Оркестр и Ударник

Настоящий музыкант играет так, чтобы все поняли, что он хочет этим сказать.
Пианист может даже вызвать такси и заказать картофель фри, не отрываясь от рояля!
Флейтист умеет объясниться в любви, не вынимая изо рта флейту...
И только барабанщику тяжело, одиноко долбит в углу и молчит...

И тогда дирижёр, старый мудрый человек, поднял руку и остановил музыку. Он повернулся к ударнику, сидевшему в своём углу, и медленно, очень выразительно, сказал ему:
— Миша! Иди, отдохни! Мы пока сыграем без тебя... Иди, покури!
— Так я не курю...
— Зато, я скоро начну! От твоих импровизаций.

Тот с шумом спросил:
— Как вы будете играть без своего лучшего музыканта?!
— Первое время будет тяжело... но потом привыкнем!

Оркестр затих. Миша, бледный, с двумя палочками в одной руке, беспомощно посмотрел на дирижёра, потом на коллег. Никто не смотрел ему в глаза.
Гобоист изучал свой трость, виолончелистка настраивала струну, издававшую тонкий, жалобный звук.

Он молча встал, поставил палочки на тарелку, которая зазвенела одиноким, виноватым «дзинь», и вышел из зала. Дверь за ним закрылась с тихим, но чётким щелчком.

В коридоре было пусто и гулко. Звук его шагов отдавался эхом, как одиночные, неуверенные удары большого барабана в пустом пространстве. Он подошёл к кулеру, налил стакан воды, но пить не мог. Рука дрожала! Стоял и просто смотрел, как пузырьки воздуха поднимаются со дна.

А в зале дирижёр вздохнул, снял очки и протёр их.
— Ну что, коллеги, — сказал он тихо, без обычной повелительности. — Давайте с такта сто двенадцатого. Без ударных… Только мелодия.

Они заиграли. Это было странно. Чисто, прозрачно, как акварельный рисунок. Скрипки пели, духовые вели свою линию. Но музыке не хватало  фундамента, того самого ритма, который, как биение сердца, держал всё это великолепие вместе. Музыка висела в воздухе, красивая, но невесомая. Ей не на что было опереться, негде было укрыться перед кульминацией. Попытка сыграть красиво провалилась — звук был громким, но плоским, как стена без каркаса.

Дирижёр махнул рукой, остановив их снова.
Тишина повисла тяжёлым, неудобным полотном.

И тут контрабасист, самый массивный и молчаливый человек в оркестре, глухим басом произнёс:
— Иван Петрович, а как же пульс? Без пульса — это не музыка, а... разрежённый воздух!
Флейтистка, та самая, что «умела объясняться в любви», добавила грустно:
— Моя мелодия теперь летит в никуда. Ей не от чего оттолкнуться. Как будто я признаюсь в любви в безвоздушном пространстве.
Даже пианист, мастер всевозможных заказов, развёл руками:
— Без ритмической сетки мой пассаж звучит как бред сумасшедшего. Никто не поймёт.
— Я не слышу здесь души, я слышу только ноты…

Дирижёр стоял, глядя в партитуру. Он понял свою ошибку. Он не просто убрал барабанщика. Он вынул каркас из здания и удивлялся, почему стены шатаются.

В это время Миша в коридоре прислонился лбом к холодному стеклу окна. С улицы доносился городской шум — чёткий, грубый, полный ритма: стук каблуков, рёв моторов, отдалённые гудки. Это был огромный, живой барабанный бой.

А он стоял в углу и бился головой о стену!...
— Отлично! — услышал это послание дирижер. — 120 ударов в минуту... Прекрасно держит ритм. Даже немного ускоряется!

Дверь в зал скрипнула. На пороге стоял дирижёр.
— Миша, — сказал он без предисловий. — Успокоился? Может, пора вернуться в Искусство? Начнём с первой цифры!

Палочка взметнулась вверх.
И зазвучала музыка. Сначала тихо, осторожно. И тогда Миша вступил. Не громовой дробью, не одиночным ударом. Он провёл палочками по краю малого барабана — лёгкий, шелестящий звук, как ветер, как предчувствие.
И в этот момент все поняли.
Он не просто долбит. Он дышал за весь оркестр. Он давал пространство для взлёта и точку для приземления. Его тарелки вскрикивали от восторга в кульминациях, а большой барабан отбивал судьбоносные шаги. Это была не его партия. Это был фундамент, на котором теперь уверенно стояло всё здание симфонии.

Когда последний аккорд растаял в тишине, дирижёр опустил руки и, не оборачиваясь к оркестру, сказал так, что слышали все:
— Вот видите. Теперь картофель фри будет доставлен точно по адресу. А признание в любви... будет услышано.
И добавил, уже обернувшись к ударной установке с едва заметной улыбкой:
— Спасибо, Миша! С возвращением в живую музыку!