родителей, а тех, из прошлого — любящих и заботливых».
   Буська умолкла, видимо эта исповедь далась ей с трудом, что удивило меня, ведь столько лет прошло. Мы уже совсем другие люди, взрослые, опытные, наверняка уже перешедшие через экватор своей жизни.
   «Не осуждай и не суди меня, очень тебя прошу!» — сказала мне напоследок моя когда-то лучшая подруга, и мы попрощались. Увидимся ли мы ещё когда-нибудь? Узнаю ли я подробнее, как жила Буська в новой семье, где она сейчас работает и кто её муж? Вдруг я поняла, что наша случайная встреча была Буське необходима, она словно исповедовалась мне, пытаясь снять с души тяжесть и сомнения в правильности самой жизни, потому-то она и не стала отвечать на мои привычные и обязательные вопросы о себе и своей семье. Что ж, она свою душу вроде бы очистила, но теперь я, не в силах держать эту ношу в себе, побежала в гости к своим благополучным, «книжным» родителям, чтобы пересказать возмутительную Буськину историю и, не скрою, я действительно собиралась это сделать — осудить подругу. Я представила, как сейчас ворвусь в уютную квартиру, знакомую мне до каждой трещинки на потолке и завитка на обоях, что мама тут же сварит кофе, а папа вытащит из холодильника масло, чтобы оно немного подтаяло и ровным, красивым слоем легло на сдобную булочку, которая всегда водится в доме лишь потому, что я очень люблю такие булочки, и моего прихода здесь ждут каждый день. Я всё это настолько ясно себе представила и заранее обрадовалась, как вдруг мой нос уловил отголосок винного перегара (наверняка от прохожего, на которого я и внимания-то не обратила), и тут же я почему-то ясно увидела перед собой картину, описанную Буськой: пьяные родители, вонь, бардак и грязь. И девчушка, пытающаяся с этим хоть как-то бороться. Я вспомнила юность, свои закидоны, кротость, с которой родители их терпели, их любовь и до сих пор непонятную мне мудрость... Я всё это вспомнила, остановилась, перевела дух и пошла медленнее, чтобы история мисс Хэвишем и Буськи слегка остыла, потеряла моё негодование и стала... подлинной? Ясной? Не знаю...
©Оксана Нарейко